Тень у престола

      Ларис любил наблюдать за людьми.       Любил разбирать их на мелкие несуразные части — не ножом, не клинком, только пронзительным взглядом. Улавливать мелочи, подмечать движения рук и слова, которые они выбирают… И те, которые умалчивают.       Чем мельче, чем ущербнее человек, тем интереснее его лесенка. А люди всё карабкаются по ней, не осознавая, что та приведет только к смерти. Лезут, будто шальные. Бегут, бегут, бегут. Что-то хватают, что-то грызут, не боятся, что скоро подавятся.       Вот, например, капитан самых пропащих ворот. Солдаты его признают, боятся и уважают. Он крадет, не гнушаясь богов и септонов. Берет там, где можно, но не спешит совать руку в пасть рассерженным львам. Хорошее мастерство… Наверное, из детства ему досталось. Образованный папенька с маменькой, зажиточная семья.       Ах, нет.       Капитан начинал со смрадных ям, куда лишь отребье сливают. И так высоко взобрался. Это уже интересно, непросто. Любопытно настолько, что Ларис приглядывается к мальчишке уже давно. Значит, хватка у него есть. Значит, она когда-то может сомкнуться не там, где нужно. Значит… Загадку подонка стоило разгадать. Когда если не сейчас? Пока шакалы вокруг точат зубы…       Ларис прикрыл глаза, перебирая в уме скользкие нити. Они всё путались, и никак не сплетались в единую.       Солдаты не любят выблядков, но этого терпят и уважают. И глаза у него… Глаза, каких не должно быть у обычного крысиного сброда. Фиалковые глаза.       Редкость. Подозрительная редкость. И черты лица… Не благородные, нет. Уличная жесткость, суровая загрубелость, в этих чертах слишком много того, что выковывается злобой, шлифуется жгучим голодом. Но есть в нем и другое. Чистота линий, которые не скрыть грязью, в нём читается черная кровь.       Рой. Ройнар. Ройнар Уотерс.       Откуда же вылез этот ублюдок? Рано или же поздно Ларис расколет эту проклятую скорлупу и разгадает его.

***

      Ларис Стронг умел слушать.       Он сидел в своём тёмном логове, перебирая мысли, как торговец монеты, медленно и без спешки. Спешка — лишь портит доход. После глядел на женщину, что пришла с ним поторговаться. Но выторгует ли что? До неё была сотня таких же.       Лицо у неё было тонкое, чуть осунувшееся. Усталое. Не от бессонницы — от жизни среди гнилья и отходов.       Руки. Ларис всегда начинал осмотр с запястьей и рук. Широкие ладони, сильные пальцы, кое-где потрескавшаяся кожа. Работала. Не прятала руки, не скрывала их в рукавах, а значит, и не стыдилась. Похвально.       Губы. Сухие. Едва поджаты. Не в угоду приличию, а чтобы не показать лишнего. На губах у женщин часто отражается больше, чем они сами хотят кому-то сказать. Не глупая.       Глаза. Опущенны в пол, но не в страхе. Скорее в мучительном ожидании. Готовая ко всему.       Ларис медленно наклонил голову, задержав взгляд на линии её челюсти. Сжата. Ну, и пусть, в такое время это почти что достойно.       Он отхлебнул отвара, что уймет его вечную боль, из серебряной чаши и медленно взялся обнажать чужое нутро. Слой за слоем, кусочек идет за кусочком. Спокойно, степенно, медленно, пока не прознает всё.       Ларис считал себя лишь сдержанным наблюдателем. Он не слушал — изучал с мягкой, радушной улыбкой. Паук не пугает муху, пока не поймает её.       Алланис. Непримечательная. Обычная. Ни капли той красоты, что заставляет мужчин терять рассудок от мановения пальцев. Ни породы, ни капли изящества, ни особого лоска. Женщина как женщина, таких тысячи по улицам Королевской гавани. Заурядное существо.       Алланис. Так же, кажется, звали его кормилицу в детстве.       Ларис помнил её — ту Алланис.       Она пахла молоком и терпким настоем трав, что придавал ей почти что святую кротость. Гладила по голове, когда хотелось услышать доброе слово. Но нежность её была видимостью.       Змеиный, остренький язычок.       Она отдавала предпочтение его старшему брату. Милому Харвину. Сильному и упрямому. Такому, каким Ларис не родился, не вырос, не стал. Он ведь в семье — хромоножка. Косолапый и тощий слабак.       И вот перед ним снова сидит Алланис. Не та. Совершенно другая. Но в её не примечательно мягких чертах сквозило нечто знакомое.       На вид — осторожная, ласковая.       Внутри — ядовитая, как змея.       Ларис наклонил голову, изучая её едва не до сухожилий. Но время клонилось к закату, стоило начинать. — И всё же, милая леди… — проговорил он медленно. — … вы обратились ко мне.       Женщина напротив молчала. — А значит я нужен вам.       Лицо у неё вытянутое, кожа чуть смуглая, — загорела от жизни без роскоши. Волосы когда-то были почти золотистыми, теперь в них слишком много застывшей пыли, они выцвели, стали будто сухая трава. Глаза темные, глубоко посаженные. Не цепляют. Не те, что хочется разглядывать. Лет двадцать пять, может, чуточку больше, но вряд ли что меньше. Глаза с оттенком голубой горечи, но всё ещё ясные, полные жизни, решимости. Она продавала то, что имела: знание. И просила скромную плату, как по меркам Лариса Стронга.       Дешевка.       Ларис учтиво слушал. Не торопился перебивать.       Они познакомились несколько лет назад. Он — молодой сержант, она — вдова в вечно холодном ложе. Удобные друг другу, не требующие многого. Не любовь, не страсть — лишь уговор без слов. — Он никогда не был добрым. — сказала Алланис, взгляд её скользнул по полу. — Но заботился. Иногда. По-своему. Жили, как полюбовники. А я ведь хотела… Надеялась… По другому.       Ох, но Ларису было всё равно. Ровно на столько, что уже хотелось зевать в мягком кресле. К тому же ногу ужасно крутило на непогоду. А она всё трещала, как канарейка в садах, лишь иногда запинаясь. Рассказывала с сверкающим блеском в глазах, как Рой брал огромные взятки. Как его солдаты держали в городе страх. Ларис слушал, но без особого интереса. Все берут. Кто больше, кто меньше. Чистых среди них нет. Глупо даже пытаться искать. В этом городе все чуть гнильцой отдают, каждый на что-то падок.       Но не это его интересовало. Отнюдь. — И потом вы забеременели… — сказал он, когда её голос едва ли заметно дрогнул. — … от Ройнара?       Алланис кивнула. — Вы уверены? — Он был единственным, кто был со мной за три года. Я долго скрывала. — Зачем? — Боялась. — Чего?       Она подняла на него глаза. — Его. Он… Потому что он не из тех, кому нужны дети.       Ларис чуть склонил голову, будто бы соглашаясь. Разделяя её прокисшую горечь. — Что случилось потом?       Алланис закрыла глаза. Вспышки боли, кровь, страх. Существо, что не походило совсем на ребёнка. — Я родила. Слишком рано. Оно… Это было…       Она запнулась, но Ларис не торопил. Пусть прожует эту темную ночь, тогда в сказанных ею словах будет поменьше фальши. — Не человеческое. — Опишите.       Ларис наблюдал за ней, словно птица, что вот-вот решит стоит ли клюнуть зерно. Пытался разгадать, не зря ли эта упрямая дура тратит попусту его время. У него ещё столько сотен, тысяч таких, как она. И каждый из этих олухов думает, что правда ему интересен. — Маленькое, с перепонками. Тёмное. — Хвост? — Да. — Глаза? — Почти что не открывались.       Ларис молчал. Слова звучали знакомо.       Он встречал похожие описания в старых книгах. История знала случаи, когда у Таргариенов рождались такие дети. Они появлялись на свет редко, всегда раньше строка, мертвые. Иногда уродливыми до ужаса — повитухи бросались с окон. А матери умирали уже до начала утра. А эта крепкая и ведь ещё жива. Может и правда в её словах было то, что даст отгадку на сотню противных вопросов.       Он откинулся в кресле, внимательно глядя на неё исподлобья. Рассматривая губы и веснушчатое лицо. До чего же обычная… Такую трудно запомнить. И как раз именно это шло ему на руку. — Последний вопрос.       Алланис даже не вздрогнула. — Зачем ты сдала его, милая?       Она молчала, и он дал ей время. Ларис любил смотреть, как люди ломаются. Это забавно — слушать и видеть, как начинает трещать разлом. — Он имел тебя несколько лет. — напомнил он с легким оттенком скуки. — Таскал тебе конфискованное добро.       Женщина сжала губы. — Ему всегда было мало.       Алланис все так же сидела, опустив взгляд то ли в угол, то ли на начищенный до блеска пол. — Мало? — переспросил Ларис, внимательно глядя на неё. — Он дал мне надежду! — голос её был ровным, только в глубине что-то царапнуло, будто бы тонко треснуло. — А потом отобрал.       Она выдохнула, сметая остатки горечи с застывшего маской лица. — А сейчас, пусть наконец нажрется. Того, что он заслужил. Пусть всё будет по правде. Не жалейте его, милорд.       Ларис смотрел на неё с нескрывемым интересом. Потом едва заметно кивнул. — Пусть. Ты хочешь монеты?       Она острожно кивнула.       Он сделал едва приметный знак рукой, и человек за её спиной положил на стол тяжелый мешочек серебряников. Она заслужила. Порадовала его, первая, кто потешил уставшие за очень долгое время уши. — А теперь вон. И убирайся из города. Так будет легче. У тебя здесь уже ни ребенка, ни дома, ни даже любовника.       Она забрала деньги и ушла, не сказав на прощанье ни слова.       Ларис остался один.       Он знал, что делать с этим бастардом Ройнаром.       Найти, испытать, посмотреть, что у ублюдка внутри.       Если у него кровь дракона — её надо заставить служить себе. Или пролить. Это уж как получится.