Тень у престола

      Дети носились между торговыми лавками, кто босиком, кто в прохудившихся башмаках. Один мальчонка, весь в грязи, с зеленеющими соплями до подбородка, размахивал палкой, будто мечом. — Я стану рыцарем! — Да кому ты нужен! — заржал другой, плечистее и постарше. — Сопли утри, герой.       Но малец лишь сильнее сжал свою захудалую палку и полоснул воздух глубже, будто рубил врагов.       Рядом девчонки что-то высчитывали, чертя на земле круги палочками, гадая, кто из них выйдет замуж удачней, а кому старой девой быть до скончания времен. Торговцы гремели монетами, завывали, привлекая к себе зевак и покупателей. С моря дул лёгкий ветер, солёный, свежий, приносящий прохладу, покой. День выдался слишком славный — не духота, не давящий зной, просто ласковое тепло. Тихо, спокойно. Чересчур спокойно. — Рыцарем стану! — не утихал малец.       Рой улыбнулся, захлопнув наглухо ставни. Мальчишкой он хотел стать не рыцарем — человеком. Простым, понятным всем человеком — таким, каких уважают и люди, и мир. Чтоб не кривились, взглянув в его сторону, чтоб не шептались за его спиной, будто помойные крысы, не разглядывали с предательским отвращением, словно хотели с обрыва прямиком в пропасть скинуть.       Но как это сделать, если в жилах течёт такая вот чёрная кровь? Не человеческая. Но всё ещё не драконья.       Эта кровь горела, закипала, как кипяток. Она тянула его к высоте, к огню, к силе, к золоту, к почестям вместе с властью. Она пульсировала в висках, когда он отчаянно бил, когда забирал своё, когда поднимался всё выше и выше, отталкиваясь от рук, что тянули его назад, в канаву, откуда он выполз.       Ублюдок. Бастард. Словно клеймо, впечатаное в лоб. Люди любят тыкать в таких, кто сапогом, кто пальцем, будто сразу знают о тебе всё — кто ты, откуда, зачем живёшь. А на деле никто не знает. Никто не видел, как ты вылез из грязи, как карабкался из последних сил, таща свое тело наверх. Но Рою уже всё равно. Ему плевать, кто его отец.       А такой отец, каким был Деймон Таргариен, — не честь, не подарок судьбы, не гордость, а только черная метка, что светится в темноте, зовёт беду, притягивает своим злополучным звоном. Это узел, что затянут ему на шее. Один шаг не верно — и ровно за этот узел его, быть может, и вздернут.       Рой никогда никому этого не расскажет. Такую тайну удержит не каждый во рту. Скажи кому и больше уже не жилец, кожу снимут, лентами поспускают. Да и кому говорить? Кому это взаправду то было надо? Чтобы каждый встречный теперь смотрел с новой жадностью? Чтобы гадал свой он или чужой?       Он быстрее сдохнет ублюдком и грязным бастардом, чем скажет кому-то, что в его жилах течёт кровь драконов.       Временами казалось, что лучше б его отец был обычным пропащим пьянчугой. Портовым ублюдком, что спустил бы все деньги в грязном борделе за кружку кислого пива, а потом свалился с причала и сдох в холодной воде, а рыбы расхватали бы плоть, оставив одни белые кости.       Тогда всё было бы проще. Тогда не пришлось бы таскать в себе это знание, не пришлось бы каждое утро смотреть в медное зеркало и видеть в себе чужие, ненужные вовсе черты. Эти скулы, этот разрез хищных глаз, эту белую шкуру, что выдаёт его с потрохами. Но нет. Ему достался отец не из тех, кто спивается в грязь. Его отец — человек, чьё имя не говорят, а шепчут, человек, что жил, как хотел, брал, что хотел, и бросал, когда захотел. Да и шел себе дальше, даже не вспоминая.       Деймон Таргариен. Рой ненавидел это жгучее имя, как оскому на языке, как занозу, что встряла под ноготь.       Лучше бы его отец был самой обычной пьянью. Лучше бы он сдох на улице, так и не оставив после себя ничего, кроме разлагающейся, долго смердящей падали. Тогда бы и Рой жил спокойно. А теперь вот, видно, не суждено. — Капитан! Капитан! — сержант влетел в комнату, хватая воздух, как выброшенная на скалистую отмель рыба. Лицо его покраснело, налилось кровавой свеклой. Должно быть, гнал он сюда, ни себя, ни ног не жалея. — Не вопи. Без тебя болит голова. — болит уж многое дней, и снадобье не поможет. Всё от проклятых кошмаров, что не проходят уже никак, их не глушит ни эль, ни вино, ни запах дурманящих благовоний.       Рой сидел за дубовым столом, лениво перекатывая в пальцах игральную кость. Как ни крути, а всё выпадает шесть. Счастливое будто число, но говорили, проклятое Неведомым. Ночь выдалась доброй, тихой, если не сказать слишком, но тишина, как он знал, всегда предвещает бурю. А буря была как никогда близка. — Ну? — лениво протянул он, не отрывая взгляда от гладкой кости. — Принц Эймонд, капитан… — выпалил сержант, тяжело дыша. — Он… Он в Штормовом Пределе малолетнего принца Люцериса… Но об этом пока молчат.       Рой поднял взгляд, на мгновение задержав сбивчивое дыхание. — Добил?       Сержант сглотнул и кивнул, отрешенно уставясь на окна. — Вхагар. Разорвала в небе, как цыплёнка. Ничерта, говорят, не оставила.       В комнате воцарилась дрожащая тишина, настолько плотная, что можно было услышать, как в соседнем дворе перекликнулись кошки. Рой медленно выдохнул, отложил кость в сторону и провёл ладонью по гладко выбритому затылку. Мальчишку убили. Не где-нибудь, а в Штормовом Пределе, под кровом лорда Баратеона. Не в бою, не на поле битвы — в чистом небе, где силы совсем не равны. — Вот же срань… — выдохнул он, невесть чему ухмыляясь.       Шестерка выпала не к добру. Неведомый постарался.       Если Эйгон — просто пропащий пьянчуга, что взгромоздился на трон по воле дурного случая и рассечету, то Эймонд — истинный зверь. Молодой, злой и страшно жадный до боли и крови.       Теперь головушки с плеч точно уж полетят. И если бы только головушки было бы вовсе не страшно, но нет, месть может быть и похуже. — Где сейчас принц? — спросил он у запыхавшегося сержанта. — В замке, где же ему быть ещё. — глухо ответил тот. — Вернулся, будто ничего не бывало.       Рой скрипнул зубами. Он уже видел, одноглазый шагает по коридорам Красного замка, гордый, будто самодовольный павлин, даже не думая о том, что же он натворил. Своими руками вынул из хрупкой стены последний несущий камень. Камнепад уже никак не остановить. Месть за трижды проклятый глаз. Эймонд мог чуток подождать, мог бы сделать это так, чтобы ни у кого не таилось в душе подозрений. Он же совсем не тупой, прекрасно понимает, что сейчас точно начнётся. Пламя. Дождь из летящего с неба огня. Но ему откровенно плевать. Принц получил, что хотел и теперь страшно собой доволен. — Думаете начнётся?       Рой бросил на него взгляд. — Оно уже началось. И не ясно когда закончится .       Дурные мысли не останавливаются. Они ходят по кругу, грызут, как крысы в подвале. Рой уже пятый час сидит за столом, лениво перебирает в руке игральную кость. Ставки не делает, да и не играет по-настоящему — просто слушает, как она глухо стучит о деревянную гладь. Дурацкая привычка, но хоть чем-то заняты руки. Только не голова.       Дверь скрипнула и медленно приоткрылась. Он даже не сразу поднял тяжелую голову — может, опять посыльный, может смерть явилась его забрать. Ну, и пусть… Пусть делают, что хотят, лишь бы попусту не тревожили. Но нет. Смерть ещё не пришла.       Робб.       Живой всё таки, мать его! Вроде бы даже не в кислолистном дурмане. Глаза мутные, но всё ещё ясные, вроде бы даже в сознании. И стоит лишком ровно, не шатается, не волочит обмякшие ноги. Со рта не стекает слюна. А Рой ведь давненько уж думал, что дружок его точно подох. Ошибся он всё же, оказывается. Робб всегда был крепче, чем всем казалось. Вытащил себя всё же, урод.       Робб зашел неспешно, словно наново обживался. Тот же трактир, где они часто сидели раньше, тот же стол, даже кость в Роевой руке всё та же, гладкая, бережно отшлифованная. Только сам Робб будто уже посерел, сжался, глядит исподлобья. — А я думал, ты сдох. — тихо бросил Рой, переворачивая кость. Четыре. Не шесть. Глухой стук по гладкому столу.       Робб гаденько ухмыльнулся. У него теперь странная ухмылка — губы растягиваются, но глаз не касается смех. — Почти. — ответил он и пододвинул стул, осторожно присел. Но руки, проклятье, дрожат. — Знаешь, когда я перестал жевать, то много дерьма увидел.       Рой промолчал. Ему не надо сложней объяснять, он и сам немало то видел. — Надо поговорить. — Робб оперся локтем о стол. Чтобы дрожь не бросалась в глаза излишне отчетливо. — О чем же? — лениво протянул Рой. — О войне. О том, что мы с тобой слишком долго ждали.       Рой выбросил кость, склоняя голову набок. Опять проклятая шестерка. — И? — Я ухожу, Рой. К черным.       Рой вовсе не удивился. Робб всегда умел держать нос по ветру. Чутье у него звериное — первым чуял, когда затаиться, а когда примазаться к тем, кто повыше. И ведь работало. Робб до сих пор жив, всё ещё дышит, не сгинул в тюрьме, не сгнил в замаранной подворотне, не повис на верёвке. Но Рой ему больше не верил.       Когда-то он мог бы пойти за ним, как бывало раньше — в любую грязь, где можно урвать своё. Но сейчас Рой глядел на него и видел лишь оболочку. Может, Робб всегда был таким, просто Рой притворялся слепым и глухим идиотом. — Чего и следовало ожидать. — А ты?       Рой молча наблюдал, как пепел курений осыпается на столешницу. — Ты ведь знаешь, что я не пойду за Деймоном. — наконец-то выдохнул он. — Не тот человек, за которого хочется сдохнуть.       Но тот, кому хочется всадить ровно под сердце нож. И глядеть, как тот будет мучаться.       Робб нахмурился. — Тогда решай себе, Рой. Потому что если мы встретимся по разные стороны… То я не друг и не брат тебе больше. Совсем.       Рой усмехнулся и кинул в рот кусочек свежего хлеба. — Вот оно как. — Вот оно как. — кивнул Робб.       Повисла длинная тишина. Затянувшаяся, упрямая. Посреди стола рыдала воском свеча, капли причудливо застывали. — Ты не из тех, кто бежит. — А ты, значит, из тех, кто идет умирать? За что? За то, чтобы наша Отрада уселась на трон своей мягкой задницей?       Робб молчал. Не проронил ни слова. Когда-то они могли свалиться в самую грязь и болото, но пока были вдвоем — не тонули. А теперь… Теперь слишком поздно.       Кость на столе не перевернулась. Она всё так же лежала, глядя на Роя этой проклятой шестёркой. Чему суждено случиться — того уже не изменить.       Он приподнял со стола открытую руку, и Робб без слов сделал то же самое. Ладони столкнулись, крепко сжались в коротком, слишком тяжелом жесте. Всё, что нужно сказать, уже сказано. Дальше каждый топчет свою дорогу.       Каждый сам за себя.