Тень у престола

      Над Королевской Гаванью натужно гремели колокола.       Бесконечно и монотонно, будто сама судьба шагала железной поступью по укрытой стебельками брусчатке, давя тишину, заполняя каждую щель. Они тянули свою злую, печальную тризну, раскачиваясь в башнях, будто сами рыдали.       Хоронят принца.       Джейхейрис, сын короля. Мальчишка всего шести лет, убитый прямо в постели. Говорят, отрубили голову. Говорят, на глазах сестры.       Вот всё, до чего доводят драконьи счёты — когда сыновья платят за отцов, а мальчики за мужчин. Деймон Таргариен, говорят, улыбался, когда услышал весть о мёртвом ребёнке.       Колокола гремели, а Рой шел через Гавань, не сбиваясь с тяжелого шага. Город застывший и молчаливый. Окутанный в траур, но на деле — в тревожный страх.       Сегодня — хоронят Джейхейриса.       Кто из них будет следующий?       Гроза рвала небо на части, молнии плясали, сверкали в жестокой и страшной пляске. Будто боги ещё не решили, кого покарать, а кого предстоит пощадить. Ветер нёсся по улицам, таща с собой пыльные вихри, срывая с крыш осколки от черепицы, рассержено хлопал приспущеным знаменем. Город будто задержал дыхание и никак не мог решить, когда стоит впервые вздохнуть вновь.       Колокола били, хлестали, будто кнутами. Громко, гулко, совершенно без передышки. С каждым мигом всё жестче, беспощаднее и сильней, будто хотели впечатать этот гул прямо в череп, вогнать под самую кость. Гавань ещё не слыхала такого вот дикого звона. Даже когда Визериса хоронили, били они не так. Тогда был король. А теперь — шестилетний ребёнок. Боги не сжалились, богам всё равно.       Тяжело брели они, медленно тянулись по каменным улицам многоголовой змеей. Впереди на повозке возложено тело — гроб маленький, почти как игрушечный. Мальчику было лишь шесть…       Люди стояли вдоль дороги. Кто молчал, кто шептал молитвы, кто скулил, закрывая руками рот. Бабы лили слёзы, как за своим ребятенком. Бывалые мужики прятали опухшие веки.       Принца жалели. Ему жить бы да жить, а его вот взяли да прирезали, как поросёнка, в постели. Ребёнка всегда всем жаль. Всё-таки дитя был. Маленький. Невинным. Вот вырос бы мальчишка побольше — рыдали б уже не так. Мало кто тут рыдал по Люцерису.       Но Рой знал, что завтра все позабудут. Всегда забывают. Память у них короткая. Трудно маяться чужим уже мертвым ребенком, когда своим шестерым нечего пожрать утром.       Гавань — место дурное. Сегодня рыдаешь, завтра плюёшь на могилу, а послезавтра уже пялишься в рожу новому королю, готовый лизать пыль с сапог, и проклинаешь старого. Люди уж так устроены. У них память, как у пьянчужек — короткая да удобная.       А забудут не просто так. Скоро заплачут уже по другим. И зарыдают по новым. Скоро на том же самом траурном пути будут болтаться висельники. Триста человек. Триста вздернутых крысоловов, что вчера ещё глушили в подвалах городских тварей, а нынче их самих объявили тварями. И приказали прикончить.       Слух ползёт по улицам, как крыса в стене полвала: будто бы один из них, старый паскудник с выщербленными зубами, впустил ночью в замок убийц. Провёл по тайным ходам, что знал лучше любого гада. И потому будет казнь. Ровно на триста голов. Триста верёвок по ветру. Люди снова заплачут. По мужьям, сыновьям и братьям, и возненавидят того, перед кем трепетали вчера.       Рой глядел на них, на весь этот плачущий люд, и лишь сильнее сжимал руки в крепких, надежных перчатках.       Дурное всё-таки зрелище. Такое, что останется в памяти, будто маленькая заноза, что всё гноится и бесконечно дергает. Рой бы заплатил кому-то откуп чистейшим золотом, чтобы вычеркнуть этот проклятый день с головы. Да кто ж тут продаст такую роскошь?       Он уже и не помнил, когда в последний раз хоть что-то да тронуло. Мир был таким, каким был — грязным, продажным, жестоким. Люди резали друг друга за медяк, за похлебку, за то, что так вышло и неудачно стряслось.       Рой видел, как убивают. Слышал, как умирают. Привык, что воняет кровью.       Но вот это…       Малец. Не в пьяной драке. Не в подворотне за случайный взгляд. Не потому, что не так повернулся. Просто так. Просто потому, что так надо. Так решили великие люди, что платят кровью детей за кровь. Так захотели высокородные твари, что пьют вино и жрут жирное мясо, рассуждая, кого можно снести со свету ради их проклятого трона.       Люцерис? Четырнадцатилетний дурак, что уже летал на драконе и не успел удрать. Но Джейхерис… Он не дрался. Не воевал. Не выбирал. Он просто жил, играя рыцаря в сказочном замке.       За что?       За то, что много жрал каши? За то, что мало молился перед сном? За то, что родился не у того отца и считался его наследником?       Рой молча прошёл мимо процессии. Остановился лишь на миг, глядя на крошечное тело, укрытое алым шёлком. И подумал, что если драконы так мстят друг другу, то что они сделают с ними, людьми?       Он бы поблагодарил всех семерых богов разом, что не родился в этом проклятом доме драконов. Но не умел молиться. Да и боги глухи.       Солнце уже скатилось за пылающий горизонт, когда всё вокруг усмирилось. Затихло, выдохлось, затаилось. Лишь с неба лениво накрапывал мелкий холодный дождь.       Рой зашел в трактир, кивнул чем-то занятому трактирщику, плюхнулся за свободный стол. Снял плащ, кинул рядом. Здесь всегда было шумно, пахло кислятиной и горелым жиром, но хоть похлёбка горячая. — Чего подать, капитан? — крикнул ему хозяин, вытирая руки о засаленный жиром фартук. — Того же, что и всегда. — буркнул Рой не поднимая взгляда.       Ждать пришлось дольше обычного. В конце концов ему поставили миску едва ли что не под нос. Он зачерпнул до дна деревянной ложкой, медленно сунул в рот — и тут же кисло поморщился. Безвкусное месиво, как трава на лугу после дождя. В миске плескалась жидкость мутного цвета, больше похожая на застоявшуюся воду в канаве, подернутую мутной пленкой. Кое-где плавали размякшие куски брюквы, разваренные до дряблой кашицы, и обрывки чего-то мясного, такого серого, что мясом никак не сочтешь. Жирная плёнка на поверхности блестела в тусклом свете трактирных свечей, но её было жалко мало, а запах… Не тянуло ни перцем, ни чесноком. Лишь слабая кислинка брюквы да какой-то запоздалый, едва уловимый оттенок свежайшей гари. — Ты чего, Олаф, соли мне пожалел? — поднял голову, глядя на трактирщика.       Тот только криво, сдавленно усмехнулся. — А где я её возьму? Нигде её сейчас нет. Корабли Веларионов у Глотки стоят, реку перекрыли. С Юга ни капли зерна, с востока ни одной рыбы. Речные земли гудят. Того и гляди, скоро нам в горло Черные вцепятся.       Рой промолчал. — Это я вам к чему, капитан. — трактирщик вытер потный лоб и наклонился ближе. — Со жратвой скоро совсем туго станет. Вам ли того не знать. Так что не привередничайте.       Рой глянул на миску. Тянуло чем-то кислым, недобрым и тухлым.       «Только б не проклятый голод», — тихо подумал он, но всё-таки сунул корявую ложку в рот.

***

      Золото мерцало в свете свечей, поблескивало нежно и ласково, будто бы издевалось. Много. Слишком уж много. Когда ещё у него было столько сразу? Проклятье, да никогда. Но сегодня, быть может, впервые его вовсе не тешит, не манит сверкающий блеск.       Он взял монету, с разгону подбросил в воздух. Та взлетела, описала кривую дугу и звонко шлёпнулась на стол. Трехглавый дракон. Рой усмехнулся. Везде перед ним эти гады. Куда ни плюнь — на флагах, на перстнях, знаменах, в небесах, внизу, повсюду, почти вокруг. Наваждение? Или проклятье?       Рой медленно взял монету опять, крутанул её между пальцев, будто на ней гадая. Но гадать было не на что. Всё равно ходил по земле, которую топтали драконы. Ел хлеб, что принадлежал драконам. Носил меч, купленный на золото с трехглавым драконьим гербом.       Королевская Гавань гнила у него на глазах. Вонь тухлой воды и немытого тела уже пропитал все улицы, будто чумное несчастье. В лавках — пустые прилавки, в казармах — пустые желудки. Сегодня ещё можно купить за золото хлеб и жратву, но через неделю? А позже? Тогда за хлеб будут резать глотки. А за хлебные крошки — биться.       Он взял горсть монет, крепко сжал их в своем кулаке. Тяжёлые. Надёжные. Но совсем бесполезные в городе, где на вес золота скоро будет уже плесневелая корка хлеба, а вместо мяса примутся жрать крысят.       Рой тихо фыркнул, откинулся на спинку тяжелого, крепкого стула. — Да гори оно всё синим пламенем!       Монеты со звоном посыпались на стол, весело побежали по потемневшим доскам. Пусть валяются. Скоро они не будут стоить и ржавого гвоздя. Скоро даже жизнь короля не будет ничего стоить…       Ночь выдалась душная, несмотря на прохладу. В комнате горела одинокая, оплывшая воском свеча, отбрасывая на стены неровные, жуткие тени.       Он не услышал, как фигура в иссиня черном открыла дверь и медленно проплыла, не задев подолом плятья шершавые половицы. Дверь за ней мягко закрылась, а плащ, тяжелый и дорогой, всё же коснулся неуместно грязного пола. Она была одета богаче, чем стоило ходить в это время, тем более по ночам: темный бархат, изящная вышивка, перчатки из тонкой кожи. Лицо скрывал капюшон, но когда она подняла голову, свет свечи выхватил лишь кусочек — острый подбородок, полные губы, загорелая, медная кожа. Рой оглядел её с головы до ног, но в груди не шевельнулось почти ничего, кроме колкого, жестокого опасения. Слишком плавные движения, слишком уверенный взгляд. Такая не просто разносит чужие слова — она носит чужую волю.       Она вошла плавно, не торопясь. Запах сладостных благовоний невесомо проскользнул в воздухе. Лицо прятала глубокая тень капюшона, но даже так было видно — походка совсем не простая. Гибкая, уверенная, как у дорогой шлюхи или придворной дамы, что, в общем-то, часто одно и то же. — Капитан Рой. — голос мягкий, выговор не местный, слова тянет чуть иначе, будто привезла их из-за моря. Выговор выдал её с потрохами. Не местная. За морем она родилась, может, в Лисе, может, в Тироше. Говорила она как-то мягко, медленно, с той напевной тягучестью, что бывает у дорогих шлюх, привыкших очаровывать каждого, кто заплатит.       Рой не ответил, оглядывая её с прищуром. Незваная гостья медленно поставила перед ним тяжёлый, даже с виду огромный кошель. Монеты внутри тихо звякнули, мягко почти не слышно, но достаточно, чтобы в обычном человеке заговорили пороки и жадность. — Не стесняйтесь, откройте. — сказала сладко, улыбаясь ему ровно так, будто предлагала совсем не мешочек, а что-то намного дороже.       Рой потянул за верёвку, и перед ним предстало сокрытое в нём содержимое: монеты, сверкающие так ярко, что казалось, будто воздух вокруг сгорит. — А ну? — спросил он, откидываясь на спинку дубового стула. — С чем вы, миледи, пришли?       Чутье копошилось внутри, резко вгрызаясь в уши. Пришла она с чем-то дурным. С чем-то опасным для его бледной, бывалой шкуры. — Дело простое, капитан. — она слегка подалась вперёд опираясь на краешек стула. — Когда подадут знак, ворота столицы нужно лишь распахнуть. Сквозь них должна пройти армия.       Рой молчал. Долго глядел на раскрытый мешочек, слушал приятный звон — золото всегда поёт одну и ту же знакомую песню. Но в этот раз оно звучит, будто кривая фальшь. Как бы ни была мягка её речь, а повадки изысканно-правильны, предложение её смердит виселицей, темницами Стронга и совсем немного предательством, и не тем, к которому он давно уж привык, а тем, в какое таким, как Рой и вовсе соваться не стоит.       Он лениво поддел сапогом ножку стола, откинулся назад, разглядывая женщину в полумраке. Слишком уверенная, слишком хорошо знает, к кому пришла. Чересчур уверена в том, что человек перед ней поддастся. — Щедро. — вымолвил он, растягивая слово. — Как по мне, очень щедро.       Она чуть заметно изящно склонила голову, будто перебирая его слова, но он приметил, как её пальцы нетерпеливо вжимаются в платье. — Так уж и быть, я выслушаю вас, миледи. — Рой снова сделал паузу, сладко прищурившись. — Но Черных в этот проклятый город и за мешок с золотыми драконами не пущу.       Он заметил, как в её взгляде что-то дрогнуло, как улыбка на губах чуть дрогнула — то ли от злости, то ли от нового впечатления. Они оба понимали: если не он, то кто-то другой откроет эти ворота. В этом проклятом городе ничего вечного нет. — Четверо капитанов уже согласились, двое ещё думают. Начальник стражи, сир Лютор Ларджент — за. Люди помнят, как было при Дэймоне Таргариене. Хорошее жалование, начищенная броня. Порядок. Разве звучит не заманчиво?       Она говорила тихо, неторопливо, будто капала в вино яд.       Рой смотрел на кошель, но видел перед глазами другое — Гавань горит в огне, улицы залиты кровью, гниющее тело убитого принца Джейхейриса, что вывозили хоронить под дикий плач колоколов. А над всем этим — Таргариены, всё так же дерущиеся за железную кучу ножей, что обозначают троном.       Рой качнул головой. — В своем ли вы, милый, уме, раз отказываетесь? — она кивнула на груду монет на столе. — Это не только деньги. Это гарантия того, что вы останетесь на плаву, когда город падёт. Не рубите с плеча, капитан.       Рой резко встал, и его стул с грохотом упал на пол. — Не открою.       Женщина помолчала. Затем, не спеша, убрала сумку обратно под плащ. — Ваши ворота всё равно откроются, капитан. — сказала она мягко, почти нежно и слишком ласково. — Быть может, нам откроет их ваш приемник.       Она развернулась и вышла в ночь, оставляя после себя тонкий шлейф благовоний и тяжёлое ощущение, что что-то уже давно решено без него. Ушла, а Рой ещё долго стоял, опершись руками на стол, медленно переваривая всё услышанное, а после и всё ею сказанное. Ворота. Город. Деймон Таргариен. Пропасть. Нет, он не откроет их перед этим ублюдком. Королевская Гавань — не просто стены и башни, не просто куча кривых домов, один трактир и бордель. Это его город. Здесь каждый проулок, каждая узкая улочка знакома до тошноты. Здесь он дрался, воровал, выживал. Здесь он выбрался из грязи, здесь он стал тем, кем стал.       Отдать его, позволить кому-то другому перекроить его на свой вкус — всё равно что отдать свой дом, позволить сломать и построить заново, как кому-то когда-то вздумается. И кто сказал, что новое будет лучше? Что не будет сделано на крови и приправлено гневом огня? — Ну, давай. — бормотал Рой себе под нос, облокачиваясь на край стола и глядя в потухшую свечку. — Давай, отец, приди ко мне сам. Посмотрим, как далеко заберешься.       В Королевской Гавани совсем не одни ворота. В этом и есть беда.