Заговор
11 февраля 2025 г., 18:18
Узкая улочка, серые стены домов, плотно закрытые ставни.
И мертвая тишина. Нехорошая, тусклая, горькая. Королевская Гавань умолкла, надолго затихла. Мало кто теперь шастает по ночам. По ночам нужно крепко спать, когда спишь — не чувствуешь голодухи. Тебе снится хлеб, свежий, душистый и мягкий, снится варево, закипающее в котле. Ты жрешь это, впихиваешь сквозь зубы побольше, ненасытно, отчаянно, жадно. А потом открываешь глаза. И жуешь дубленную кожу, лишь бы не взвыть, как зверь. Рой помнил каково это, а теперь запомнят и все. От зажравшегося торговца до кучки невинных детей. Он бы правда заткнул им рты этим теплым, душистым хлебом, если б ему позволили, если бы он только вправду его имел.
Запах крови ударил в нос с разгону, густой, липкий, металический и сырой, он забился в ноздри, остался едва не на вечность, прилип к внутренней оболочке.
Они шагнули за порог добротного, сытого дома. Внутри всё валялось вверх дном. Опрокинутые столы, напрочь побитая мебель, десяток мешков с мукой. Белая пыль крепко смешалась с кровью, заляпала гладкий пол, кирпичные стены, даже обмякшее тело в липкой, кровавой луже, что застыло где-то у выхода с дома, как разорванное тряпье. Глаза мутно остекленели, рот уродливо приоткрыт, наверное, сильно вопил перед смертью. Но никто не спешил спасать.
Женщина неподвижно лежала у двери, приложившись виском у порога. Двое девчонок жались у края стены, забившись в укромный угол, как две маленьких серых крыски. Неведомый знает, как обе успели спастись. Даже старая бабка не уцелела — её скосили ударом тупого и жесткого тесака, так и осталась сидеть на полу, уставившись в потолок невидящими глазами. На пороге валялась убитая черная кошка — палачам, видно, было всё равно, кого убивать и рубить.
Рой медленно выдохнул, осторожно вдохнул металический, тяжкий воздух.
— За что? — тихо спросил кто-то из молодых, тех, кто еще дерьма вокруг не нанюхался.
Рой даже не повернулся. Незачем тратить силы.
— За муку, — глуху бросил за спину он. — Слишком завышал цену.
— И так, чтоб со всей семьёй?
— Ага. Голод, солдат, не щадит, никого не прощает.
Под домом уже собиралась редкая толпа. Люди стояли молча, кто-то опирался о стены, кто-то отчаянно прятал глаза. А глаза у всех одинаковые — голодные и пустые. Кое-где послышался злой, недовольный шепот, где-то короткий смешок, нет, совсем не веселый, а такой, от которого мороз покрывает кожу.
Рой знал, что случится дальше. Сегодня — этот. Завтра — другой. Люди долго терпят, но когда животы слишком крючит, а дети всю ночь вопят — всё человеческое тут же дохнет. Остается звериная жажда, а страх насовсем покидает, тогда и творятся грехи среди белого дня.
Голод полз по Гавани медленно, мучительно, будто большая крыса, что сперва отгрызает кусочки, а после глотает всё. Ещё недавно город гудел, торговцы горланили, жаровни пускали дымок, а теперь… Теперь только шёпот да скрип зубов возле пустых прилавков. Люди сохнут уже на глазах. Кто-то падал уже у стены, и больше не поднимался. Те, у кого ещё было немного хорошей жратвы, берегли её пуще собственной грязной шкуры. Те, у кого её не было — еле волочили ноги и урчащие животы.
Рой смотрел на всё это и временами нелепо думал: лучше бы сожгли всё к чертям одним днём. Город, разом охваченный пламенем, погиб бы страшно, но быстро. Боль не растянулась бы на недели, не жгла бы месяцами. Не было бы этих пустых глазниц, потрескавшихся губ, вонючего духа слабости и отчаяния.
Крики вспыхнули где-то совсем вблизи. Драка. Нет, не драка — убийство. Рой неспешно повернул голову. Здесь уже все отвыкли куда-то спешить. Какой-то гнилой оборванец прижал к стене тощую женщину, выдирая из тонких рук что-то темное в полутьме. Кусок плесневелого хлеба. Даже не целый — жалкая корка.
— Этого взять и вздернуть к утру. Где-нибудь повыше. — тихо протянул он моросившему рядом сержанту. Бешеные собаки только разносят заразу. Показывают, как можно, поучают всех остальных, как надобно отбирать, сеют безумие между кривыми домами.
Когда ничерта ему больше не оставалось, Рой временами винил во всём себя. Может, надо было тогда согласиться открыть ворота. Больше не было бы этих пустых и безвольных глазниц, этих нелепых скелетов, завёрнутых в бледную кожу, будто в посмертный саван.
Но кто знает, как бы оно было правильно?
Дэймон Таргариен мог быть их последним спасением, а мог оказаться ещё одной чумой, только быстрой и резкой, на клинках и драконьих крыльях. Тогда бы голода не было…
А может, и всё равно.
Веларионы закрыли Глотку, перекрыли торговые пути, товары больше не приходили морем, а суша… А сушу жгли, десятки, обозов Тирелллов Хайгардена, сотни из Староместа. Они ждали их, будто благословения, но они не успели прийти. Сгорели где-то среди опустевшего тракта под драконьими брюхами. Королевскую Гавань задумали уморить… Запасы подходили к концу, цены на хлеб взлетели до серого неба, а мясо… Мясо уже не спрашивали, его просто нигде больше не было.
Смерть соберёт своё, будь то вонь на улицах, гнилые трупы в выгребных ямах или тонкие руки девчонки, которой больше не хватит сил.
Рой смертельно устал. От вони. От суеты. От пустых глаз и ещё более пустых мисок. Город в осаде уже неделю, год или целую вечность? Неделю, как прекратился последний подвоз муки. Неделю, как крысы стали дороже куриц. А куриц уже нет нигде. Неделю, как улицы наполнились теми тенями, что раньше прятались по углам. Голод делает людей опасными.
Он вытягивает человечность даже из безобидных. Всю, до последней капли.
Что он им скажет? Что сделает? Он мог бы сказать, что помощь уже близка.
Но он не хотел быть лжецом. А правда была поганой.
***
Рой не любил септонов. Трёп, обещания, сказки для бедных людей, что всё ещё верят в чудо. Но сегодня остановился и слушал. Слишком много слов. Пустых. Бессмысленных. Лживых. Он их слышал ещё мальчишкой в грязных, глухих закоулках, где торгаши били попрошаек, а стража медленно плыла мимо. Слышал, как белозубые септоны говорили про милосердие, пока разворовывали жалкую милостыню. Слышал, как обещали спасение, пока дети гнили на улицах, потому что небо плевало на них. Грехов в этом городе было куда больше семи — Рой знал это наверняка. Семь, десять, сотня, тысяча — разве есть предел в этом списке? Жадность, зависть, предательство, ложь, убийство, трусость, обман, похоть, гордыня — хватит ли пальцев, чтобы пересчитать ими всё, на что способен человек, когда нужда глушит и подпирает? Когда в каждом доме царствует голод, а страх выедает души, будто самое сладкое лакомство? Септон говорил красиво, но Рой помнил другое. Как вонючие проулки превращались в кровавую бойню ради одной, обмазанной грязью лепёшки. Как благороднейшие мужи становились хуже грызущих друг друга псов. Семь грехов? Пусть септон сам поживёт среди гнили и запустения, а потом попробует назвать их все, если хватит красивых слов. Семь ворот у Королевской Гавани. Семь прожорливых ртов. Четыре уже были куплены, проданы, пропиты или просраны — называй себе как захочешь. Их капитаны сложили знамена грудой блестящей золотом, зная, что город дрожит, как старый, завшивевший пес, что чует мороз и гибель. Трое остались. Трое глупцов, у которых то ли совесть, то ли дурная привычка вечно тащиться против самого течения. Один держал Железные ворота, другой Речные. Захудалые проходы, вряд ли кто полезет через них первым. Стены там покорежены временем, башни от ветра кренятся. Камень где-нибудь обвалился, деревянные створки ссохлись, штыри из железа поржавели под первым дождем. Это всё ничего, пусть бы эти двое и дальше себе там сидели. Но третьим, увы, был Рой.***
Он вошел в комнатушку над старенькой караулкой. Внутри было сыро, пахло старым вином, железом и мокрой псиной, что свернулась в углу похрапывая. На столе крошки вчерашнего хлеба, под ногами валялись кости — видно, вчера жрали курицу да никто никак не убрал. В очаге давно уж погас огонь , остыл.угли, но разжечь новый, видимо, не пытались. Рой вошёл, не стучась. По привычке толкнув давно заржавевшие двери. — У тебя тут, как в склепе. Гаррет сидел в своем кресле. Смурной, будто речка в грозу. Мужик прожжённый, с морщинами на кислой роже, и носом, перебитым ещё в его молодости. Все называли его уж слишком упрямым ублюдком, который держался за эти ворота, как клещ за свежую кожу. Капитан, не оборачиваясь, хлебнул из щербатой кружки. Похоже, вино. — Так что тебе, сосунок? Рой скривил поджатые губы. Крови на руках — больше, чем у половины стражи. Шрамов — больше, чем у многих солдат стариков. Жизнь пожрала его, выплюнула, и снова пережевала. Он ненавидел, когда кто-то до сих пор различал в нём мальчишку из подворотни. И это злило до тошноты. — Поговорить. Старик с глухим стуком поставил кружку на стол, вытер рот полой рубахи. Лет пятьдесят, а выглядит на все семьдесят. Без правого уха — Дэймон годков ещё тридцать назад за долгий язык обкорнал, а теперь со старика и слова в излишек не вытянешь. — Говори. — Слыхал я, что город сдают, — сказал Рой опираясь на стену рядом. — Вижу. И знаю, мне тоже ведь предлагали. — Четверо уже проданы. — Знаю. — Остались три. — Пока что. Рой сделал шаг ближе, опёрся руками о стол. — Пока такие, как ты, не решат, что дешевле молчать, сидя на мягком золоте, чем стоять до конца. Старик медленно поднял глаза. — Ты меня за кого, сопляк, держишь? Он глухо поставил кружку на грязный стол, помои, которые он называл вином, радостно расплескались. — Я не склоняюсь перед такими, как он, усёк? Но и дороги им за зря не перебегаю. — капитан громко выдохнул, почесал густющую бороду — У меня была дочь. Знаешь ты или нет? Девка хоть куда, кровь с молоком. Ласковая, тихая, а глаза… Чистые, как у детенка. Гадости не знала, грязи не видела. Я берег её, как только мог. Думал, будет она счастливая. — старик сжал зубы, пальцы медленно скользнули по розовому обрубку, что когда-то считался ухом. — Потом пришёл он. Дэймон. Принц сраный, чтоб его. На потеху себе погубил её. Охомутал и взял, будто шлюху. После этого её никто замуж не взял. Да она и сама зачахла…. Он поднял на Роя глаза, и в глазах этих что-то сдавлено задрожало. — Думаешь, после этого ему в ножки кланяться стану? Рой молчал. Нечего было сказать. — Если что грянет… — капитан взял кружку и снова хлебнул вина. — Подсоблю, чем смогу. Но я тебе не друг, сосунок. Прощай. Рой кивнул и вышел, оставив старика в темноте. Когда переступил порог — услышал, как капитан тихо всхлипнул.***
Рой нашёл его там, где и следовало искать — в каморке за башней и за Речными воротами, за столом, ломящимся от жратвы. Баранина, хлеб, головка сыра, пузатый кувшин вина. Воняло тут жареным жиром, тухлым потом и слегка трусостью. — Чего тебе, Рой? — пробормотал капитан Фольтест, обсасывая баранью косточку. — У меня, знаешь, дел вот по горло. Он был жирный, как старый кабан, и такой же мягкий, ленивый. Дрожащий, потный, со складками на бычьей широкой шее, что дрожали, когда он упорно жевал. Вояка из него, по прпвде сказать, никудышный, зато нюх на выгоду, как у зверья. Потому, может и не продался он Дэймону — не из чести, а потому что боялся, что на нём же петлю и затянут. Рой скрестил руки на груди и хитро прищурился: — По горло? Дел? — он скривился в кислой усмешке. — Ты жрёшь, как будто у тебя пир, а не война под воротами. Капитан не поднял глаз: — Жрать оно всегда надо. Без жратвы голова не варит. — Она у тебя и со жратвой не варит. — Потому и живу. — буркнул тот, отрезая себе ещё кусок от горячей баранины. Рой подошёл к нему ближе, выхватил с рук кость. Брызги жира разлетелись по липкому столу. Капитан вздрогнул, но даже в морду ему не дал — не тот он был человек, чтобы так рисковать своей шкурой. — Хватит жрать. — Рой наклонился над ним, будто хищная птица над желтым, пушистым цыпленком. — Дэймон не станет платить нам столько, сколько уже платит Хайтауэр? Это тебе ясно? Капитан поёрзал на стуле, облизал жирные губы, остальное растер о камзол. — Думаешь, я дурак? Думаешь, я не понимаю, что с той стороны меня тоже сожрут? И косточки не оставят. — Думаю, что ты дрожишь и хочешь уже обмочиться. — А ты, Рой? Ты совсем не дрожишь? — Я в этом городе родился. Капитан посмотрел на него маленькими, хитрыми глазками. — Думаешь, сухим выйдешь? — Думаю, что если сидеть нам тихо, то первыми и сожрут. Наступила долгая тишина. Капитан тяжело вздохнул, снова глянул на миску с барашком, потом осторожно на Роя. — А если всё пойдёт к чертям? Рой пожал плечами: — Тогда уж лучше подыхать человеком, чем жить, как гнилая крыса. Капитан усмехнулся. — Ты уж и сам, поди, не без крысиного хвоста. Рой склонился ближе и тихо сказал ему в слишком мелкое в сравнении с большой головой, почти, как детское, ухо: — Зато у меня он не такой жирный. Фольтест устало сглотнул. — Ладно. Ворота я не открою. Но если, что — это ты виноват, ублюдок проклятый. Из-за тебя будет всё. Рой выпрямился. Презрительно глянул на жирное брюхо в камзоле. — Чудно. Вот и хорошо. Жри, милый мой, пока можешь. Скоро нам не до этого будет.***
Рой брёл по грязной, пустующей мостовой, а в голове всё вертелось, скрипело, как плохо смазанный механизм у воротных петель. Всё, что он выстроил, шаткое, неуверенное, будто карточный домик, который вот-вот опрокинется сквозняком. Дэймон. Проклятый Дэймон. Готовит переворот внутри стен, раз не сумел взять снаружи. И что же ему теперь? Бежать в замок, раззвонить, что принц готовится пустить корону по ветру? А если вздёрнут его самого, как клятвопреступника и сообщника? Честь и верность в этом городе всегда стоили меньше, чем миска постной похлебки. И кто завтра будет править — хрен угадаешь. А жить всё равно ведь хочется. Он остановился, сунул руки за пояс, глянул по сторонам. Продалась половина стражи. А у него? А у него есть что? Пять сотен человек. Горсть. Меньшая половина. И против них не просто дерьмовый кто-то, а Дэймон Таргариен. Его холеное войско. Его подкупленные капитаны. Те, кто примкнёт к нему, как только запахнет жареным и откроются первые из ворот. Дерьмовый расклад. Он провёл рукой по отросшей щетине, прикидывая. Капитан Железных ворот — старый хрен без уха, жаждет мести Дэймону за испоганенную дочурку. Может, он и поможет, если не обосрётся, когда все кинутся в бой. Капитан Речных — жирная, вялая падаль, что любит лишь жрать и боится всех подряд. Этот просто сидит на корявом заборе и терпеливо ждёт, кто победит, чтобы в последний момент свалить свою тушу на нужную сторону. Если Дэймон ворвется внутрь, удержать город не выйдет. Как кулаком по морю бить. Но сдаться? Рой хмыкнул, плюнул на мостовую. Хрен там. Время уже поджимало. Или он придумает что-то, или его голова окажется на колу рядом с другими. На потеху воронам и его дражайшему батюшке. А этого он не позволит.
