Тень у престола

      Её втащили к нему после полуночи — грязную, замерзшую, хрупкую, как мелкую птичью кость. Боги, да это ещё ребёнок.       Рой смотрел на неё с прищуром и с ленцой, а она вцепилась в себя худыми тонкими пальцами, сжалась, будто щенок, которого только что отпинали сотней сапог. Глаза блестели из-под спутанных серебряных прядей — злые, голодные, и упрямые. В точности как у него.       Стражники с ней хорошенько, должно быть, поговорили— свидетельство тому здоровенный синяк на скуле. Не слишком ведь церемонились, видно, пытались выбить из тела правду сапогами и кулаком. Но девчонка упёртая. Смотрела исподлобья, прищурившись, как крысенок, что хочет стену прогрызть.       Рой не спешил кидаться на неё с кулаками. Он не тот человек, что задавит кого-то силой, когда можно давить иначе. Она дрожала, но не от страха. От злости, что перла из неё, как сорняк через груду камней. Стояла перед ним, руки сцеплены, губа где-то справа расколота, но не плакала, не умоляла, не просила простить и сдаться.       Рой смотрел на неё, теперь уж очень внимательно. Изучает, как крысу, что попалась ему в силки. — Дерьмо. — выдохнул он наконец.       Она лишь легонько вздрогнула. — Чего? — Из дерьма ты, девочка. — продолжил он слишком спокойно, как будто говорил о погоде, что грянет к ним в завтрашнем дне. — Из гнили, из грязи, из трущоб, из тёмных, сырых уголков, там таким как ты, самое место.       Она молчала, злобно зыркая исподлобья. — Я таких знаю. Сам когда-то таким же был. — Ты не такой. — напрягаясь, процедила она. — Нет. — едко ухмыльнулся он. — Я стал хуже за годы в достатке.       Она не выдержала и отвела сиреневый взгляд. Ага, камень пустил трещинку. — Пара десятков ублюдков покинули город ночью. — дальше говорил Рой, наблюдая, как у девчонки едва заметно нервно дёрнулся уголок губ. — С чего бы это? — Откуда мне знать? — Ты знаешь.       Она упрямо молчала, словно рыба в воде.       Рой вздохнул, встал, неохота сегодня мараться. Подошел к ней, стараясь почти не прихрамывать, не показывать, как ноет рубец под повязкой, как сильно саднит нога. — Если б я хотел выбить из тебя правду, давно уж бы выбил. У меня есть люди, у них руки тяжёлые, а головы напрочь больные. Но я этого ведь не делаю. Почему, как думаешь?       Не отозвалась. Глухо молчала, уставившись под ноги. — Потому что ты мне напоминаешь кое-кого.       Он смотрел на неё, а сердце сжалось втрое от какого-то мерзкого, липкого, старого чувства. Она напомнила ему его самого. Те же острые скулы, те же хищные, прищуренные глаза, тот же голодный взгляд, что заранее уже знает — мир его вовсе не любит, но плевать, он возьмёт своё сам.       Но ей он об этом не скажет.       Рой мог бы поклясться, что её зачали в самую темную ночь, когда Деймон Таргариен вновь появился в Гавани, напился вина, перерезал кому-то глотку, и взял первую шлюху, что попалась ему тогда под руку. Лишь потому, что мог.       Он потянулся, сжал её подбородок, заставляя поднять серебристую, хрупкую голову. — Но это долго ведь не продлится. Тебе ещё не говорили, что терпения в последнее время у меня вот к таким совсем нет?       Она сглотнула. — Говори.       Замерла на одно мгновение. Устало тлеет огарок свечи. И она наконец заговорила. Смело и без сомнения. — Их зовут. — прошептала почти без звука. — Кто? — спрашивать глупо, Рой уже и без того знал ответ. — Королева Рейнира. Принц Дэймон.       Рой не двинулся, но ощутил, как внутри похолодело. — Он бросил клич. — продолжила она, не заботясь о том, что кровь стекает на шею тоненькой струйкой, марая её одежду. — Для всех бастардов драконьей крови. Всех, в ком хоть капля огня.       Сумасбродство. Какое-же сумасбродство. Рой не дурак. Он вырос в дерьме, но умел ещё складывать два и два. Сколько времени, крови и боли нужно выжать им из себя, чтобы подчинить своей воли дракона? Сколько терпения, силы, сколько страха придется им пережить, чтобы не быть сожранным заживо? Сколько их глухо сгорит, сколько канет, обратившись в пепел — никто не рассмотрит их лиц, не припомнит, как их звали по имени.       Бастарды — услужливые собаки. И их хотят подчинить. А они, будто шавки, что бегут к куску жирного мяса, не понимая, что мясо уже отравили задолго до них. Они думают, что судьба улыбнётся им, а кровь, что в их жилах, даст им право на власть и титул. А на деле? Они сгорят.       И эта девчонка тоже. Она верит, что раз у неё серебряные волосы и фиалковые глаза, значит, судьба уже написала малышке красивенькую историю. Рой знает: её история кончится вовсе не так, исказится, как только пламя коснётся кожи.       Он смотрел на неё и на миг ему показалось, что глядит он в кривое зеркало — лет на десять тому назад. Не она здесь стоит, а он. Худой, злой, и никому не нужный. — Ты ведь такой же, как я. — вдруг сказала она.       Рой молчал. Даже если в его крови и текло хоть что-то драконье, он давно его вытравил. Он - тварь земная. А бастарды, даже если драконьи, не живут слишком долго и высоко не летают. Он не был рожден летать. Он никогда не поднялся бы выше покатых крыш этого драного города. И точно уж не за Дэймона, только не ради него.       Рой смотрел на девчонку, а видел перед собой крысенка. Худые плечи, грязные руки, рваная одежонка. Ей совсем не больше шестнадцати, может, немного меньше, точно не разберёшь. Она дрожала, но не от страха — от злости, голода, холода.       Он видел, как рушатся стены, как умирают люди, как ломаются судьбы. Он знает, что такое дерьмо, и как смердит свежая кровь.       Драконы — это для тех, кто не боится падать. — Пойдёшь к Железным воротам. — бросил он, отводя глаза. — Калитка в стене этой ночью будет открыта. Проскользнешь, если тебе судьба.       Она посмотрела на него так внимательно, будто пыталась что-то в нём разгадать. — Почему? — Потому что мне плевать. Не досуг мне сегодня кого-нибудь вешать.       Ложь, конечно. Если бы было плевать, он бы сейчас и не слушал, и не говорил. Если бы было плевать, её давно выволокли бы за шкирку и оставили гнить в темнице.       Но в этих её глазах, в этих волосах он видит что-то слишком знакомое. Её жизнь, её бред и надежды — это не его дело.       А через мгновение её уже больше и не было.

***

      Ночь перед битвой всегда пахнет одинаково: гнилым потом, тусклым металлом, сальной кожей, немым страхом, что червяками елозит по шеям. Смерть ещё не пришла, но уже стоит где-то вблизи, совсем рядом, гладит холодными пальцами, перебирает волосы, словно нежная преданная любовница. Все её знают, чувствуют. Но упрямо и глухо молчат.       Рой стоит чуть поодаль, наблюдает за ними не вмешиваясь. Роя не любят тут. Да и незачем. Он не лезет им в души, не втирается в цепь друзей, не сулит золотые горы. Он — цепной пёс в грязной и ржавой кольчуге, который просто делает своё дело. А они? Они видят в нём того, кто обрёк их на скорую смерть. Ведь мог бы склонить голову, мерзкий ублюдок, мог бы прогнуться, отдать этот проклятый город. И тогда, может быть, всё было бы иначе. Может их бы даже не вырезали. Может, Дэймон и его свора пожали бы крепко им руки, дали бы выпить, завербовали в свои ряды. А может, их бы просто загнали в ров, будто овец в загон, и перебили молча. Кто знает?       Но Рой уже выбрал войну. Выбрал запертые ворота, горящий воздух, окровавленные мечи. Вот только в их взглядах благодарности нет. Только злость. Только холодная ненависть. — Может, скажете нам, капитан, долго ли мы тут гнить будем? — бросил кто-то, затянувшись дымом из трубки.       Рой усмехнулся, выплюнул на землю комок прогоркшей слюны — чёртово ребро ещё ныло. А под кольчугой — покалывало. — До конца.       Ответ их не обрадовал. Ну и плевать. Лишь бы держали стены. И не сильно здесь упивались.       В лицо хлестал холодный ветер, но они его не замечали. Кто-то точил клинок, лениво, будто не хочел торопить день. Другой раз за разом перебирал в руках амулет, рваный кусок серой ткани, что, должно быть, когда-то был поясом матери. Третий мерно жевал вчерашний сухарь, будто пытаясь вкус навсегда запомнить. — Если завтра подохну, хоть бы дочь не запомнила меня пьянью. — выдавил один, не поднимая ни к кому глаз. — А мне бы ещё раз хлеб тёплый. — отозвался другой, усмехнувшись одними глазами. — Мать пекла, с тмином. Добротный такой. — Вот бы бабу ещё перед боем, да чтоб мягкая, тёплая… — кисло ухмыльнулся Желток, молодой, но с выбитыми зубами. — Чтоб по имени меня называла. Чтобы в жизни хотя бы раз… — Мне б пожрать. — буркнул кто-то второй, постарше, с лысиной на макушке. — Кусок мяса, чтобы жесткий и жиром стекал, не этих щепок с казённой кухни. — А я бы сынка увидел. — сказал третий, глухо и без улыбки. — Ему уж восемь годков пойдет.       Рой молчал, уставившись в горизонт. Под черепом плясали искры, закипая внутри головы.       А чего хочет ОН?       Вроде бы ничего. В этом городе у него нет ни семьи, ни детей, ни даже жратвы, которой ему охота. Всё это — чужое, ненужное.       Но вдруг, из глубин его собственного сознания, как змея из щели, выползла мысль. Хищная. Скользкая. Злая. Он хочет, чтобы Дэймон смотрел на стены, хочет, чтобы знал: там, внутри, бастард, его кровь, который его презирает. — Вы куда, капитан? — окликнул из-за спины кто-то.       Рой не ответил, спустился со стены, ступая тяжело, будто человек, который не уверен, зачем вообще переставляет ноги. Завтра всё может быть кончено, может, даже сегодня. Но перед этим… перед этим он впервые в жизни хочет сделать что-то хорошее.       Для кого?       Да хоть бы и для себя.       Он шагал по улицам, узким, пропахшим сыростью, пропитанными дымом и копотью. В городе — тишина, натянутая, как струна. Завтра здесь будут кричать, умирать, молиться, скулить и плакать.       А пока что — пока что ночь.       Он свернёт за угол. И сделает то, что задумал. Он не рыцарь, никогда им не был. Да и стать им совсем не желал. Но сейчас, перед боем, перед тем, как всё пойдёт прахом, он хочет спасти хоть одну жизнь.       Хоть одну. Даже если погубит сотни, а может тысячи.       Ноги сами несли его по узким, знакомым улочкам, по тем, что знает лучше ладони своей руки. Камни под сапогами мокрые, фонари чадили тусклым огнём, и город, как зверь перед первым прыжком, ждёт судьбы, ни с кем не споря.       Он вышел к знакомому месту.       Под тлеющим фонарём, в грязном, засаленном переулке, пахнущим ладаном и чуточку прелым сеном, кто-то ждал его. Или не ждал, но Рой уже здесь.       И назад пути больше нет.

***

— Клянусь яйцами, я своими глазами видел! — задыхаясь, выпалил Барт, едва переведя дух. Он стоял, опершись на стену, а вокруг уже собралась кучка угрюмых солдат. — Я был там, в «Синей жемчужине», когда он туда ввалился! — Кто ввалился, дурень? — буркнул кто-то из темноты. — Кто, кто… Капитан ваш сраный. Напыщенный ваш индюк!       Все тут же насторожились. — Ну? — поторопил сержант, скрестив на груди свои огромные руки.       Барт вытер пот со лба. Отхлебнул бурды из предложенной кем-то фляги. Устало и тонко вздохнул. — Значит, сижу я там, пью, бабу себе выбираю, а то ведь не ясно когда опять погулять получится… И тут неоткуда заходит он. Мрачный, будто дождливая туча, глаза, как у дикого пса. Думаю, ну всё, конец наверно кому-то. Может, шлюху пришёл прирезать, может, из нас кого… А он, сука, идёт прямиком к старой Кассии. — К старой Кассии? — переспросил кто-то с усмешкой. — Да ты брешешь, дружище. Никогда его там не видал. — Клянусь кишками, к ней самой, к этой ропухе старой! — Барт чуть не задохнулся от слишком громкого окрика. — Только не к ней, а к девке её! Знаете ту, тонкую, черноволосую с глазищами будто сталь? Хороша чертовка, но мне деньжат на неё не хватало. Она всё больше с рыцарями и с лорденышами кувыркалась, пока я Сью по дешевке брал. —Рина? Рианна? Забыл я, сволочь… Рея что-ли? — Она самая!       Солдаты переглянулись, а он продолжил кивая, будто осёл: — Я ж думаю, сейчас её он допросит, или башку свернёт, или, хрен его знает, сделает что-нибудь мерзкое. Никогда же не ведомо, что в голове у него сидит. А он… Он ей монеты в руки суёт, серьёзный такой, как в жопу ужаленный, и говорит: Бери и проваливай отсюда, пока ещё значит можешь. — Врёшь ты всё, Барт. Сученок. — Да чтоб мне в жопу дротик! — выкрикнул он. — Сам видел! Она аж глазищами на него хлопает, как выброшенная рыбёшка! А этот стоит и смотрит, как пес смердящий, будто не знает, зачем отпустил её прочь.       Кто-то заржал, кто-то сплюнул сквозь сжатые зубы. — Ну, допустим, он её отпустил. Может, себе её взять хочет, чтобы больше ни с кем не таскалась. У него-то мешок целый золота. Может и позабавиться.       Барт ухмыльнулся: — А что это ещё, как не эта, как её? Не любовь?       И грянул хохот. Громкий, жёсткий, упрямый и нервный. Смех людей, которым завтра, может, резать друг друга придётся за пару кровавых монет.       Но Барт всё равно знал, кто был прав. Он ведь и правда видел всё это, прижавшись в углу возле стенки. — Видали бы вы его рожу! — продолжал дальше он, задыхаясь от дикого смеха. — Стоит, глядит ей вслед, как тот самый пёс, которого хозяева бросили. Ждёт, сука, что она оглянется! — Оглянулась? — Ни разу.       И тишина. Тяжёлая, как цепи на бычьей шее. Кто-то задумался. Кто-то пожал плечами.       А Барт оглядел всех и хмыкнул: — Значит, не только у нас мозги плывут от осады. Капитан, похоже, тоже чутка ёбнулся. Капитан, мать его, Золотых Плащей, который всех нас держит за говно в ведерке, выкупает девку себе из борделя, и не просто девку, а шлюху, что нарасхват!