Есть лишь темная ночь
23 февраля 2025 г., 19:59
Её имя было вшито алыми нитями слева, под самыми рёбрами, где когда-то отчаянно билось что-то, а после совсем затихло и стало почти всё равно. Но он ведь упрямо помнил, как раньше у них всё было. Даже сейчас, даже сквозь толщу лет, даже сквозь реки крови, что прошли через его руки.
Тихий вечер. Река. Они.
«Будешь моей женой. Годок ещё, может два. Клянусь тебе, накоплю. Всё у нас с тобой выйдет, Рея.»
Нет, не вышло. В тот же год всё рассыпалось в прах. Сгорело до тла за вечер.
Рой мог забыть многое. У него всегда получалось. Мог вычеркнуть из памяти лица, чужие крики, жизни и города. Мог выжечь себя, превратиться в того, кем его всегда и считали — в цепного и дикого пса, в головореза, который живёт лишь пока убивает. Но её забыть он не мог. Не мог бросить. Не мог оставить. И не оставит уже. Не сейчас. Да и совсем никогда. Пока сама не уйдет, не исчезнет из жизни, не оставит по собственной воле.
Любил ли ещё? Через столько лет, после всего, что с ними было и стало? Он хотел бы сказать, что нет. Что любовь тихо сдохла, затоптанная грязными сапогами, задавленная болью, временем и разлукой. Растворилась в объятьях Алланис, расплавилась снегом на солнце. Что от неё ничего не осталось, кроме призрачной памяти о тех днях, когда они были счастливые, молодые и слишком глупые.
Но он смотрел на неё опять и болезненно понимал — всё это время она сидела внутри него, как нож в боку, чертя лезвием под печенкой. Только вот вытащить этот нож он не мог. Да может и не хотел. Глубоко он вошел под кожу.
Возле неё почему-то хотелось дышать. И совсем немножечко жить. Может, лишь потому что её тихий, спокойный, отмеренный голос до сих пор звучал у него в голове, как заклинание, как спасение, как что-то живое в мире, который давно стал гнилым.
Рой не помнил, когда в последний раз чувствовал хотя бы что-то похожее. Не просто стоял на ногах, не просто дышал, ел, пил, не просто просыпался серым туманным утром и засыпал глухой ночью. По-настоящему жил. Каждый день был похож на другой, как близнец: пыль улиц, кровавые схватки, пронзительный вой металла.
Жизнь была цепью битв.
Битв, которые он бы сам для себя никогда, ни за что бы не выбрал. Всегда выбирала судьба.
Но в этот тревожный день он сам сделал проклятый выбор. Даже если вся эта жизнь и мир выгорит напрочь к чертям. Он выбрал. И не отступится, пока дышит, пока кровь закипает в жилах, пока тело может хоть что-то, но ощущать. Всё вокруг замерло в отрывистом отречении и предчувствии ночи да мрака.
Рея стоит у окна, повернулась спиной к нему, глядя в этот закатный блеск, что дотлевал за чертой горизонта. Мягкий свет касался её тонких плеч, выхватывал блики на волосах цветом крыла чернильного ворона. На столе между ними чадила свеча, её пламя нервно дрожало, будто чувствовало всё то же, знало всё то же, но поклялось умолчать.
Рея — его спасение. Или гибель.
Он знал это так же точно, как-то, что завтра пойдёт на стены, что снова вытащит меч, снова утонет в этой кровавой бойне. Он знал, что мог бы сейчас взять да уйти. Сказать, что сейчас не время, что город медленно рушится, что у него кровь под ногтями и он уже давно не тот глупый, отчаянный мальчик, который её любил.
Не сказал ничего. Молча смотрел на неё, безрассудно теребя пальцы.
— И что ты задумал, а? — тихо спросила она. Голос её был сух, как треснувшая земля после долгой засухи. — Я ведь знаю тебя, Рой. Ты никогда не делаешь ничего просто так.
Он промолчал.
Рея сдавленно усмехнулась, провела ладонями по лицу. Словно стирая с него отрывки и клочки оборванной памяти.
— Ты ведь не должен был сюда приходить.
Рой скрипнул зубами. Всё верно. Не должен. Не должен был сюда приходить, не должен был снова её видеть. Не должен был вновь и вновь напоминать себе, что когда-то её любил — в другой совершенно жизни.
— Мне всё равно. — коротко бросил он.
Рея медленно повернулась.
— Что именно?
— Всё. Я делаю то, что поклялся сделать. Не сегодня, а раньше. У реки. На том берегу… Я сказал тебе… Проклятье, уже не важно. Ты не вернешься в бордель, а это вытащит тебя с этой гнили. Капитанам дают жратву из запасов Красного замка, капитанам положено жалование. А на улицах Гавани скоро начнут землю жрать.
Она осторожно прищурилась прижав ладони к лицу, в глазах мелькнуло что-то почти уязвимо болезненное, едва ли не умоляющее.
— И ты хочешь взять меня в жены? — её губы дрогнули в полуулыбке, больше похожей на горький оскал. — Меня, Рой? После всего?
Он сжал кулаки.
— Перестань.
Она лишь шагнула ближе.
— Шлюху, Рой. Ты хочешь взять в жены шлюху. Что все на это скажут, как будешь объяснять?
Он поймал её за запястье, крепко, жёстко, как зверь, вцепившийся в дичь мертвой хваткой. Схватил и не отпускал.
— Замолчи. И никогда не произноси это больше. Никто даже не пикнет, я прикрою болтливые рты.
Она замерла. Но время — мерзкая, тварь, а к тому же напрочь глухая. Оно не ведает жалости, не знает дороги назад.
Его выворачивало от злости. Злости на себя, на этот город, на королей, на богов, что позволили этому случиться. Матерь не сохранила, Старица не сберегла. Если бы можно было всё вернуть и обратить время вспять. Если бы можно было снова стать теми, кем они раньше были. Стать маленьким оборванцем, который грел её руки в своих. Девчонкой, что звонко смеялась, когда он приносил ей ещё недоспелые яблоки. Если бы можно стереть всю грязь, все годы, и эту темную боль, что прошлась по ней оставляя кривые следы на коже. Пусть бы он чистил ямы, пусть бы черпал дерьмо каждый день, пусть бы жрал корку хлеба один раз в неделю, но пусть бы у них всё было иначе.
Не было.
Они слишком уж изменились. А годы давно прошли.
— Ты же сам знаешь, что это чистая правда. — прошептала она, отрешенно прикрыв глаза.
Рой резко выдохнул. Он и правда не должен был сюда заявляться. Этот пресный, сухой разговор — как вода, что заливается в горло утопленника, убивая его до конца.
Рея отвела взгляд.
Нет, она вовсе не изменилась. Только черты обострились, стали резкими, будто лезвие от клинка. Вроде бы слишком острая, но всё равно красива. Красота её горькая, с глубоким кривым изломом, с чем-то непримиримым и бойким внутри.
— Ладно. — сказала глухо, осторожно поправив выбившуюся прядь и спрятав её за ухом. — Если хочешь. Пусть будет так.
Рой разжал слишком крепкую хватку. На её запястье остались уродливые следы пальцев. Проклятье. Он ведь не должен был… Не хотел. Чёрт. Поздно, теперь слишком поздно для прощений или раскаяния, до глухой ночи остался один солнечный луч и считанные часы.
— Никому от этого хуже не будет. — глухо повторил он, убеждая её, а быть может даже себя. Он должен, обязан хотя бы сейчас всё исправить.
Иначе — всё было за зря.
Он смотрел на её тонкий, ссутулившийся силуэт, и в груди поднималась мерзкая, давящая на побитые ребра тяжесть. Он не мог оставить её здесь. Даже если бы сильно хотел.
Он никогда её не оставит.
***
Септонские гимны тянулись глухо и медленно, словно их тянули за горло и подгоняли свистящей плетью, будто сама священная вера подохла в этих стенах, в этом городе, в этом мире, в этом проклятом королевстве. Он посмотрел в сокрытые мраком своды, тёмные, точно жадная пасть колодца. Если боги и существовали, то здесь, в этом глухом и сумрачном месте, наверняка отвернулись от всех. Когда-то здесь, наверное, венчали лишь честных людей, но теперь это место годилось разве что для поминальной тризны, а быть может и для таких, как они. Для тех, кому не положены ни празднично-громкий звон колокола, ни благословения, ни шумный и радостный пир вместе с близкими и гостями, песнями, танцами, гомоном и кислым Дорнийским вином. Септон был пьяным, поддатым хмельной бурдой. Что-то роптал себе под нос качаясь словно груженая жиром баржа, и когда Рой втолкнул ему в руки кошель, наполненный серебром, тот едва не выпустил его с рук на каменную пыль пола. — Чего вам, дети мои? — устало протянул он, расстёгивая завязки, щурясь внутрь, будто крот, при свете лучистого дня. — Венчай нас. — коротко сказал Рой. Старый пьянчуга сморщился, тяжело и лениво вздохнул с преувеличенной и совсем лицедейской усталостью поправляя знак семерых, что как щепка, болтался у шеи. — Семеро не одобряют союз, что вершат не при свете дня. К тому же, держались ли, дети мои, вы всех постов и молений? Рой молчал, только упрямо смотрел. Смотрел долго, жёстко, ни мгновения не моргая. Септон поначалу будто хотел упереться, но быстро совсем передумал. Деньги — хорошие, а бед ему не хотелось. Связываться с золотыми плащами — слишком дурное дело. Самому себе выйдет дороже, а может быть даже больней. — Будь по-вашему. — буркнул он, засунув кошель за пазуху и дыхнув на них смрадом гнили из залитого пойлом нутра. — Ста… Ста… Становитесь-ка перед алтарем Септон выпрямился, но стоял, будто старая кляча. Постарался выглядеть гордо, глядеть на мир свысока, но получилось неважно. Ряса залита жиром, на груди россыпь капель, что настырно смердели вином. — Перед Семерыми, в их светлом доме… Рой почти ничего не слушал. Ощущал, как под кожей медленно закипает что-то тёмное и горячее. Может, злоба. Может, всего лишь боль. Может, то, что он должен был сделать ещё десять лет назад. Но почему-то не сделал. Забрать её. Увезти. Оттащить к септону, к мейстеру, к кузнецу, в конец света, хоть на край моря, хоть к самому Неведомому — но не оставить там, где она осталась. Не дать ей сгинуть в той вонючей и грязной дыре, где её обтирали за хиленькую монету, где она научилась жить, цепляться, упрямиться, грызться. Где каждый мог купить её на час, на вечер, на день, а она — лишь глядеть и не сопротивляться. Десять лет назад он должен был утащить её за руку, даже если б она вопила, кусалась, плевалась ядом прямо ему в лицо. Должен был найти ей какое-то тихое место, выцарапать хоть какую-то жизнь, а не ту, что у неё сложилась. Но он нихена не сделал. Не попытался искать. Он тогда был совсем мальчишкой с ветром в дурной голове. И верил, что всё пройдёт. Не прошло. Ныло и ноет сквозь годы. Но пусть хоть сейчас всё будет, как надо, и правильно. Хоть раз в этой проклятой жизни. Хоть на короткий миг. Всё равно. Рой смотрел, неотрывно, но совсем не на темную септу, всё упрямо глядел на неё. Красивая. Несчастливая. Будто статуя с алтаря самой девы. Когда-то он клялся, что сделает её самой счастливой. Видимо, не суждено. Тонкая, хрупкая, с глазами, в которых давно уж погас огонь, лишь иногда мерцают слабые искорки. Переломанная и хрупкая куколка, которую поспешно пытались склеить, но трещины всё равно проступают сквозь позолоту. В этом свете, среди теней и старого воска, она казалась чужой. Волосы выбились из прически, тонкие пряди упрямо прилипли к вискам. Губы сухие и тонкие, лишь слегка приоткрыты, будто она вот-вот скажет что-то. Но только покорно молчит. Рой смотрел на неё и чувствовал, как что-то ноет под рёбрами. И этого не изменить. Каждая девка мечтает о свадьбе. О красиво отшитом платье, о пышном, добротном пире, о песнях и смехе. Но даже этого он не сумел ей дать, а быть может и не хотел. Ни цветов, ни гостей. Только старая, серая септа да седой, в стельку пьяный септон, который, качался от ветра и путал слова вперемешку. Они стояли перед ликами Семерых, перед тенью Семи богов, в которых ни один из них толком не верил. Рой ненавидел длинные торжества, но сейчас ему вдруг показалось, что всё происходит слишком, до нелепости сжато и быстро. Будто кто-то листал страницы из жизни вперёд, не дав времени осознать. Здесь не было роскоши. Ни чеканного серебра, ни парчи, ни пышных и вычурных одеяний, что венчают рыцарей, принцев и знатных лордов. Была только пыль. Старый, дряхлый септон, морщинистый, как засохшее красное яблоко. И они. Близкие и далекие, как луна и далекое солнце, что отчего-то сошлись вблизи. — Будешь ли ты ему женою… — сипел старик. — … в бедности или горе, в счастье или в здравии и покое, пока Семеро не разлучат вас? Рея тихо ответила: — Буду. — Будешь ли ты её мужем, покровителем и защитником в… кхм…. забыл, сволочь… Пока Семеро не разлучат вас? Рой промолчал, потом тихо выдохнул: — Буду. Это было последнее, что он мог для неё теперь сделать. Последнее, что мог дать. Вытащить, вырвать её оттуда. Дать ей другое имя, другую судьбу. Может, слишком уж поздно. Может, всё было за зря. Но теперь она будет его женой. На день? На два? До тех пор, пока он не подохнет. Рой набросил ей на плечи свой золотой, обгоревший на солнце плащ. Другого у него не было. Иного ублюдкам не полагается. Тяжёлый, пропахший дымом, потом и чуть-чуть кровью — памятью о прожитых днях, о сражениях, о долгах, которые вот-вот догонят. Рея даже не морщилась, не сутулилась под его весом. Септа была холодная, как старый и древний склеп. Запах истлевших, давно прогоревших молитв упрямо висел в сжатом воздухе. Её пальцы скользнули в его ладонь, сжали медленно, осторожно. Маленькое, почти незаметное глазу движение, но Рой почувствовал его в сто, нет, в тысячу раз сильнее, чем удар, что когда-то врезался ему в ребра. За это прикосновение он бы отдал всё. Всего себя без остатка. Вот только ей теперь всё равно. А он всё грызет, терзает себя этой сладкой надеждой упрямо, будто собака. Она не знала, что он велел казначею отдать ей всё золото, если он не вернётся из боя. Не знала, что он собрал каждый грязный медяк, нажитый за годы, и сложил всё в один мешок на тот удачный, или не слишком удачный случай, если серое утро встретит её вдовой. Теперь она будет иметь хоть что-то. Теперь у неё будет будущее и право на новую жизнь где-то подальше от проклятой Гавани, подальше от Вестероса и этих горящих земель. А у Роя — была только ночь. Первая ночь, когда он почувствовал себя Человеком.***
Дом — это ложь. Когда-то она верила, что он есть. Тепло, очаг, радость, любовь и защита. Когда мать её была радостна и жива, когда сестры цеплялись за её юбку, когда отчим смотрел на неё с улыбкой. Тогда казалось, что всё у них хорошо. Счастье сквозь окна лезет. Но после мать умерла. Сестры остались, голодны, бедные сироты. А отчим стал пить, заливал пойлом горечь и память. Сначала просто лупил — за крик, за слёзы, за просьбы. А потом, когда не осталось уже даже крошки еды, а он не смог пропить, утопить, затравить свою боль в этом кислом вине, всем стало только хуже. Когда он впервые залез к ней в постель, Рея думала, что это дурное видение. Закроет глаза, проснётся, и всё исчезнет. Но оно не исчезло. Осталось с ней навсегда. Она боялась сказать. Кому? Кто поверит? Кто её не прогонит? Если она заикнётся, если пойдёт к соседям, то сестёр отдадут в приют, а её бросят гнить на улицу, как запаршивевшую собаку. И тогда они все умрут. Умирать ей казалось страшно. Она терпела. Первый раз — страх. Тошнота. Боль. А он всё шептал, что она сама виновата, что она уже не ребёнок, что он её кормит, поит, растит. Что если кто-то про это узнает, её просто убьют, а сестёр продадут за копейки. Второй раз — отвращение. Третий раз — только звонкая пустота. Она скулила и выпрашивала лунный чай у старухи с агатовыми глазами. Та смотрела в глаза ей долго, внимательно, но ничего не спрашивала. Старуха её понимала. Первый раз — тряслись руки, хотелось выкинуть чашку, но она выжрала всё до капли. И вылизала до дна. Второй раз — пила отчаянно жадно, будто если потянет мгновение, испугается и выпустит чашу с рук. И отвара ей просто не хватит. Третий — выпила с облегчением. Умоляя все Семерых, лишь бы отвар помог. Она не сказала о том никому. Никогда. Даже сестрам и Рою. Когда-то хотела — думала, если узнает, если хоть как-то поймёт, станет легче. Но было лишь страшно. Вдруг он её оставит? Вдруг скажет, что она грязная и испорченная? Боялась, что встанет и быстро уйдёт, даже и не попрощавшись. Боялась, что не уйдёт. Что пойдёт заступаться, попытается что-то исправить, порвет глотки тем, кого уже не исправить. А его возьмут и убьют. Боялась, что просто посмотрит на неё по-другому. Не так, как глядел уже раньше, когда она сидела неумолимо близко, тихонько дышала прижавшись к его плечу. Боялась. Боялась. Боялась. Когда он говорил, каким будет их грядущее счастье, как они выберутся из грязи, как начнётся другая жизнь, она кивала и гаденько улыбалась. А внутри только холод. Потому что знала ведь всё наперёд. Не будет ей больше счастья. Отняли его у неё. Её отчима нашли прирезанным на рассвете. Все роптали, шептали, хороший, мол, был человек. А Рея стояла, упрямо глядела на тело ,не в силах ни отвернуться, ни отвести затуманенный взгляд от яшмовой лужи кровищи. Она прибежала к сгоревшей лачуге в тот самый проклятый день, задыхаясь от бега, от злости, от кислого страха. — Ублюдок! — выдохнула сквозь сжатые зубы, крепко вцепилась в грудь. Била его кулаками — слабо, беспомощно, глупо. А он только смотрел на неё. Равнодушно. В упор. Молчал. Той же ночью, вернувшись домой, она до утра прорыдала в подушку, кусая губы до крови, чтобы никто не услышал. Она уничтожила всё. Не ножом, не ядом, не петлёй. Словами, взглядами, хриплым голосом. Перерезала ту нить, что тянулась от самого сердца. И теперь её не вернуть Потом был бордель. Потом были сотни рук. Потом была новая жизнь, такая же горькая, как и старая. Она так надеялась, что больше его не увидит. Пусть сгинет, пусть сгниёт в темнице или убежит куда-нибудь за Узкое море, пусть исчезнет из её жизни, как будто его никогда и не было. Потому что если они когда-нибудь встретятся снова, если он посмотрит на неё так же, как в ту ночь, когда она назвала его ублюдком, — она не выдержит. Слишком больно. Слишком стыдно. Слишком поздно. Дом был крепкий, добротный. Не лачуга, но и не усадьба. Вроде бы ничем не примечательный, но в его пустоте было что-то уютное, что-то, что хотелось назвать своим. Когда-то здесь жил торговец, наверное, слишком богатый, раз мог позволить справить такие ставни, такой огроменный стол, такие светлые стены. Но теперь его не было. Наверное, взял и удрал. Учуяв, как тело столицы покрывается трупными пятнами с плесенью. Рея провела ладонью по косяку двери. Дерево тёплое, гладкое, вытертое годами. Здесь кто-то жил, просыпался утром, ел свой мягкий душистый хлеб, запивал вином. Когда-то, давно, ещё до всего вот этого. Рой молчал. Он шагнул внутрь первым, огляделся, словно выискивал где-то ловушку, осторожно, как хищный зверь, а потом кивнул ей. — Входи. — голос его был хриплым, пропитанным дымом, севшим. Он почти не спал за последнее время, на щеках серебрилась щетина. Рея знала, что никто не вынесет больше, чем может поднять. Но никогда не решится сказать ему это. В доме пахло сыростью, давней пылью, но не тем гниющим и злачным смрадом, что тянулся из переулков. Здесь можно было дышать. Здесь можно было остаться. Здесь можно было бы стать счастливыми, но не им, и совсем не сейчас. Она обвела комнату цепким взглядом. Очаг, большой деревянный стол, два стула, широкая, как королевское ложе, кровать. Рея ждала, и ни капли не сомневалась, что эта большая постель станет им брачным ложем. Незачем обольщаться. С ней всегда поступали так. Разве кто делает с шлюхой иначе? Они венчаны. Теперь это можно. Теперь это даже должно. Он заберёт её платье, повалит в эту постель, сделает то, что хочет. Сделает, или побрезгует. Но Рее совсем всё равно. Он больше не любит её. Она упрямо и резко старается в это верить. Любовь приносит лишь боль. Но Рой не двинулся с места. Сел в кресло, что у стены, бессильно закрыл глаза. Раньше у него не было шрамов. А он верил во что-то хорошее. Теперь в глазах только мрак. Пустота. Будто из него вынули что-то важное и больше уже не вернули. — Вот. — сказал он. — Скромно, но хорошо. Вот и всё. Они оба застряли, как мелкие мухи в вязкой густой тишине. Рея не знала, что нужно ему сказать. Лучше уж помолчать, в молчании нет обвинения. Какой же он, пекло, усталый. Будто не двадцать семь ему, а все сорок три. Глаза тёмные, потухшие, плечи поникшие. Когда-то он всегда шёл к своему напролом, пока не понял, что мир не изменишь. Пока не выучился крутиться в нём, юлить, лгать, чтобы выжить. Но сейчас он просто сидел, опустив широкие плечи, как будто вся тяжесть проклятого города опустилась ему на спину. Рее было невыносимо жаль. Его? Или того мальчишку, который когда-то верил в справедливость, мечтал, хотел большего, желал себе чистого счастья? Который обрёл так много, но отрёкся от сокровенной мечты. Она шагнула немного ближе, осторожно, будто боялась спугнуть. — Ложись. — тихо сказала пряча пальцы, чтобы он не заметил дрожи. — Я не устал. Ложь. Он был выжатым, пережатым, пустым до последней капли, но не позволял себе слабости. Как давно он решил закусить узду и тянуть непосильную тяжесть, пока она ещё тянется? Год назад? Два? Всю жизнь? Рея присела на корточки перед ним, заглянула ему в лицо. — Ложись. — повторила упрямо. — С рассветом тебя разбужу, а пока что побуду рядом. Рой наконец поднял на неё взгляд. Рея почувствовала, как внутри что-то скрутилось и тихо сжалось. Потому что в этом взгляде больше не было ничего. Он давно заплутал и утратил дорогу. — Зачем? — спросил он. Рея не нашла слов. Просто взяла его за руку. Опустилась вниз, на холодный пол, потом скользнула чуть ниже, положила голову прямо ему на колени. Рой не пошевелился, только тяжело выдохнул. Утром он должен уйти. А ей, быть может, впервые в этой проклятой жизни хотелось, чтобы кто-то остался. Рея хотела отмыть себя кипятком, соскрести с себя всё — запах, жар, чужие прикосновения к коже. Но не двигалась с места. Просто закрыла глаза, слушая его дыхание, чувствуя тепло, грубую ткань штанов под её щекой. Когда-то давно, в другой жизни, ей казалось, что рядом с ним безопасно. Теперь она знала, что в этом мире нет ни одного безопасного места. Но спокойно лишь возле него. Рой медленно, осторожно коснулся её волос, провёл пальцами по тонким и темным прядям. Не погладил — нет, просто попробовал, будто не был уверен, что ему это было позволено. — Тебе не нужно это. — тихо проговорил он. Рея молчала. Ей и правда не нужно было. Не нужно его имени, его защиты, а тем более его жалости. Но вот сейчас, в эту глухую ночь, ей хотелось лишь одного — не быть никогда одной. — Рой… — тихо позвала она. Тот вздохнул. — Завтра.— сказал он, лаская пальцами пряди. — Завтра мы обо всём подумаем. Завтра. Но будет ли у них это завтра? Пока есть лишь темная ночь.
