Тень у престола

      Глухой удар по затылку, мир кренится, кренится, кренится и наконец уходит прочь. Земля вдруг рванула навстречу, боль уколола бок. — Держи его! Да не так! Покрепче! Проклятье!       Где-то рядом  звучат голоса, знакомые. Слишком знакомые.   — Так уж вышло, Рой. Не серчай! Нам-то своя шкура была завсегда дороже… — он не видит того, кто с ним говорит, но узнает по голосу. Узнает, но глухо молчит. Уже не находится слов.       Жара, дым. Грязь под ногами, ногтями, по телу. Маленький двор, узкие улочки, любопытные крысы глядят из углов. Он тогда был мальчонкой, а лет ему пять, не больше. Жмёт к себе что-то — может, украденный хлеб, может, кривой медяк, может, просто остатки своей распроклятой наивности, что после порвалась в клочья.       Перед ним стоят пятеро — все они, будто бы были свои. Те, с кем по подворотням шатался, те с кем тащил с лавок хлеб и ходил обирать. С кем делил распоследнюю горькую корку. Он тогда тоже думал, что они ему будто семья. — Так вышло уж, Рой. — говорит ему первый швыряя в него болотом. —Мешаешь нам только. Ты зачем у того старикашки монеты с горшка не забрал? — Ну, я… Ну, так я… Старый он шибко, больной, он ведь на хлеб себе в тот горшок собирает. — Да молчи уже. Дурья башка.       А потом его крепко бьют.       Молча. Глухо. По очереди. Как чужого. А он всё таращится, ошалело глядит на них, а понять за что всё не может.       Первый удар выбивает дыхание, второй разбивает губу до крови, после третьего во рту становится слишком солоно, а из глаз слезы рвутся соленым и жарким ручьем. Четвертый и пятый — Рой никак не может припомнить. Помнит только лишь то, что с тех пор он не верил уже никому. И шатался себе в одиночку. Стая — не для него. В стае нужно до глупости крепко верить, что спину тебе прикроют, а он ведь давно уже знает, что в спину свои же и бьют.       И вот сейчас, спустя столько проклятых лет, всё те же слова, всё та же небрежность в голосе.         Так уж вышло, Рой.         Но теперь ему всё равно. Он знал, что так будет, а поэтому вовсе не больно.       Он плюёт наземь, скалится им в ответ:   — Ну, что, паршивцы? Надеетесь, вас пожалеют? Примут в замке, радушнее, чем меня?       Пауза. Тяжёлая, и глухая. Только вдали тихо слышится ненасытная песнь огня. — Тогда молитесь, чтобы вас рядом со мной не повесили. А то петель на всех хватит! Вместе и поболтаемся.       Рукоятка меча опять врезалась по затылку. Хорошо так! Ладно! Со знанием дела. Сразу видно, рука слишком опытная - не первый череп ломает. Но здесь она даже не хочет сломать — только свалить его наземь, как мешок, что набит потрохами.       Он пошатнулся, хотел было развернуться, отдать долг тому, кто так ловко вложился в удар. Не успел. Мир потемнел и качнулся. В глазах — тусклые огоньки. Разлепить их почти невозможно. Но он упрямо моргал, моргал, моргал, качался, будто чумной. Пелена нерешительно отступила.       Земли под ногами нет — волокут.       Рой резко выдохнул. Хотел было харкнуть в рожи, но сил не хватило, а во рту сухо, как в горячей сковороде. А, к Неведомому их всех. Он знал, что этот час  когда-нибудь, но наступит. Когда же, коль не сегодня? Когда, если не сейчас?       Рой знал, что этот день когда-нибудь нагрянет. Он чуял его за версту, как гниющий труп среди загаженных переулков, как смрад у помойной ямы, куда вот-вот ему снова придется лезть.        Всю жизнь он всё больше скалился, чем искренне с кем-то смеялся, плевался, бил первым, чтобы не били его. Таких не жалеют. Таких терпят, пока это нужно, а потом без сомнений сдают. Он ведь совсем не из тех, от кого пробивает на жалость. С детства рожей слезливой, наверное, не удался.        Взгляд медленно прояснялся, но вокруг будто мутная пелена.       Вон та рожа, уродливая, кривая, с глубоко рассечённой губой, раньше всегда раболепно смотрела ему в глаза, а сегодня вот слишком упрямо пялится в серые камни. Вон тот, с седыми и выбритыми висками, раньше плевался, что не сдастся он "Черной падали", а теперь и сам жмется тихо, будто уже прикидывает на чью сторону переметнуться и чья победа верняк.   Когда сверху на стены опустилась багровая тень... Тогда и пошло всё прахом.         И вот теперь Рой на коленях, а сержант — тот самый, что столько лет ходил с ним бок о бок, и едва ли не жрал прямо с рук, будто послушный пёс — сам заковал ему руки.  Пальцы жёсткие, привычные к этой работе. Не дрожат. Щёлк-щёлк, и вот он уже не стражник, не солдат, и не капитан Золотых Плащей, а изменник, которого тащат на плаху.   — Не дерьмовый ты человек, но оступился разок. — сержант говорит негромко, голос у него прокуренный, с хрипотцой. — Это не мы, а время сейчас такое. Просто такая уж жизнь.       Рой лишь упрямо молчит. О чем ему с ними теперь трепаться? Просить, чтобы сами забили? Не согласятся, от трупа его проку нет. — Зря ты… — вздыхает кто-то. Голос знакомый, да Рою уже плевать. — Если бы не ерепенился, ничего этого бы не было. Жили бы дальше, как жили.   — Да кто ты вообще такой, чтоб с принцем тягаться?         Кто он такой?         Никто.         Бастард. Уличная, злобная шавка, что выбилась в капитаны. Чертовски везучий ублюдок, который долго не падал, а теперь вот свалился в грязь.       И сын Дэймона Таргариена. Но это они никогда не узнают. Незачем им это знать.       Пусть плюют ему в рожу, пусть отворачиваются, пусть скалят зубы в самодовольных ухмылках. Пусть ткнут сапогом под рёбра, чтобы он ещё ниже согнулся. Пусть, пусть. Только они никогда не узнают правду. Никогда не поймут, почему он не сдался, почему держался и стоял среди них до последнего, почему велел держать строй, почему он  не мог склониться.   Потому что склониться — значит признать Дэймона и хозяином, и королем. Отдать ему всё: свою жизнь, свою волю, свой город. А этого Рой не хотел. И, если честно, не мог.       В глазах, что вокруг него только ненависть, только горячая злость.   — Это всё из-за тебя, сволочь. — сплюнул один, сжимая его за горло. — Из-за твоей дури.   — Дурак. — желчно цедил другой. — Всех нас погубил, сколько ребят, сколько трупов…       Это не они его продали. Это он их всех предал первым. Взял да и потащил на бой, где каждый заведомо был уже мертвецом. Где стены сыпались, где небо рычало, где земля под ногами уже пахла сырой могилой. Он знал это. Черт бы его побрал, он это прекрасно знал.       И все равно повел.       Может, когда-то совесть и сожрала бы его за такое. Выжрала бы до донышка, грызла бы по ночам, и не давала спать. Да только сдохла та совесть уже давно, ещё тогда, когда он в первый раз полоснул по чужому горлу.        Рой не знает, сколько сулил им принц Дэймон за его проклятую шкуру, но надеется, что он им заплатит. Иначе хреновый с него, наверное, был капитан.

***

      Он не шёл — его тащили под руки волоком, будто гнилую тряпку. Не спеша, но с пониманием, что накажут. Даром, что с каменной рожей, все кто вокруг всё равно глядят на него, как на пса, что нагадил в хозяйский сапог. Как на запаршивевшую дворнягу, что слишком громко залаяла, да ещё и пыталась тяпнуть, когда хозяин соизволил вернуться в свой город.       Если Дэймон Таргариен теперь тут и был хозяин, то точно не для него.       Руки стянуты за спиной, кандалы врезались стальными зубами в запястья, плечи ныли, но он молчал. Куда тут уже деваться? Двое здоровых уродов тянули его за собой, а ещё двое тихо шагали рядом, временами зорко поглядывая, чтоб не вздумал рыпаться. Он и не думал. Видел, что напрасно. За такое его изобьют, но вот убить не решатся. Дэймон пока что им это не позволял.       Дэймон Таргариен. Вот кто всю жизнь решал его проклятую судьбу, хотя никогда к ней почти и не прикасался. Ломал всё, но только вскользь, не пачкая руки и пальцы. Он даже не знал, что где-то на злачных улочках гавани шатается вот-такой Рой, пухнет от голодухи, огребает пинки горстями. Нет, Дэймону было на то всё равно, он несомненно был  занят чем-то чертовски важным. Делал парочку новых бастардов? Воевал и крушил без конца? Обхаживал свою проклятую женушку?       Он был подле Роя. Всегда. Иногда за тысячи миль, иногда на расстоянии шага. Это он за него решал. Он излил своё семя в тело шлюхи, а не куда-то мимо, а оно, взяло и закрепилось. Не высохло на матрасе, не ушло в тряпку, не вытекло вместе с кровавым пойлом, которым девки потом полоскают себе нутро. Нет, эта дрянь ухватилась за жизнь мёртвой хваткой, проросла в её чреве кожей, костями, мясом, вышло в этот мир. Стало Роем.         Рой не знал её — ту, что выносила его. Но упрямо искал среди шлюх ещё в детстве, но все бабы в борделе тогда сливались в одно. Пьянь, смех, грязные ногти, тяжёлый взгляд исподлобья. Никто из них не был матерью, никто не пел песен ему перед сном, не научил, как жить. Живи сам, и выживай как сможешь.       Так и жил. Без имени. Без судьбы. С тысячью мелких забот, что начинались с рассвета и тянулись почти к закату.       А потом он пришёл опять. Порочный принц, которым Рой, как слепой щенок, без сомнения восхищался. Он вошел в его жизнь тогда так же, как должно быть входил в бордельную бабу — легко, бездумно, без сожаления. Посмотрел, посмеялся, решил, что этот ублюдок не такой уж наверное дохлый, махнул рукой: «В своре пригодится такая вот злобная гончая». Впихнул в руки золотой плащ и исчез, но не навсегда.       А жизнь Роя перевернулась, кувыркнулась, стала катиться среди казарм, битв, податей, мелких взяток.       Стража — это уже не помои, в которых Рой вырос и жил. Это оружие, долгие караулы, облавы, дозоры, служба. Ложь, конечно, но какая красивая ложь. Жри свою пайку, не задавай вопросов, знай своё место. Рой никогда это место не знал, может, поэтому так высоко и вылез.       А потом к нему в башню явилась та странная женщина, и Дэймон решил опять. Приказал Рою сдать ворота. И облажался. В этот раз Рой наконец-то сделал свой выбор сам. Но какая уж в этом разница? Теперь его тащат на суд.         И кто же здесь будет решать, жить ему или сдохнуть?         Дэймон Таргариен.         Вновь. Проклятье. Опять.         Ворота Красного Замка раскрылись, и Рой должно быть впервые увидел всё это вблизи.         Чисто.         Не так, как внизу, где даже воздух тяжёлый, вонючий, забитый дымом, гнильём и потом тысячи ртов, что с утра до ночи лишь жрут, воруют и дохнут прямо на улицах. Нет, здесь всё было иначе. Камень ровный, будто его не строили, а вырезали из цельной глыбы. Арки светлые, гладкие, ни трещинки, ни копоти, ни куска грязи или дерьма. Двор вымощен плитами, чистыми, как бабская кожа после хорошей бани.         Посреди этого великолепия журчит небольшой фонтан.         Рою вдруг захотелось в него плюнуть. Смачно и от души. Не потому что нужда, а лишь потому что злость. Потому что, пока этот грёбаный, мелкий фонтанчик журчит, внизу, в городе, люди уже пару лун пьют только тухлую воду, травятся падалью, дохнут в сточных канавах.         Красиво тут. Аккуратно. Богато.         Но Рой не умел видеть вокруг красоту. В выгребных ямах этому не поучают. В караулах, где он провёл половину жизни, некогда было всматриваться в узоры да вензельки на стенах. Там смотришь совсем по-другому — ищешь глазами тени в глухих переулках, ловишь движения, прислушиваешься к шуршащим шагам. Опасаешься даже крысы, что скрывается за углом.       Рой никогда в жизни не бывал в Красном Замке. Как-то не довелось. Если бы таким, как он, позволили сюда вход, полы потом драяли бы едва не целую вечность, а может и того дольше.         В стенах замка жизнь течет чуть иначе, вальяжно и медленно, без спешки и суматох. Здесь нет места ублюдкам вроде него. Такие тут чересчур разительно выделяются.       Двор перед ним раскинулся размашистый и просторный, холеный, мощеный светлыми плитами, такими ровными, что, кажется, по ним никто и не ходит — парят, суки, над грязной землёй, чтоб пыль с простолюдинских улиц на них никогда не садилась. По стенам вьётся извилистый плющ, не вонючий, как тот, что цеплялся за покосившиеся хибары, а благородный, зелёный, ухоженный.       Роскошно, пекло, живут.         Камень — не треснутый, не почерневший от копоти. Дерево на воротах — ни чуточку не гнилое, не закопченное, а крепкое, красное, будто вымазано алой кровью, но нет — это такая порода, редкая, дорогая, с привкусом ценного золота.         Здесь нет вони. Она там, за красными стенами. Ни тухлятины, ни сырости, да даже не тянет гнильцой. Только запахи темного дерева, сладкий дурман цветов и какой-то чересчур благовонной дряни, которую, наверное, льют себе прямо на шеи эти важные леди и лорды, чтоб не чуять смрад города, что подыхал под ними.         Где-то вдалеке ещё слышны отголоски побоища. Но здесь, в Красном Замке, всё было прекрасно и тихо. Тихо до тошноты.         Рой выслушал гул голосов до того, как его притащили к воротам. Толпа бесновалась, слепая, злая, пьяная кровью, победой. Они топтались у внутреннего двора и конюшен, плевались, выкрикивали проклятия, кто-то что-то здесь, кажется жёг, в воздухе воняло гарью и чуточку свежей кровью.         Человека, что выводили из двора прочь к коридорам Красного замка он узнал едва ли не сразу. Когда-то это был Отто Хайтауэр, игрок, королевский десница. Теперь — кусок избитого мяса, чьей головой через день-другой украсят высокую пику, водрузят на воротах замка. Слишком он изменился. Больше не был похож на себя, в пропитанном кровью камзоле, что некогда был до ужаса дорогим, а теперь выглядел, будто гнилая тряпка на нищем.       Толпа зевак вопила вслед и плевалась. Сытая ведь толпа. Ещё парой дней ранее они, наверное ему кланялись, а теперь… Толпа всегда ведь толпа. С куриной и слабой памятью. — Где твои заговоры, Хайтауэр?!   — Дракона перехитрить хотел, да? Доигрался!         Кто-то хотел ткнуть его начищенным сапогом, кто-то подхватил упавшую наземь цепь, поднял вверх, чтобы все могли вдоволь пялиться. Рой смотрел, но в груди уже не было ничего. Ни жалости, ни хоть какой-то призрачной радости. Старый лис дожил до своего судного, черного часа. Долго держался, шептал свои заговоры, ткал паутину, пытался вывернуться, переиграть. Не сумел. Думал, что уцелеет.         Роя дёрнули и опять потащили вперёд. Он пошёл. Поздно сопротивляться.       Его бросили на колени. Какой уже раз подряд?       Под его носом плиты, вылизанные до блеска, будто он попал не на допрос, а в грёбаную сокровищницу, в самое сердце замка. Правда в камень ещё недавно впиталась кровь, едва заметные бурые пятна, следы тех, кто стоял уже здесь до него.         Он поднял голову. Медленно, не спеша. Солнце за спиной драконьего принца слепило, ударяло в больную голову. Он немного прищурил глаза пытаясь сразиться с настырным и ярким светом. А после… Увидел себя. Только старше, богаче, самодовольнее и увереннее.       Багряный плащ, длинный, расшитый чёрными агатами и сцепившимися вместе драконами. Светлые волосы, вьющиеся и спутанные падали на глаза. А ещё этот проклятый взгляд — спокойный, цепкий, скользящий по нему, как отменно отточенный нож по неприкрытому горлу.         Дэймон Таргариен.         Он смотрел на него сверху вниз. Властно, спокойно, с холодной насмешкой в глазах. Проклятье, ведь эти глаза — тоже его. Те же резкие скулы, те же линии подбородка. Нос, может, и достался ему от матери, лоб не такой высокий, но всё остальное — его.       Дэймон тоже смотрел. С тем же прищуром в слишком похожем взгляде. Рой видел, как он почти так же пристально всматривается, как прищуривается и оценивает. И чего он там, сволочь ищет? Общие черты? Сомнения? Страх? Или всё же что-то другое?   — Не бился ли ты головой в детстве, капитан? — наконец произнёс ему Дэймон, и голос звучал лениво, без капельки напряжения. — Ведь то, что ты сделал, ублюдок… чистой воды безумство.       Рой усмехнулся, уголок губ дёрнулся вверх едва ли не сам по себе.   — Я уже родился таким. Унаследовал, значится.       Дэймон тоже сложил свои губы в подобии некой насмешки. Но в этой ухмылке было только жало угрозы, что кололо больнее меча. — Неделю. — продолжил Дэймон, будто смакуя. — Всего неделю. Да, вам удалось это. Хотя я ставил сто золотых на два дня. Держать стены, сражаться, сдохнуть красиво, как в песне. Этого ты хотел, да? Жаль только, что не вышло, в Гавани нашлись люди умнее тебя.        Рой скривился. Но промолчал. Нет, не хотел он сдохнуть. Хотел чтобы сдох только Дэймон. Мальчишеская мечта… — Что ж… — голос у принца был ровный, почти что шелково мягкий. — Ты ведь знал, чем всё это закончится.         Рой медленно поднял глаза.   — Знал. — хрипло ответил он.   — И всё равно держался до конца.   — А что ещё оставалось?         Принц усмехнулся.   — Преклонить колено, например.         Рой сплюнул ему под ноги, но слюны было слишком мало, и получилось убого.       Дэймон слегка прищурился, но не ударил. Значит ударит позже, но никогда не простит. О нём говорили разное, на всех улочках, по всей Гавани. А Рой слушал всё это с измальства. Впитывал, как тряпье. Маленьким мальчиком, которым никогда не читали сказки, страшные сплетни нравятся больше всего.       Принц склонил голову набок, рассматривая его, словно диковинного зверька. Рой не любил такие вот взгляды. А глазели на него так часто. Слишком много в нём было неправильного. Эти фиалковые глаза, что выделялись, как клеймо на всю рожу, эта лысина, едва заросшая серебристым пушком, как у маленького цыплёнка. На таких не смотрят просто так. На таких или глазеют с вычурным любопытством, как на диковинку, или с липнущим подозрением, как на что-то неправильное и чужое.        Но Дэймон смотрел.       Будто бы изучал. Разглядывал, как кузнец разглядывает меч перед тем, как решить — дурное железо надобно срочно расплавить. — Может, ещё в зубы глянете?       Дэймон кисло скривился. Почти так же постоянно кривился Рой, когда знал, что говорящему осталось одно мгновение. — Если захочу… — он прошипел ему это, как змей, наклоняясь поближе к уху. — … вскрою тебя от шеи и посмотрю, чем набита твоя наглая шкура, бастард. И поверь мне, я не побрезгую. — Честь мне, наверное, будет.— рыкнул Рой, но как-то глухо, сдавленно и гортанно. — Коль соизволите сами о мою шкуру руки марать.       Рой видит, как лицо напротив становится будто камень, как маска всевластия и венец победителя начинают трещать по швам. А вскоре от них и совсем ничегошеньки не остается. Только скука, насмешка, будто он забавляется, словно кот, что лапой гоняет дохлую крысу. А теперь — уже нет. Теперь в его взглядн полыхает что-то тяжёлое, почти чёрное, что-то, от чего людей прошибает холодный пот и начинает бить крупная дрожь.       Только вот Рой не знал, радоваться ли этому. Челюсть Дэймона напрягается. Отменно. Значит, задел. Значит, слова попали точно не мимо. Если расстарается ещё хоть на пару колкостей — Дэймон убьет его быстро. Убьет… Или отрежет язык, а после начнет спускать с него кожу кусок за куском.       Кто бы знал, что у него в голове. Рой вот совсем не знал.  — Видят Семеро, пока ты не открыл пасть я уж подумывал сослать тебя на стену, но…       Паж шепнул ему что-то на ухо. Принц поморщился, возведя глаза к небесам. Бросил стражникам знак, что мол он ещё не закончил и отступил скрывшись в левом крыле замка, растворяясь в толпе зевак.        Он ушел, а вот Рой остался. С удушливой болью в боку, с комом мыслей, что ворочались в черепе, будто змеи. Он ещё раз оглядел двор, тот медленно полнился черными, мрачными флагами. Над башней десницы уже поднимали знамена Рейниры.       Черная тень мелькнула скользнув под арочным сводом. Рой увидел её, когда она спускалась во двор. Тонкая, хрупкая, но одета будто драконья воительница — железо, кожа, всё как положено. Но он не успел обмануться. Рой догадался, кто она такова. Может, по гладкому серебру туго затянутых кос, а может по темному взгляду, что вблизи оказался знакомым и слишком фиалковым. Слишком тёмный, слишком глубокий, будто в нём что-то тонет, проваливается без следа. Не пустота, нет. Скорее, холодная бездна. Узкие плечи, талия, как стеблек, затянутые в черную кожу брюк бедра. Хрупкая? Только с виду. Согнется, но не сломается.       Рой глядит на неё и вдруг ловит себя на мысли — он её уже видел когда-то. Где-то. Видел, но не замечал. То ли в трактире, то ли в борделе.   Была ли она тогда вот такой? Нет, чёрта с два. Прятала волосы под платок, опускала глаза прямо в землю, бледная, тихая, неприметная. Подносила ему с Роббом пойло, ловко, привычно, как та, что знает — разольёт, получит по шее.   Она ли это была? Или просто одна из таких же? Все они одинаковые — ноги быстрые, руки ловкие, взгляд в землю. Пришла, подала, ушла. Завтра будет новая, но по правде почти такая же.       Да какая теперь, к хренам, разница.         Тогда она была просто никто. А теперь вот стоит. Вся из себя, будто драконья воительница на картинках какой-то книжонки, которую Рой мельком лишь разок и видел, в чёрных одеждах, гордая. Смотрит на Дэймона снизу вверх, как пёс на хозяина. Думает, что выбралась, поднялась. Ага. Как же.       Бастардка. Ещё одно семя, что проросло и укоренилось на зло людям и всем богам. Не царская дочь, не признанная наследница, а одна из тех, кто не удосужился умереть ещё в колыбели, сдохнуть в сырой подворотне, кто сумел доползти до Драконьего Камня, оседлать крылатую тварь и теперь, наверное, мнит себя кем-то важным.         Везучая? Может. Безумная? Скорее всего. Но нет, правильнее сказать бы — глупая и продажная. Рой и сам продавался не раз, но Дэймон не смог бы купить его ни за какую цену. Не отплатил бы ему за жизнь, за дерьмо и грязь, за пинки, что ловил на улицах, за все проклятия в спину. Золота бы не хватило, не хватило агатов, рубинов, алмазов и самоцветов.       Девчонка легко спускается по ступеням. Едва слышен звон от маленьких каблучков. Таких Рой видел десятками, но никогда не жалел. Маленькие, мечтательные, бедные дурочки, что бегут на зов тех, кому всю их жизнь было на них плевать. Надеются, верят, что стоит доказать свою силу, показать, на что они вправду способны, и их признают, полюбят, примут. Да никогда, и всё из-за крови в жилах.       Дурёхи.         Интересно, хоть капля-другая ненависти у неё хотя бы осталась? Хоть капля злости за то, что для этих треклятых драконов она столько лет была пылью, ничем, просто ещё одной тенью в роду, который за сотни лет наплодил таких, как она, пруд пруди? И наплодит ещё больше.       Рой смотрел на неё и пытался понять. Что у неё в голове? Мечтает, что станет любимицей у королевы Рейниры? Что та примет какую-то бастардку, будто родную дочь, обнимет её, прижмёт крепко к груди и скажет, что она для них незаменима? Смешно. Таргариены не из тех, кто пытается исправлять ошибки — они разыгрывают их, будто козырь, а после сжигают. До тла.       Когда-то она поймёт, что ошиблась, что они никогда её не признают… Тогда что? Заплачет? Или попытается отомстить? Неведомый её знает. Но сейчас она, будто тонкая нить, как клубок, который хочется размотать. А чем ещё заняться, когда стоишь на коленях, а вокруг всё кричит и вопит почти половина двора?       Только вот сколько ей, к лешему, лет? На вид не больше семнадцати, но в глазах этих чёртовых — фиалковых и бездонных— читались десятки, тысячи, сотни. Отмытая, смазливая, чистая. Не как девки из гавани, что прячут свои синяки, а как те, кто никогда не знал грязи и не дрался за кусок хлеба. Но походка её выдаёт. Держится тени, краем взгляда следит за каждым шагом и каждым движением.       Боится? Нет.       Привычка.       Как у голодных крыс — держаться поближе к норе.       Как бы ни хорохорилась, как бы ни старалась казаться своей среди разогретых под солнцем стен  — она не выросла в замке. Не здешняя. Она знает, когда прикинуться маленькой, слабой девочкой, когда спрятаться, когда выскочить из темноты и вцепиться в горло руками, ногтями, зубами. И наверняка убить.       Драконье семя.       Сколько вокруг таких?       Девчонка подходит ближе. Рой не двигается, не отшатывается, но нутром чует — от неё разит ядом. Не духами, не запахом благовоний, не дымом походных костров, а чем-то другим, опасным.       Этот запах нельзя учуять, но Рой знает, что он здесь есть. Он пропитывает её с головы до ног. Она не та за кого себя выдаёт, она не та, кем хочет для всех казаться.       А после девчонка подходит ужасно близко, немного к нему присматривается и спрашивает его имя у конвоира. Какого хрена ей его вообще знать? Ему вот совершенно плевать, как звучит её собственное. Теперь плевать уже на все имена.       Стражник мгновение помолчал, и тогда она глянула на него так, что тот, дурак, взял и оглушающе громко выдал: — Этого? Ройнар Уотерс, миледи. — он ещё что-то дальше трепал, о капитанстве, осаде, воротах, да ещё и краснел, как болван. Напрочь поплыл от девчонки. Но Рой больше не мог его слушать, только скрипнул зубами.       Ройнар. Имя, которое ему дала какая-то шлюха в насмешку, даже не его мать. Швырнула, будто подачку — бери, ублюдок и радуйся. Слишком гадко оно звучит, как имя сынка какого-то бедного лорда.       Уотерс. Клеймо. Темная, жгучая метка, почти то же, что и бастард. Ни земли, ни титула, ни хоть какого-то рода. Только сраное прозвище, чтобы все видели — вот он, выблядок, лишённый всего, кроме грязной крови, что течет в жилах.       Он никогда не называл себя так. А она… кажется пережевала сто раз, катала на языке это чертово имя. — У каждого свой путь, миледи. - тихо выдохнул он, сделав нажим на этом кислом «миледи»  — Одни готовы продаться за громкий титул и мешок монет. Другим… Место на плахе.       Рой не старался её уколоть, жизнь и так нехило уколет, не говорил это ради грубости. Просто напоминал. Милость драконов дается ей только взаймы. Зеленые. Черные. Мертвые.    - Миледи! Познакомились с капитаном Ройнаром? — во двор спускается Дэймон. Лицо уже напрочь спокойно. В глазах призрак рассеянной теплоты.       Рой ловит его взгляд лишь мельком. На ничтожно короткий миг понимает, куда тот пялится — он цепко глядит на девчонку. Но вовсе не как на слугу. Не как на ручную, послушную собачонку. И, чтоб его, не как на ту, что сгодится ему только в дочери.       Он смотрит на неё так, как мужик смотрит на женщину, которую слишком хочет. До дрожи. До мурашек, что бегут где-то вдоль позвоночника.       Роя вдруг передёргивает. Мерзость ползёт по коже, холодная, липкая, мокрая. Он не должен был это видеть. Никто, никогда не должен. Кто был её отцом? А если… Нет, быть этого не может.       Но теперь эта мысль уж засела в его голове, ядовитая, темная, гнилостная. Что он делает с ней, когда опускается ночь? Как она заходит в его покои? Босиком, в одной тонкой рубахе? Как он её берёт — молча или говорит что-то вкрадчивое, учит её, ласкает? Или берет, как всегда брал всё, что захочет?       Рой хочет лишь вытравить эту мерзость из головы, но она уже там, проросла глубоко, въелась в него корнями.       Девчонка, должно быть, думает, что приручила зверя. Что раз оседлала одного дракона, то и второго заставит пасть ниц, и елозить сырую землю. Как же она ошибается. Дэймон Таргариен не та тварь, которую можно приручить.         Он только играет. А потом, когда надоест, сожрёт — так, что и костей не останется. Так он сожрал его мать…       Короткий взмах длинных пальцев и Роя уже опять тащат. Он оглядывается. Но только единственный раз. Чтобы посмотреть, как Дэймон Таргариен ловко и вкрадчиво объясняет ей что-то, бережно склоняясь к самому ушку. Кто ты, девочка? Крыса или дракон?