Тень у престола

      Рассвет зыбкий, неверный и тусклый, будто дурацкий мираж. Рой затягивает кольчугу, цепляет плащ на усталые плечи.       Город за окном мёртв, как выжженное поле после скорой жатвы, будто тихое кладбище, где ещё тысячи сотен не погребенных гробов.       Она слушает отзвук тяжёлых шагов, смотрит, как он застёгивает темную перевязь, как проверяет ножны, как проводит рукой по отросшей щетине, которая вовсе не красит, скорее немного старит. Маленькие, вроде привычные движения — до смешного обыденные, словно он идёт не на бойню, а на какой-нибудь смотр, чтобы проверить людей.       Такие, как он, не лезут за спины других. Такие, как он, первые рвутся в бойню. Такие, как он, первыми гибнут. А слава и честь достается уже другим, кто трусливее и осторожнее.       Когда он подходит ближе, Рея чувствует запах дыма, пропитавшего плащ и кожу. В него похоже въелась вся королевская гавань: копоть, гарь, кровь, что уж и не отмыть вовсе. — Если завтра со мной что-то станется… — сухо говорит он, будто эти слова лишь дуракая суета, что не задевает серьезного. — … уезжай из города. Навсегда. Подальше, может быть, в Пентос. Купи дом, заведи сад. Золота хватит. Будь счастлива, Рея. Будь наконец-то счастлива.       Она молчит, долго, слишком долго. В глазах её так темно, что мир за окном кажется ей неживым. — От судьбы не сбежишь, она всё равно нагонит. Даже в Пентосе счастье не раздают горстями.       В её голосе горечь, злость, и может что-то ещё — чего не хочется разбирать или слышать. Когда-то ей свято верилось, что быть счастливой ей суждено только с ним. Но и это, увы, не случилось. — Это не просьба. — продолжает она, качая опущенной головой. — Это твой прощальный подарок. Ты прощаешься со мной, Рой?       Она улыбается, но в этой улыбке нет радости. Только боль. Настоящая боль. Как же много она потеряла… А сколько потерь впереди. — Я хочу, чтобы ты жила. — наконец выдавил он, лениво отмахиваясь. — Давай мы уедем вместе? — она шепчет и чувствует, как слёзы сжимают горло, давят, будто петля. — Ты и я, только позже, когда это безумие кончится.       Он не обещает. Не даёт ни надежды, ни лжи. Просто смотрит на неё так, что хочется раствориться, растаять. За него говорит его взгляд… И Рея его понимает, пытается как-то понять, но чувствует, что теряет, будто сквозь пальцы песок, что никак не сдержать.       Рой наклоняется, целует её в висок, задевая пушок возле уха. Нелепо, сухо и странно — жест мальчишки, что не научился прощаться. Жест человека, что прощаться совсем не любил.

***

      Держать.       Держать что?       Ворота, что трещат под ударами крепких таранов? Держать стены, на которых уже не осталось живого места — истерзанные огнём, забрызганные пятнами крови, усыпанные полумёртвыми. Держать город, который скоро и так падёт. Держать, чёрт бы его побрал, растреклятый железный трон, этот кусок холодной и мрачной стали, что резал руки и тело каждого, кто пытался на нём восседать.       Держать, когда нет уже сил.       Держать, когда боги давно от них отвернулись.       Держать, потому что так приказали.       Держать, потому что если оставишь — живым отсюда не выйдешь и сдохнешь.       Держать. Держать. Держать.       Отто Хайтауэр отдал приказ. Стоять насмерть, и не пускать. Сказал это просто и буднично, как будто отдал заказ для придворного мясника, чтобы мяса было побольше, покровавее, пожирнее. Великие отдают приказы. А мелкие люди дохнут и дохнут, гибнут как мошки в жару.       Рой бы это стерпел. Стерпел бы, честное слово, стерпел бы, если бы не знал их лица, не ведал их имена. Если б не помнил, как Ларс из портовой стражи хвастался всем подряд, что у его дочурки самые красивые косы во всей Королевской Гавани. Если б не знал, что у Гарта, что сейчас валяется в луже собственной крови, на левом боку синие пятна от пары ударов, за то, что не рассчитался в борделе каким-то утром. Если б не помнил он, как два брата, Эдрик и Малли, прятали хлеб за пазухой, чтобы потом ночью отдать его старой матери.       Если бы он не знал их, ему было бы напрочь плевать. Но Рой знал. И потому каждая глупая смерть, каждый взмах чужого меча раздирает его, режет в клочья, словно кто-то вонзает раскалённые гвозди прямо ему под рёбра.       Он видит, как Дорана насаживают на копьё, бессовестно, как поросенка на вертел. Видит, как мальчишка Мартен, которому едва миновало шестнадцать, мечется с этой дурацкой рапирой, не понимая, что делать, и куда её стоит воткнуть, пока чей-то топор не валит его на землю.       Их имен так никто не помянет, не воспоет в балладах, но Рой будет упорно помнить, пока их проклятые лица будут дребежать среди дыма кошмаров в ночи. Их матери, их несчастные жёны будут сидеть у порогов, будут выть от саднящей боли. Но во дворце, в тех высоких стенах, при свечах, что застыли в резных подсвечниках, там, где не слышен запах гниющей крови, никто и не вспомнит о них.       Потому что великие лишь отдают приказы. А все, кто помельче — лишь исполняют их.       Держать. Но держать нужно сколько? До последнего человека? До последнего вздоха? До тех пор, пока город не сгниёт изнутри и не начнёт вонять гнилью похуже, чем кучи гниющих трупов под их крепкими стенами?       Они держат. Но с каждым мгновением в глазах людей он видит всё больше ненависти. Всё больше призрения. К Зеленым, к короне, к их королю. К Рою тоже, но он это простит и глухо стерпит. А Отто Хайтауэр? Простит ли их старый хитрец?       Держать. Держать. Держать. Но держать уже больше нечего.       Они стоят на стенах пять дней, или всё целую вечность? Жрут пресную кашу и плесневелый хлеб, которых с каждым днём, а быть может и с каждым часом становится меньше и меньше, спят обрывками, прямо тут, на холодном камне, засыпают под вой тяжко раненых и последние крики убитых. Они держат, потому что приказ, потому что страх, потому что некуда больше податься.       Нет, это всё не продлится вечность. Рой видит, что их терпение истончается, как перетёртая нить. Видит, как один из его солдат бросает на чью-то жизнь жребий и молча уходит в пустеющий переулок, откуда потом вытащат висельника. Видит, как другой, не сказав ни слова, надевает доспех, берёт в руки меч и идёт к воротам, где оборона уж прорвана. Ощущает, как пленные пахнут гнилью и разложением, а новые тела всё равно бросают в темницы, потому что убивать слишком милостиво и быстро. Им суждено сдохнуть с голоду. Кормить их всё равно нечем.       Держать. Держать. Держать.       А он? Он ведь тоже держит. Но сколько он сам ещё выдержит? День? Мгновение? Час?       Рой стоит, и деваться ему уже некуда. Отступившие —мертвецы. Город уже давно дохнет, но в его черепе он до сих пор ещё жив. Там, внутри, он живёт в доме, которого у него никогда не было. Он дышит запахом сладкого дыма и запахом свежей похлебки. Он чувствует тепло рук, что никогда не били, а только ласково гладили. Он слышит глухой детский смех — далёкий, чужой, но будто бы свой.       Но всё это — мираж. Пустая слащавая дрянь, что рассыплется в пыль с рассветом. Наверное, он совсем уж сдурел и с катушек слетел.       Держать.       Они ждут, но уже не спасения. Они ждут своего конца. Какого — уже не важно и несущественно. Одним плевать, выживут или сдохнут, таким нечего уж терять. Другие надеются, что их сдадут, пощадят, не повесят. Третьи ждут, когда кто-то первый ударит кинжалом в спину, а потом уже понесётся, накатит, будто волна.       Держать… Держать…       Тетива натянута до предела. Стоит ей лопнуть, и она хлестнёт их по лицу да так, что след на всю жизнь останется. Если, конечно, у кого-то из них ещё будет вот эта жизнь.       Держать. Держать. Держать.       Следующий день не принес и мига облегчения. Город дышит холодной смертью. Смердит, как старая, гнойная рана, в которой уже завелись червяки.       Крики на стенах сливаются в один нескончаемый вой. Грохот таранов отдаётся в костях, как набат. Где-то снова горит рынок, а под утро на площади нашли женщину с перерезанным горлом и её крохотным, беловолосым сыном в обнимку. Воду теперь кипятят намного дольше обычного, в колодезях полно костей и гнилья.       Рой ощущал, что давно уж сходит с ума. Медленно, постепенно. Город рушился, трещал по залатанным швам, сжимался, будто петля, что сомкнулась на самой шее. Сначала били в одни ворота, потом в другие, и он метался меж ними, словно цепная собака, которую натравливают то туда, то сюда. Кровь, сталь, грязь, сухие проклятья.       А потом наступала краткая передышка. Малая, драгоценная. Но не вечная. С наступлением ночи всё опять вскипело и началось.       Рой харкает наземь. Кровь горячая, вязкая и солоная. Своя? Чужая? Какая, в Пекло, разница. Она уже в горле, на языке, под ногтями. Впиталась в кожу, въелась в доспехи, он впитал её, как впитывает воду тряпье.        Перед ним корчится человек. Его? Не его? Солдат? Какой солдат, к собачьим чертям. Просто очередной труп, ещё дёргающийся от того, что не понял, что уже мёртв. Кровь хлещет из вскрытого горла, багровая и густая, пахнет железом и сталью.       Рой встаёт. Колени скрипят и болят, как у дряхлого старика. Рука сжимает рукоять меча, так, что суставы на пальцах белеют. Если он разожмёт, обратно уже не сомкнёт никак.       Ветер несёт запах гари, горелого мяса и кожи. Где-то воет то ли пес, то ли человек, но скоро совсем стихает, забывает о боли и молкнет. Рой идёт дальше. Сапоги чавкают по грязи. Нет, не грязь. Кровь. Земля ею напиталась, разбухла, будто бы под дождями.       Вкус крови совсем не уходит.       Стена будто бы шевелится, словно она жива. Она дышит, скрежещет, содрогается от таранов. Снизу звенящий гул, будто сердце глухо и как-то уж слишком отрывисто бьётся под самой землёй. Кажется, что осталось ещё немного, и этот старый и древний камень, пропитанный потом и кровью, расколется, не сдержится и разлетится в пыль. Рой упирается лбом в холодную кладку. Она твёрдая, шероховатая, и слегка влажная. Как плоть старого, древнего зверя, который вот-вот умрет. Ему кажется, что камень пульсирует. Или это лишь видение где-то рядом? — Держать, держать, держать.— хрипит кто-то рядом. Или он сам?       Держать.       Рой хватает лук у ближайшего лучника. Поднимает мутнеющий взгляд: ворота трещат, к ним несут новый таран, а над всей этой суматохой — реют знамена Веларионов. Рой прищуривается, натягивает тетиву. Пальцы скользят по сырой древесине, но он снова и снова стреляет.       Снизу стреляют в ответ. Но луки у них отменные, стрелы метки и безупречно отточены, каждая рвется в цель. Одна вонзается в кладку в шаге от Роя, другая с глухим, грозным шелестом вгрызается в шею стражника слева. Тот хватается за древко, хрипит, валится прямо на бок.       Камень жрёт плоть. Перемалывает людей. Не жалеет костей и кожи. — Назад! — орёт Рой. — Всем назад, к лестницам! Отступать! Отбивать ворота!       Отступают. В пекло Хайтауэра и его дурацкий приказ. Его люди гибнут перед глазами. Он хватает мальчишку лет пятнадцати за плечо, бесцеремонно толкает. Тот, будто вовсе не слыша, стоит, тупой и застывший, глядит вниз на крики и грохот. Зелень нельзя пускать в бой. Но разбирать уже некому. Старики лежат под стеной. Новобранцы — давно уж сменили их на бойницах и парапетах. — Пошёл! — Рой рывком тащит мальца вперед.       Мальчишка лишь спотыкается, но бежит. Хорошо. Один выживет. Может.       Ворота не выдержат. Не выдержат даже стены. С треском ломается лестница. Чужие мечники валятся вниз, орут, распарываются на кольях. Но лезут же, черт побери. Их всё больше, они упорнее и усерднее. Они сытые, иные их побери!       Рой рубит. Бьёт так, что пальцы немеют. Кто-то падает ему под ноги, захлёбывается, карабкается в грязи. В ухо кричат, что драконьи ворота пали. Что львиные пали. Что королевские дожимают и вот-вот обратят в прах.       Тело мальчишки, которого он тащил, давно обмякло в сторонке. Проклятье, кричал же ему не соваться. Проклятые сопляки. В глазах у Роя темнеет, мир кружится не на шутку.       Встать. Продолжать. Держать. Вроде бы слишком просто, но нет, теперь тяжелей ноши нет. Держать? Держать-то уже и нечего. Пусть отступают, пусть бегут со всех ног и прячутся по углам. Если кому и должны бы сегодня отрубить упрямую голову — пусть снесут её Рою. Он уверен, что заслужил это, пусть спустят всю злость на него.       Но внутри него что-то тихо рвётся. Не в голове, не в теле — в самом глубоком нутре.       Тетива лопается. Кровь в камнях, кровь в щелях, кровь на его руках, в земле, глубоко в воде.       Он ждал её. Ждал, что небо расколется, и сверху грянет Вхагар, пылающий ад, дыхание старой твари, которое обратит улицы в море огня. Но её не было. Были только тараны Веларионов, тяжёлые, будто суровый прилив, что вот-вот сметёт их к чертям.       Город пал. Огнём, кровью, криками.       Когда стены поддались, когда город взяли и подожгли где-то с правого фланга, он уже вовсе не думал, кто прав в этой бойне, кто нет. Только ставил шаг, рубил, ставил шаг, и рубил от плеча, как мясник, что больше не ведал жалости.       Рой стоит. Позади — проклятая паника. Впереди — отзвук стали и смерть. Орут, бегут, бросают оружие, просят пощады. Кто-то падает, кто-то протяжно ноет, кто-то шепчет молитвы напрочь сухими губами, словно боги помогут, снизойдут к ним с небес, сохранят. Чёрта с два. Неведомый только и делает, что жрет кровь, и сегодня нажрется её до отвала.       Он стоит. Каждый удар тарана — как кулаком по зубам. Он уже чувствует, как пойдёт глубокая трещина, как всё слишком быстро сломается, и покатится в тартарары.       Кто-то визжит. Тонко, мерзко. Чей-то мальчишка на камнях вываливает кишки. Кто-то рядом скулит, как битая сто раз собака. Рой крепче сжимает меч. Руки скользят — всё в крови, в чужой, в своей, уже не понять и не важно.       Он за них всех в ответе. С одной миски с ними жрал, с одних бурдюков вино пил, вместе грязь топтал в карулах по злачным улочкам. Кто же они ему? Да никто. Такие же ублюдки, как он сам. Не больше, но и не меньше. Но была ли у него другая семья за последний десяток лет?       Да хрен там.       Кто рядом стоял, когда всё летело к чертям? Они. Кто прикрывал спину, когда мечи звенели у самого горла? Они. Кто смеялся с ним у костра, пока за стенами скрежетали крысы и смердели гниющие трупы? Да те же самые сукины дети, что сейчас валятся на землю с раскроенными башками и орут, держась за вспоротые животы.       Проклятый Дэймон. Растреклятый Дэймон Таргариен. Рой знал, что он здесь. Чувствовал его приближение, как зверь чует хищника. Когда-то он дал ему жизнь, а теперь пришел отобрать.       Рой уже больше не чувствовал рук. Клинок словно прирос к ним, мышцы горели огнём, пальцы онемели, и всё, что держало его на ногах — это привычка, старый, въевшийся в кости инстинкт: бей, держись, не падай.       Бей.       Держись.       Не падай.       Рой слышит его раньше, чем видит. Он уже знал ответ. Это не рев боевых рогов. Это не крики убитых.       Этот звук нельзя было спутать ни с чем — низкий, протяжный рёв, от которого сжимались сердца и колени людей подгибались уж сами собой. Он поднял голову, и мир будто напрочь замедлился: в расколотом, дымном небе с багровым брюхом, легко, будто быстрая птица, плавно летел Караксес.       С всадником на спине.       Рой выдохнул.       Всё пропало. Теперь для него всё кончено.