Тень у престола

Бунт — упрямый росток. Бунт вспыхивает не сразу. Он - не пламя. Лишь стебелек, пробивающийся сквозь камень. Долго, упорно, ломая корни о жёсткую землю и прорастая вновь. Его топчут, его заливают грязью, его рвут в клочья, но он крепчает и движется с новым упорством. Бунт начинался в тени. В шепотках за кружкой дешёвого эля. В переглядках на грязных рынках. В плесени, что поедала стены поровну с нищетой. Его вынашивали в сердцах, как заразу. Гнилые дома, где люди дохли от голода, были ему удобрением. Кнут, что рассекал кожу нищих и бедняков, стал для него благодатной влагой, ливнем, дарующим жизнь. Королевские налоги, что обдирали людей до костей, — ласковым солнцем. А потом корни пустили свои ростки. Рой видел это. Глазами, нюхом и шкурой. Чувствовал. Город шумел не как в обычные дни. Не так, как в праздники или в будни. Не как бордель в разгар ночи и не как рынок в самом начале весны. Город кипел, как котёл, в который забросили слишком много кипящей гнили. Запах палёной соломы, дым в небе, громкие крики на улицах. Толпа, что никогда не имела лица, теперь срасталась в одно. Самое худшее, что может быть в жизни стражника— безумство толпы. Один человек — это лишь человек, кусок обычного мяса. Толпа — это противный зверь. Огромный, голодный, слепой, безмерно жадный. Его не остановить. Ему плевать, чья кровь журчит под ногами. Его хмель — страх, его пища — горячий гнев. Рой шёл сквозь этот безумный грохот, закутавшись крепче в плащ и город принял его. Он не был вельможей на белом балконе, не был тем командиром, что теперь стоял на холме. Он был среди них. Один из них. Как и раньше. Только теперь он вёл не солдат, а отребье. Бунт — он не вспыхивает, будто сухая солома в огне. Нет, он копится, дни, недели, а иногда и годы. Как гной в ране. Как вода за плотиной, что вот-вот не удержит напор. Как злость мужика, которому заложить уже нечего, а сын умирает в лачуге, тая свечой на глазах. Они долго терпят, молчат, корчатся под ударами, а потом в какой-то момент ломаются. Всегда так бывает. Лопается плотина. Рой знал — оно всё к тому шло. Город пропах нуждой, страхом, потом измученных работяг и злобой тех, у кого работы уже не осталось. Дерьмо копилось, а теперь полезло наружу. Теперь его не сдержать. Что стало последней каплей яда в этой побитой чаше? Новое платье Рейниры? Её высокие клятвы? Или смерть ребятишек в приюте после её зерна? Толпе неважно, чья кровь сейчас потечёт, главное, чтобы кровь. У одного жрать уже было нечего, у второго жену на улице увели на допрос, у третьего сына стража насмерть забила, у четвёртого и вовсе ничего не осталось. И этот зверь теперь рвётся из клети, ломает стены, жжёт, убивает, крошит в пыль всё, что у него на пути. Рой шёл сквозь эту огромную бурю и чувствовал — всё. Поздно. Уже не остановить. Но ведь и не собирался их сейчас останавливать. Сначала — мелкие искры. Где-то стражник не вернулся с дозора. Где-то купец утром нашел разорённую лавку. Где-то уважаемый всеми толстяк вдруг свалился в канаву с дырой на виске, что проломили камнем. А потом пламя полыхнуло за раз. Толпа хлынула, как чёрная нечисть. Крики, звон мечей, треск горящих домов. Кровь по мостовой. Лошади, бьющиеся в агонии. Кто-то ревёт, кто-то смеётся, кто-то орёт молитвы, а кто-то молит простить. И Рой — в этом бурлящем котле, в самой кровавой гуще, с мечом зажатым в руке. Выбора не осталось. Он не был лордом, не был героем, но его имя гремело. Потому что он был своим. Бастард, ублюдок, тварь из глухой подворотни, выросшая в грязи, среди таких, как они. Кирпич за кирпичиком, стены трещали. Ворота пали. Драконы ещё не успели взлететь. Рейнира ещё цеплялась за трон, рвалась за него зубами, но уже, наверное знала: всё это её Конец. А Рой только ухмылялся в тёмном дыму. Глотая злость с отвращением Армии можно дать бой. Мятежного лорда можно купить за золото. Но толпа — это зверь. Без вожака, без разума, без тормозов. Она живёт яростью, дышит кровью, жрёт без разбора своих же. Лорд, кузнец, шлюха — если не в том месте, не в то время, тебя сомнёт, разорвёт, размажет по мостовой. Рой шагал сквозь земной ад, точно знал — дороги назад не будет. Он пустил этот поток, он его сам разжёг. Но теперь он ему не хозяин, он просто часть его. Одна искра в бушующем море падали. Рой смотрел, но не двигался. Что он мог с этим сделать? Зарубить десяток, сотню, тысячи? Да даже если бы мог — зачем? Ему не было жалко. Ни капли. Лишь мерзко. От них всех. От толпы, что вчера тряслась от страха, а сегодня, набравшись крови, превратилась в зверя. От города, что всегда был крысиной норой, и всё же оказался хуже, чем Рой думал. От самого себя. Они стояли перед ним — грязные, злые, с самодельным, кривым оружием. Одни в шлемах стражников, другие в потрёпанных кожаных куртках, кто с топором, кто с ржавым мечом, кто просто с зазубренной палкой. И глаза. Глаза у всех одинаковые. Полные ярости. Полные жажды огня. — В логово! — рявкнул кто-то. — Сломаем их цепи! Задавим их тварей! Гул одобрения, крики, поднятые кулаки. Рой смотрел на них и молчал. Вот оно. Вот точка, за которую не ступишь обратно. Они уже не сомневались. Они уже шли вперед. Они всё равно пойдут, с ним или без него. Разнесут город в клочья, раздерут тех, кто наверху, порвут всё на куски, сожгут до основания. А он? Он на миг задумался. Остановить? Усмирить? Пытаться удержать эту лавину? Нет. Он вздохнул, оглядел их лица — знакомые слишком и нет. Обычные мужики, которым не повезло родиться не в той семье. Рваные лоскуты, что наконец сложились в одно полотно одной жажды. Рой поднял руку. И лавина неслась вперёд. Драконье Логово держалось дольше, чем следует. Единственная точка на карте города, что не испила огня. Они, должно быть, думали, что сумеют со всем этим справятся. Что стена и ворота их защитят. Что мечи и копья остановят безмерную ярость. Глупцы. Рой шёл сквозь ряды, тяжело, будто по колено в грязи. Боль в боку резала на каждом шагу, но останавливаться было нельзя. Уже теперь больше некуда. Он поднял взгляд — среди солдат, в самой гущине, стоял Робб. Вот ты где, жалкий ублюдок. Словно почувствовав взгляд, тот обернулся. Глаза на мгновение встретились. Фиалковые и карие. Робб щурясь глядел на него, будто не понимал откуда он, сволочь, взялся. Рой осторожно кивнул ему и наконец-то заметил в всполохах жаркого пламени, как на лице у Робба медленно стынет страх. — Бродяга. — тихо сказал Рой призывая к себе поближе головореза в септонской мантии. Когда-то он зажигал свечи в септе, а теперь так же ловко поджигал дома, но только с большим усердием. — Хочешь его живым? — спросил Бродяга, облизывая сухие, будто пергамент, губы. — Хочу. Приведи. Тот усмехнулся и растворился в толпе. Ворота шатнулись под напорами их тарана. Крики, всплеск металла, и вот всё смешалось — вокруг закрутился бой. Рой не лез. Наблюдал. И ждал. Он не бросился в гущу, не стал рубиться, не стал рвать глотку боевым кличем. Просто смотрел, терпел боль, выжидал. Робб был там, у ворот, в свете горящих факелов. Сухой, злой, будто крыса, загнанная в угол. Он знал, чем всё кончится, но всё равно стоял. У него ведь тоже не было теперь выбора. И когда всё немного затихло, когда улицу уже завалили трупы, а воздух загустел от смертей и крови, Бродяга вернулся. Вытолкал наперёд связанного по рукам Робба, щедро столкнул в бурую, вязкую грязь. — Вот он. Робб поднял голову, карий взгляд вдруг вспыхнул холодной злобой, но в нем уже не было того отчаянного огня, что горел в том сыром подземелье. Усталость, слабость, ярость — всё слишком смешалось в них. — Сколько лет мы с тобой по одним улицам шлялись, одним воздухом дышали. Кто бы подумал, что вот так закончим? Я то думал ты сдохнуть должен пораньше. Рой не ответил. А Робб трепался и дальше: — Помнишь, как ты мне нос однажды сломал? — Робб усмехнулся, но тут же закашлялся с глухим и надсадным рокотом. — Когда я впервые хорошо кислолистом нажрался. Я же тогда тебе в ответ нож под рёбра пустил. — Не пустил. — тихо ответил Рой. — Ты промахнулся, промазал. — Ну да. Промахнулся. — Робб склонил голову набок. — Ты всегда был немного быстрее. Я завидовал, сволочь, тебе. Рой медленно опустился на корточки перед ним. Двинул кулаком в само солнечное сплетение. — Чего медлишь? — прохрипел он, сплюнув на кровью на темную землю. — Хоть раз в жизни сделай дело как полагается. Не играй в сраное благородство, бастард. — Когда ты её брал, что чувствовал? — голос у него был ровный, почти ужасающе тихий и монотонный. Робб ухмыльнулся. Губы его были красные от пузырей крови, один глаз напрочь опух и заплыл. Но ухмылка никак не сползала. За это он врезал ему ещё несколько крепких раз. — Тешился? — удар в рёбра. — Радовался? — мощный тычок в живот. — Гордился собой? — оплеуха по челюсти прямо с размаху. — А что, жалко тебе её? — прохрипел Робб скрючившись, как собака. — Ты-то сам знаешь, какая она. Я о ней все разузнал. Рой не ответил. Прижал кинжал к его горлу. — Она - шлюха. — хрипло продолжал Робб. — Всем давала. До тебя. После тебя. А я… Рой не дышал. Секунду. Две. Потом осторожно поднялся. Кинжал вошёл слишком легко. В паре дюймов от кадыка. Робб захрипел, выгнулся, и задёргался, но Рой удержал его на мгновение, не давая свалиться в грязь. — Предатель… — тихо захлюпал Робб. — Нет. — тихо ответил Рой. — Это ты, сука, предатель. И вогнал кинжал глубже. До короткого, знакомого хруста щелчка позвонков.

***

Город медленно догорал. Дым стелился по темным улицам, пепел оседал на верхушки покатых крыш, на трупы, на брошенные щиты и искорёженные мечи брошенные в опале. Вонь горелого мяса стояла такая, что резало в носу. Рой медленно шёл по пожарищу. Теперь, наконец-то, всё кончено. Королева сбежала, оставив Железный трон. Её прихлебатели сдохли. Драконы, которых боялись веками, лежали гниющим мясом в руинах Драконьего Логова, и через парочку дней в них уже поселятся черви. Люди бежали от огня и от острых мечей, от страха, который сам в эти дни стал оружием. Рой сплюнул на мостовую. Красное. Весь в крови — в чужой, в своей, уже не никак не понять. Хромал, рука почти не слушалась тела, но всё ещё шёл, не падая. Где-то на задворках раздавались глухие крики — там добивали оставшихся. А он брёл туда, где всё это начинал. К проклятым выгребным ямам. Там воняло гнилью, отбросами, там бегали крысы — и, чёрт его дери, но здесь он когда-то жил. Здесь когда-то дрался за кусок хлеба, здесь когда-то впервые взял в руки нож. Рой опустился на край сломанного настила. Глядел вниз, на темнеющую жижу, на мусор, на прошлое, из которого вырвался. Да только всё это к чему? Он победил. Да нет, едва ли так было на самом деле. Всё сгорело. Всё, что ненавидел. Всё то, что когда-то любил. И что теперь? Рой вытер окровавленный рот тыльным боком ладони. Закрыл глаза, что слезились от вони черного дыма. Кожа горела, будто заживо содрали с костей, кровь с потом мешалась, грязь въелась в каждую пору. Когда он свернул не туда? Сегодня? Вчера? Множество лет назад? Когда впервые схватил в руки нож, а не кусок засохшего хлеба? Когда понял, что в этом городе еда достаётся только тому, кто может её отнять? Когда надел золотую тряпку и решил, что теперь что-то значит? Или когда послушал проклятого септона? Когда поверил, что можно развернуть этот чёртов мир к себе лицом? Он хотел всего лишь золота. Всего лишь места под солнцем. Всего лишь справедливости — пусть и такой, что по локоть в крови. А привело это ко всему этому. К глубокой дыре в груди, которую не залатать. К мёртвым драконам. К пустому Железному трону. К рукам, в которых больше нет меча, но они всё равно мелко дрожат. Рой снова сплюнул. Посмотрел на багровую слизь у носка сапога. — Ну, и дерьмо. — тихо пробормотал. А после застыл, будто каменный истукан, когда в небе над город вдруг показались могучие темные крылья летающей твари.