Тень у престола

За окном небо темнело, густело, наливалось тяжелым свинцом. Ветер поднимался, шептал в кронах зеленых деревьев, гнал пыль по мощенным дорожкам. Скоро с небес хлынет ливень. Дождь смывает следы, заглушает шаги, делает улицы чистыми и пустыми. Он всегда любил дождь и бури. И ненавидел излишне душные дни. В такие мгновения прошлое поднималось, накатывало, как волна на крутые скалы. Кажется, вовсе недавно он и сам шлялся по мокрым улицам, крал хлеб, хлебал воду из луж, а после месил болото босыми ногами. Нет, всё же это было давно. Теперь у него был свой дом. Стол, за которым семья с закатом садилась ужинать. Он небрежно потер щёку, провёл ладонью по светлой щетине и сдавленно усмехнулся. Никогда бы он не подумал, что кончит вот так. В ожидании теплого ужина. В доме, который выбрал для себя сам. Дом крепкий, добротный, с толстыми стенами, что держали тепло зимой и прохладу удушливым летом. Во дворе — просторный тренировочный круг, где каждый день гремел отзвук железа со сталью. Гостиная, казалось, была неуместно большой, с массивным столом из тёмного дуба, с канделябрами на всех стенах. Тут собирались все вместе: ели, говорили, слушали, как трещат поленья в огне. Но Рой даже здесь привык спать неловко и чутко, даже теперь, когда под боком не злой отзвук далекой войны, а только дыхание Реи. Он просыпался, подрывался на ноги от малейшего шороха, от каждого вздоха, когда она во сне морщилась и жалась к нему сильней. Было ли это домом? Наверное. У них теперь было всё. Годы прошли, как песок сквозь сжатые пальцы. Их не удержать, не прижать к сердцу, не переломить, не исправить. В год коронации Эймонда у Реи родился сын. Да и у Роя, наверное тоже. Но мысли грызли его, как псы. Рой ненавидел думать об этом мальчике, ненавидел, как в детстве не любил холод зимних ночей и голодные дни, когда брюхо сводило судорогой, а в голове плыли тёмные пятна. Но тогда можно было просто выждать, перетерпеть, и оно проходило. А этому — не пройти. Мальчик рос, и с каждым годом, с каждым чертовым днём становился всё меньше похож на подобие Реи. Чёрные волосы, карие, не серые вовсе, глаза, та же хмурая складка между бровями. Всё в нём напоминало того, кого Рой когда-то отправил в землю да так и оставил там гнить на потеху червям. Его имя давно под запретом. Никто его не произносил. А мальчик всё рос и рос, пока Рой называл его сыном. А потом, через полтора года, у них родился второй. Беловолосый. Упрямый, крепкий и сильный мальчик. Смотрел на мир фиалковыми глазами, как будто сквозь кожу глядел. Рой помнил, как в первый раз взял его на руки. Тяжёлый, горячий, пахнущий молоком и чем-то медово-сладким. Сразу сжал крохотный кулачок, тонкие пальцы заскребли по ладони Роя. Рой не отдёрнул руки. Внутри в тот день разливалось тепло и предательски нежная радость. Рой застыл на широком крыльце, руки в карманах, тяжелый и неподвижный, как высеченная из камня глыба. Вечер полз на город, улицы тонули в сером сумраке, запах влажной земли стоял в воздухе, как пелена. Во дворе носились его мальчишки, их голоса путались с криками чаек, что доносились с залива. Старший догонял младшего. Черноволосый, коренастый и кареглазый — всё меньше похож на мать, всё больше похож на того, кого Рой желал бы забыть и никогда не вспомнить. Младший — беловолосый, как Рой, и такой же упрямый и быстрый, шмыгал между кустов, смеялся, как будто кого-то дразнил. Рой смотрел, как они вместе скачут по липнущей грязи, как мелькают под босыми ногами мокрые камни, как вода омывает ступни. И вдруг — удар, глухой, мокрый, противный и гадкий. Рой даже не вздрогнул, но его нутро само сжалось, будто это его с разгону взяли и сбросили вниз. Старший — Родрик, лежал на спине, стиснув зубы от вспыхнувшей боли, держась за ушибленную где-то в суставе ногу. Лицо белое, будто бы чистый мел. Рея уже метнулась к нему, юбки цеплялись за грязь, руки дрожали ощупывая свежую рану. Она осторожно гладила мальчишку по взлохмаченной голове, вытирала грязь со щеки, дула на сбитые ранки. Рой шагнул ближе. Медленно. Слишком медленно. Лениво и не спеша. Чтобы в голове наконец прояснилось, чтобы наконец-то развидеть образ того подлеца… Мальчишка поднялся на ноги. И тут же вдруг пошатнулся. Рой подхватил его под руку за рукав. Пекло. Хромает. Припадает на правую ногу и волочит её, как бремя притороченное плашмя. Рой смотрел. Смотрел и не верил глазам. Нога мальчишку не слушается, чуть выворачивает в другую сторону, будто бы подгибается и неумело волочиться. Рой видел эту походку раньше. Будь он проклят, он её узнает среди тысячи точно таких же. Так же хромал и Робб. Что-то внутри встало дыбом, оскалилось, зарычало. Будто кто-то сжал его глотку, выдавил воздух из лёгких. Но Рой предпочел терпеть. Он сглотнул, стиснув зубы так, что едва не хрустнула челюсть. Только стоял и смотрел. А внутри него ползла черная, липкая ненависть. Густая, как гниль в стоячем болоте. Старший сын. Рой знал, что он не его, не от его плоти, не от его крови. Но столько лет старался на то не глядеть, не замечать, как черты мальчишки превращаются в черты Робба. Старался и не сумел. Рея подняла голову. Их взгляды внезапно встретились. Её глаза — глаза матери, матери, которая знает всё. Знает всё. Но держится и молчит. Не укорит даже тихим словом. Рой не отводил взгляд. Он смотрел, а внутри него что-то гнило, крошилось, рвалось в клочья. Но Родрик — уже одиннадцать лет ему сын. Кровь — это злая случайность, это пьяная ночь, это чья-то дурная злоба, чьё-то насилие, чья-то ошибка. Настоящее — это то, что останется после. Это тот, кто держал тебя за руку, когда ты учился ходить, кто учил тебя каждому слову, кто показал, как держать меч в руке. Отец — не тот, кто дал тебе жизнь, а тот, кто решил в ней остаться.

***

Ужин подали значительно позже, чем следовало. Гроза всё не начиналась, но воздух уже был тяжёлый, как перед боем. Небо давило, молнии вспарывали вязкую тьму, а гром лупил так, что дрожали стекла и стены. В камине чадил огонь, немного воняло гарью, и всё будто сжималось, замирало в ожидании, вот только неясно чего. Рой сидел за столом, ломал хлеб, запивал его кислым вином. Мясо остывшее, густая похлебка липла к зубам и нёбу. Жрать не хотелось, но наверное всё же надо. Глаза у него были тёмные, настороженные. Смотрел только на сыновей. Старший сидел, низко опустив голову, ложка в руке, но ел плохо. Лекарь явился, но проку от него нет. Мальчишка хромал и теперь, шаг был кривой, как у… Рой сжал пальцы, не дав себе это додумать. Младший, наоборот, спину держал слишком ровно, взгляд цепкий, настороженный и живой. Лицо будто бы напрочь спокойное, но в уголке губ чуть заметная глазу усмешка точь в точь, как когда-то у Реи. — Завтра к мастеру над оружием. — буркнул Рой, не глядя ни на кого. — Я не смогу. — тихо ответил Родрик. — Сможешь. — А нога… — Стоять сможешь? Мальчишка кивнул, тихо скрипнув зубами, чтобы не выказать слабость. — Значит, будешь стоять. А после смотреть, как бьются другие. Смотреть и запоминать. Много дней уже провалялся. Старший резко вздохнул, бросил взгляд на младшего брата. Тот весело ухмыльнулся. — Сам виноват, что упал. Роя перекосило. Он медленно положил хлеб на стол. В тот день на крыльце он увидел, чья то была подножка. — Что ты сказал, Вейгон? Младший пожал плечами, спокойно откусил хлеба отхлебнул воды. — Я говорю, он сам полез. Рея дёрнулась, приложила ладонь к животу. Рой молча смотрел. Он знал, как она устала. Эти ссоры были, кажется, вечными, день за днём. Мальчишки бранились всегда. С того самого дня, как младший научился лепить слова воедино, а старший — их понимать. — Довольно. — голос её был тихий, но слишком безвольный и слабый. Рой ещё миг цепко смотрел на младшего, потом перевёл взгляд на Родрика. Тот сидел ковыряя тарелку молча, сжав кулаки, в глазах была вязкая тьма. — Ешьте. — кисло бросил им Рой и вернулся к своей похлёбке. Гроза всё-таки начиналась. И воздух в доме густой и тяжёлый, будто медовая патока. С неба всё же полился разгневанный дождь. — Задрал ты меня уже, понял? — рассерженно рявкнул младший, крепко толкнув брата в бок. — Ты ещё не дорос, чтоб мне тут указывать. — старший схватил его, притянув к себе ближе за ворот. — Да чтоб ты… Гулкий шлепок. Ладонь Вейгона врезалась в щеку старшего. Тот замер, тяжело дыша, глаза вспыхнули, как угли на пожаре. — Хватит! — Рея вскочила, резко ударила по столу, и тут же сдавленно охнула, схватившись за налившийся жизнью живот. Рой молча поднялся. Помогая ей опуститься в кресло — Вы двое. Сюда. Мальчишки застыли. Глаза матери выдрали из них всю злость, оставив только жалкое подобие от того, что тут только что было. — Я сказал, подошли оба! Они подошли, осторожно и неуверенно, переминаясь с ноги на ногу, не глядя ни друг на друга, да и на Роя тоже не смели глядеть. — В этом доме, — сказал тихо, но с привычным напором в голосе, — Я не позволю чтобы вы колотили друг друга при мне и при матери, при служанке или при конюхе. В учебном дворе, да. На улице, если прижмёт. Но не тут. Вашу дурь я терпеть здесь не собираюсь. — Да, отец. — тихо пробормотал Вейгон. — Поняли. — осторожно выдавил Родрик. Рой нахмурился, встал и шагнул к ним ближе, уже нависая над ними скалой. — Не слышу. — Да, отец! — громко сказали оба. — А теперь оба вышли отсюда прочь. Завтра жду вас на рассвете. Мальчишки ушли, всё ещё ворча друг на друга. Рой молчал. Он не мог сказать это вслух, да и кому говорить? Себе? А может быть Реe? Признаться, что он боится? Чушь. Мужик боится, когда перед ним клинок или сам дракон, а не когда двое мальчишек меряются упрямством. Но всё же что-то сидело где-то внутри, острой колючкой под ребра. Они росли — и чем дальше, тем хуже. Младший с вызовом щурил глаза, старший сжимал кулаки до хруста. Пока это были толчки и подножки, но пройдёт время — и они схватятся по-настоящему, вгрызутся друг в друга без жалости. Рея, всё ещё бледная, медленно села обратно. Рой посмотрел на неё. Она попыталась ему улыбнуться, но по глазам видел — слезы просятся на лицо. Он сел рядом, коснулся её руки. Поцеловал в висок. — Ну, чего ты? Они бранятся и мирятся. Мальчишки! Что с них возьмешь? Подрастут, а после уймутся. Болит что? — Тянет. — ответила тихо и прижалась к его плечу. — И неспокойно мне. Он нахмурился. Хотел было сказать что-то, но передумал. Гроза только лишь начиналась, и в её голосе была какая-то странная слабость, словно не о погоде речь. — Будь с ними чуть добрее. И терпеливее. Особенно со старшим. Рой сжал челюсти. — Он упрямее Вейгона, не умеет склонять голову. — сдавленно буркнул он. — Рой… — Рея вздохнула крепко обняв его руку — Родрик ни в чем не виновен… Ни в чем…

***

Рассвет окрасил небо кровавым светом, тянулся по облакам, разливался по темной земле. Туман ещё клубился в узких переулках, цеплялся за крыши, стелился по грязным булыжникам, скрывал следы ночи, шёпоты тихих сделок, скрип дверей, за которыми творилось то, что днём лучше и не вспоминать. Пахло морем, немного гнилью, вином и свежевыпотрошенной рыбой. Свет пробивался сквозь тяжёлые тучи, цеплялся за шпили Септы, за купола, за окна дворца, окрашивал стены в багряный, точно город снова облился кровью. Где-то крикнул торговец, гремя ставнями, где-то залаяла чья-то собака, где-то тихо хмыкнула шлюха, провожая последнего обывателя. Роя будто выжали за ночь. В глазах резало от бессонницы, в ушах всё ещё стоял крик, рыдания, лихорадочный, сиплый шепот. Он не мог сказать, сколько прошло — час, два или целая вечность. Но когда всё закончилось, он стоял у края постели, глядя на неё. Дочь. Рея устало скользнула ладонью по белым пелёнкам, по светлому, серебряному пушку на головке младенца. В её глазах больше не было страха — только усталость и какое-то тёплое, сдержанное смирение. Рой смотрел на неё, потом — на комочек в пелёнках, что мирно спал у неё на груди. Крошечный, тёплый, едва заметно шевелился во сне. — Элия… — сказал он, и имя отчего-то показалось хорошим и правильным, оно тревожило память, но грело, как пламя огня. За дверью кто-то топтался. Мальчишки. Кто же ещё мог притащиться в такую рань? Повитуха вышла из дома пару-тройку часов назад, служанка давно подалась на рынок, чтобы успеть прикупить отвары, примочки и травы. — Можно? — тихо прошептал Вейгон сквозь маленькую, щель вжавшись в проем двери. Рой хмыкнул. — Чего уж встали? Идите. Они осторожно шагнули внутрь, чутко и осторожно меряя все шаги. — Она маленькая. — тихо заметил Родрик. — И красная, будто варёный рак. — чуть ухмыльнулся Вейгон. Рой бережно положил девочку в светлую колыбель. Она чуть дёрнулась, но не проснулась, только вздохнула негромко, как котёнок. Он смотрел на неё долго. Слишком уж долго. А потом развернулся и двинулся к сыновьям. Они наконец-то стояли рядом, застыли будто в глухом ожидании. Старший — прямой, стиснув губы, но в глазах всё равно читалась опаска. Младший — с вызовом в этом фиалковом взгляде, но руки держал за спиной, крепко сцепив в замке. Рой тяжело вздохнул, протянул руки и обнял обоих за плечи. Они замерли, совсем не привычные к ласке. Рой не был отцом, что гладит по голове и баюкает у камина. Он держал своих детей так же, как держал собственный меч — крепко, с уверенностью, что иначе не сумеет их удержать и выскользнут. Он хотел оградить их от злобы мира, но, кажись, сумел только от себя. Рой потрепал их за волосы. Щелкнул по носу старшего. А потом младший уткнулся лбом ему в бок. Родрик тихо вздохнул, будто скинул с себя весь груз, который давно тащил на плечах. Рой обнял обоих покрепче. Оба они его. Чья бы кровь не текла в их жилах — теперь уж совсем не важно. Он пойдёт ради них на всё что угодно. Убьёт любого, кто попробует отнять у него семью. Не отнимут — скорее подавятся.