Спектакль

      Кладбище…       Он не знает, что он тут делает. Как он сюда пришёл? Зачем он здесь? Какой сегодня вообще день?       Его ноги сами ведут его по загадочной прямой дороге, освещённой мирным солнцем. Он так давно не видел и не чувствовал его на своём истосковавшем по витамину D лице, проведя столько времени в замкнутом безумном мире кровавых детских игр и безликих фигур. Когда… Когда в последний раз он видел лицо человека перед собой? Когда в последний раз он видел блестящие живые глаза? Улыбку? Грусть? Что угодно?       Хван Ин-хо идёт непривычно медленно и неохотно: его ранее широкие и уверенные шаги, отдающиеся эхом грациозного каблука, сейчас коротки и тяжелы, будто капюшон с его головы мягко пытается сдуть не летний ветерок, а осенняя буря.       Капюшон, кстати, всё-таки спадает. Почувствовав ветер в своих волосах, Ведущий осознаёт, что он не совсем Ведущий: на нём нет маски, и ветер он также чувствует и на своём лице. Точно так же, как и солнце.       О, солнце… Как же он скучал по солнцу.       Прикрыв глаза и позволив себе ощутить теплоту ярких лучей, не перебиваемых ни единым облаком на кристально чистом небе, Ин-хо со временем понимает, что ему вовсе не тепло. Он чувствует тесноту одежды под тёмным плащом, но не может понять: почему, когда он стоит под летними прямыми солнечными лучами, ему вовсе не жарко, но так тесно? Что на нём надето?       Ведущий плавно останавливается и расстёгивает верхние пуговицы. Оттянув край сверкающего на свету пальто, он замечает под ним зелёный цвет. Мужчина медленным движением неуверенной руки расстёгивает ещё одну пуговицу, чтобы взглянуть внимательнее на левую сторону.       «001».       Он, Хван Ин-хо, скрывает свою личность под таинственной формой Распорядителя, и под ней же прямо сейчас спрятан ещё один человек — О Ён-иль.       От Ён-иля на нём сейчас только футболка игрока и застёгнутая кофта — Ин-хо проверяет это, подняв край рукава плаща и убедившись, что зелёная кофта и вправду на нём.       Сколько личностей в одном человеке. Сколько на нём сейчас масок, и в то же время как же опасно открыто сейчас его лицо.       Мужчина накрывает грудь плащом, застёгивает его обратно и возобновляет шаг. Ощущения слоёв одежды, приносящие дискомфорт и скованность всего пару секунд назад, на удивление, пропадают, как только он слышит первый отклик соприкосновения обуви с землёй. Вместе с этим лицу вдруг становится теплее — он наконец-то чувствует, как его греет далёкое солнце. И в какой-то миг уже ослабшему ветерку с трудом удаётся забрать эту теплоту с собой.       Ин-хо закрывает глаза и вдыхает полной грудью. В голове пусто. Вокруг тихо. А перед глазами всё ещё светло, потому что сейчас день.       После выдоха мужчина разлепляет веки. Необъяснимое ощущение приближения к точке своего назначения вмиг крепчает и обдаёт жаром летнего солнца, когда Ин-хо замечает впереди фигуру человека.       Этот человек… Это…       «Джун-хо», — имя эхом само раздаётся в его пустом от мыслей сознании. Оно повторяется снова и снова, с каждым разом всё тише по мере медленного приближения к могиле, у которой сидит его младший брат, спрятав голову в руках, покоящихся на подобранных коленях. Когда эха уже почти не слышно, Ин-хо неохотно понимает, что хочет услышать, как звучит это имя, хотя бы ещё один раз. Больше этого ему хочется только произнести его самому. К сожалению, тишина и напряжение от непонимания, что сейчас с ним происходит, не позволяют ему просто разомкнуть губы, не то что заговорить.       Рядом с Джун-хо высохшие цветы. Если бы Ин-хо хватило силы воли поднять взгляд, он бы увидел свежие в маленькой корзиночке прямо возле фотографии на надгробье.       Но Ин-хо не готов увидеть эту фотографию и ли́ца, изображённые на ней.       Джун-хо не шевелится и выглядит так, будто он заснул. Вокруг ни души — нет ничего удивительного, что в такой тишине человек умудрился провалиться в сон. Но, в первую очередь, почему он вообще здесь сидит?       Почему он решил тут задержаться?       Этот вопрос себе мужчина даже не успевает задать. Он вдруг понимает, что его рука каким-то образом сама по себе поднимается и тянется, чтобы коснуться макушки его брата. Он всё ещё не осознаёт, что делает.       Его тело само заставляет его ласково провести ладонью мягким круговым движением по тёмным волосам. Затем ещё раз. И ещё. Ин-хо всё ещё не понимает, он ли сам отвечает за своё действие, зато внимательно наблюдает за тем, как кончики его пальцев периодически скрываются под колышущимися волосами Джун-хо.       Кончики пальцев… Когда он успел снять перчатку?       Пара секунд длится вечность. На самом деле Джун-хо ощущает чужое присутствие мгновенно. Сначала он склоняет голову, так что видны только его тёмные глаза, казалось бы, прямо сейчас видящие насквозь всю душу. Затем он не спеша полностью поднимает голову, открывая лицо, и взглядывает на остановившуюся руку, которая всё ещё ладонью покоилась на его макушке. — Что ты себе позволяешь? — вдруг спрашивает Хван Джун-хо с пустотой и профессиональной сдержанностью в голосе, а эмоции на его лице невозможно прочесть.       Ин-хо не позволяет себе и бровью повести, но этот холод в голосе родного человека поистине заставляет его потерять долю выдержанной невозмутимости. Благо мужчина имеет хороший опыт в том, чтобы это скрывать. Он пристально смотрит в глаза младшему брату и никак не отвечает на его вопрос.       Он не знает, что должен ответить. Однако очень надеется, что это не изображено на его лице. — Убери от меня свои руки, — вдруг требует Джун-хо.       Ведущий подаёт голос раньше, чем успевает подумать и вообще вспомнить, что он умеет говорить: — Джу… — Убери, — перебивает его брат, и Ин-хо клянётся, что наконец слышит эмоции в чужом голосе. Это была ярость. — От меня свои руки, — отчеканивает он.       Ведущий вынужден повиноваться.       Он просит убрать руки, потому что знает, что на них много крови? — Ты же ждал, что я приду, — первая уверенная и внятная фраза, которую говорит Ин-хо, оценивающе рассматривая братца, кажется, не собирающегося подниматься с земли. Параллельно с этим он надевает на руку чёрную перчатку обратно, так и не найдя у себя в голове воспоминания о том, как он её снял. — Зачем тогда ведёшь себя так, будто меня здесь не должно быть? — Потому что тебя здесь не должно быть, — невозмутимо отвечает Джун-хо. В ответ на это старший усмехается и вопросительно приподнимает одну бровь. Он ничего не говорит и требует объяснений одним лишь взглядом, и, о боже, на Джун-хо это всё ещё работает — Ин-хо чувствует лишь совсем небольшой укол стыдливости, что рад этому. — Мне кажется, тебе и вправду стоило отречься от всего, что связывает тебя с прошлым. — Но я здесь, — по-родительски приулыбается Ин-хо, и мысленно накрывает лоб рукой из-за того, насколько пустой и неубедительный ответ он смог из себя выдавить на такие весомые заявления брата.       Но ведь правда: он здесь. Хоть и до сих пор не понимает почему. Таким образом, в чём-то всё-таки слова Джун-хо имеют смысл: Ин-хо здесь действительно не должно было быть. — И зачем ты здесь? Без цветов, — младший брат опускает одно колено с рукой на землю, принимая менее зажатую позу, что вовсе не значит, что его расположенность к разговору стала теплее.       Ах, он маленький засранец. Прав же, чёрт побери. И что Ин-хо должен на это ответить?       Он клянётся: хоть он и не понимает, что происходит, как он тут оказался и почему, он не может прямо сейчас расколоться и проиграть Джун-хо — от глаз которого на самом деле скрыто ещё столько правды — в этой ещё дай бог только начавшейся словесной битве. — Может быть, я рассчитывал увидеть тебя. — Враньё.       Этого стоило ожидать. Разве что обида всё ещё царапает его оледеневшее сердце от того, как резко и быстро Джун-хо бросает это. Тем не менее, он имеет на то право. Он имеет право ему больше ни в чём не верить.       Губы Ин-хо сжимаются, когда он напряжённо сглатывает, после чего мужчина опускается на корточки. Когда его младший братец был ребёнком, этот жест всегда заставлял его расслабиться и открыться — он придавал чувства равенства, когда хён таким образом принимал положение, чтобы быть с ним на одном уровне. Это типичное действие человека, который правда уважает младших. Таким в его детстве и был Хван Ин-хо.       Сейчас же выражение лица Джун-хо не только не принимает более расслабленный вид, но и он сам отклоняется в сторону, лишь бы оказаться подальше от человека перед ним. — Я правда был бы рад наконец поговорить с тобой, — предпринимает ещё одну попытку Ведущий, будто не его слова только что невозмутимо отрезали.       Пожалуйста, пусть он только не скажет, что поговорить можно было ещё тогда — на том злосчастном обрыве. Конечно, вариант поговорить в тот момент действительно был бы куда более привлекательным, чем обменяться пулями в плечо. Однако его младший брат вряд ли настолько глуп, чтобы не понять, что говорить там, в присутствии охранников-фигур и всё ещё под влиянием недавних событий, было бы просто невозможно. И, отказавшись принять руку Ин-хо и последовать с ним назад на остров, он сам принял решение отказаться и от возможности узнать хоть чуточку правды о том, что тогда происходило в его жизни. — О чём ты хочешь со мной поговорить?       Маленький негодяй — хочет, чтобы Ин-хо, даже не получив согласия, уже начал раскрывать карты! — По душам, Джун-хо, — мужчину охватывает какое-то далёкое и странное чувство, когда он наконец произносит это имя. И он не может не заметить, что этот жест сопровождается неодобрительной хмуростью на чужом лице. — По душам, — повторяет он. — Разве ты не этого столько времени хотел, пока искал меня и когда всё же нашёл?       Джун-хо издевательски усмехается. — Ты настолько хочешь поговорить со мной по душам, что до сих пор не удосужился снять маску.       «Маску?» — мысленно спрашивает Ин-хо.       Ни один мускул на его лице не приходит в движение. Однако в движение приходит грудь: она резко опускается вниз от сдавленного выдоха обескураженности. Мужчина чувствует, что даже такая едва заметная вещь привлекла бы внимание, ибо слишком выразительным был переливающийся от движения ткани блеск его водостойкого плаща. Но Джун-хо никак это не комментирует, лишь выжидающе смотрит ему в глаза.       Ин-хо неохотно поднимает руку, потянувшись к своему лицу.       Он не знает, хочет ли почувствовать пальцами маску, которой, как он думал, на нём нет.       Его глаза говорят ему, что ничто не ограничивает обзор. Его рецепторы на щеках говорят ему, что на его лице ничего нет. Рецепторы же на его руках сквозь перчатки говорят ему…       Что на лице всё ещё ничего нет.       Ин-хо касается пальцами своей щеки, подбородка, носа: только матовая кожа, никакого гладкого пластика и грубых углов. Мужчина перестаёт трогать своё лицо и смотрит на руку, не понимая, что должен или хочет на ней увидеть. Он слышит, как его младший брат встаёт, шаркая обувью по тёплому асфальту, чем привлекает к себе внимание обратно. Затем он снова усмехается, пока второй поднимается вслед за ним.       Ин-хо не нравится эта злая усмешка: и потому что она адресована ему, и потому что она исходит от Джун-хо. — Ты не можешь избавиться от того, что стало частью тебя, — говорит тот, выпрямившись во весь рост. Ин-хо ненавидит то, что Джун-хо выше его, хоть и на пару жалких сантиметров, которые совсем не ощущаются даже на небольшом расстоянии. Ведущий без маски не находит, что сказать на это.       Ведь Джун-хо прав.       Ин-хо вздыхает, и вздох его звучит так, будто не его младший брат отчитывает его, а наоборот. Ситуации меняются, а привычки всё те же. — Это значит «нет»? — мужчина спрашивает сухо и, несмотря на то, насколько это просто для него в обычной жизни, сейчас он правда гордится тем, что ему удалось это так сказать.       Джун-хо смотрит с вызовом, вскидывая головой. — И что же ты сделаешь? Наконец пристрелишь меня? — на второй фразе неоднозначная улыбка пропадает с его лица.       Почему-то у Ин-хо чувство, будто револьвера у него сейчас в кармане совсем нет. Нужно ли? — Джун-хо, — он называет его имя мягко — настолько мягко, насколько может и насколько позволяют его отвыкшие от такого голосовые связки. Джун-хо же хмурится в неприязни, когда слышит его из уст этого человека. Конечно же, старший брат это видит, но что чувствует — совсем не понимает, кроме, разве что, того, что его эгоистичное и тоскующее сердце просто хочет назвать столь родное имя ещё хотя бы раз. — Когда люди задают встречные вопросы, это значит, что они пытаются избежать ответов.       Джун-хо не нравится это заявление. А Ин-хо нравится его реакция — наконец не только он оказывается сбит с толку. Да, он не может быть уверен в том, что его брат это вообще замечал…       Однако кого он пытается обмануть? Джун-хо уже давно не десять, когда хён с опухшей разодранной в кровь и мусор щекой после драки даже не со своими обидчиками, мог заверить того, что это «просто царапина».       Джун-хо уже взрослый, зрелый и всё понимающий человек. Ему не нужен брат-защитник, каменная стена или жилетка, чтобы выплакать детские слёзы. Да и последнее происходило настолько редко, что по пальцам руки можно пересчитать: сколько старший Ин-хо ни пытался убедить братца, что плакать абсолютно нормально для всех людей — даже для него — Джун-хо было присуще копить злость и обиду внутри себя до последнего.       Сейчас ему нужен просто любящий брат.       Ин-хо не справился с задачей, когда на него было возложено меньше всего ответственности. — Я не вижу твоего лица, — недружелюбно отвечает Джун-хо. — Я всё ещё не знаю, кто передо мной. Почему я должен хотеть тебя слушать?       Ин-хо устало цокает, задирая подбородок в попытках взглянуть на брата сверху вниз. — Что ты, чёрт возьми, несёшь? — не выдерживает он. — Скажи мне, кто ты, — преспокойно заявляет Джун-хо на контрасте с проскакивающей яростью в голосе своего собеседника: — Это я. Ин-хо. Стою сейчас прямо здесь, перед тобой, — мужчина раздражённо указывает пальцем на землю под ногами. — Готов отвечать на твои чёртовы вопросы– — Ты не Ин-хо.       Что-то внутри Ведущего без маски трещит или колется — он не может понять. Он вмиг смыкает губы, чтобы держать себя в руках, потому что даже не знает, на что его пытается вывести его противный младший брат. — Ты не Ин-хо, — повторяет тот, качая головой и не отводя пристального взгляда. — Ин-хо, которого я знал и который был моим братом, больше нет.       Ведущий без маски начинает дышать глубже. Дышать в принципе ему становится всё тяжелее, но он не смеет отвести взгляд. Он медленно сжимает руки в кулаки, внимательно слушая. — Он мёртв, — шепчет Джун-хо. — Я не собираюсь говорить с тобой, — завершает он. На его лице, на удивление, не видно никакого осуждения, гнева или обиды. Ин-хо не находит в себе силы ответить хоть что-то на эти слова, но он никогда не перестаёт изучать внешний вид Джун-хо, его жесты, мимику и даже блеск в тёмных глазах. И сейчас он отчётливо видит в них только одно — сожалеющее смирение. — Я ждал тебя, — дополняет он. — Но я не хотел, чтобы ты приходил.       Ведущему без маски хочется закрыть глаза и никогда больше не вспоминать услышанных слов.       Он ожидал, что однажды их услышит. Он знал, что не имеет права и думать услышать что-то другое. Он осознавал, что услышать это — то, что он заслужил.       Но это вовсе не значит, что он был готов.       Жалкий слабак.       

* * *

      Следующее, что помнит Распорядитель — Джун-хо снова сидит на земле, всё в той же позе с одним подобранным коленом и вторым опущенным. Ин-хо же… сидит почти рядом с ним.       У него есть вопрос. И перед тем, как его задать, Ин-хо думает дважды, стоит ли ему звать брата по имени.       Он решает, что нет. — Тогда на обрыве, — начинает он. Краем глаза он старается уловить движения Джун-хо, но тот даже не поворачивает головы, усердно делая вид, что пейзаж впереди ему рассматривать гораздо интереснее, — твои глаза блестели. Ты плакал? — Какого чёрта ты это спрашиваешь? — устало отвечает Джун-хо. — Снова избегаешь ответа, — Ин-хо старается придать своему голосу ноты безразличности. Младший неудовлетворительно вздыхает и через пару секунд всё же сдержанно выдаёт: — Возможно.       Уголок губ Ин-хо едва заметно поднимается. — Скажешь… — Нет, не скажу. — …Как пожелаешь, — соглашается он и несмотря на то, как ему хочется вздохнуть, продолжает дышать ровно.       Дальше Ин-хо не знает, что сказать. И, наверное, они бы так и сидели в этой странной гробовой тишине, если бы Джун-хо, к его удивлению, не решил сам возобновить диалог, взглянув на него: — А ты? — разумеется, он старается звучать равнодушно, как будто его побудило это спросить обычное любопытство или вежливость. — Что я? — Твои глаза тоже блестели, — братец говорит это уверенно, как факт, не давая Ин-хо возможности начать искать оправдания. — Ты плакал?       Тот на него не смотрит. Он не знает, хочет ли солгать, сказать правду или уйти от ответа. Так и не сказав ни слова, он опускает взгляд вниз, на освещённую всё тем же мирным солнцем дорогу.       Как бы ему хотелось, чтобы на нём сейчас была маска, чтобы не чувствовать этого мерзкого тепла на лице. — Тебе так трудно даже сказать «нет»? — Джун-хо отворачивается, снова глядя вперёд. Всё ещё не получив ответа, он тихо фыркает. — Неужели сейчас ты думаешь, что обидишь меня, если скажешь, что тебе было всё равно?       Ин-хо поднимает голову, кладя её на стену сзади, и прикрывает глаза. — Если бы мне тогда было всё равно, сейчас бы ты был далеко не здесь ни над землёй, ни под.       Губы Джун-хо сжимаются, и он тоже устало отклоняет голову назад.       Пожалуй, он в какой-то степени получил ответ на свой вопрос. Пытаться вытянуть из Ведущего без маски, отобравшего у него семью, что-то ещё у него нет абсолютно никакого желания. — Джун-хо, — вновь мягко зовёт мужчина в чёрном. Дело даже не в том, что он сам заставляет свой голос звучать нежно и заботливо — само сочетание звуков «Джун-хо», кажется, просто невозможно произносить иначе. К сожалению, когда его брат это слышит, он ненавязчиво предпринимает попытку отдалиться, убрав ближнюю к Ин-хо руку с земли и положив себе на бедро. — Есть что-то, что тебе просто хотелось бы мне сейчас сказать? — Тебе — совсем ничего, — холодно отвечает братец и тихо зевает.       Ах да, точно. — А Ин-хо? — спрашивает Ведущий и в этот раз чувствует какую-то непонятную горечь во рту, произнося собственное имя.       Сначала Джун-хо не издаёт ни звука и не шевелится. Старший поворачивает голову, чтобы увидеть его, и замечает нечитаемый взгляд, устремлённый куда-то вдаль. Обычно так на Джун-хо выглядела тоска, смешанная с задумчивостью. — Я сожалею, — наконец говорит он, и Ин-хо делает всё возможное, чтобы унять все свои мысли в голове и вслушаться в эти слова, — что в тот момент он чувствовал себя настолько отчаянно, что по какой-то причине не нашёл в себе силы обратиться за поддержкой к своей семье. Вместо этого… он позволил себе стать Ведущим смертоносных игр, — сдержанный Джун-хо старается говорить ровно и непоколебимо. Но его старший брат, знающий его с самого детства, слышит непонимание в этом голосе, гнев, осуждение и обиду. — Мне больно осознавать, что тот, кто когда-то был самым родным и близким для меня человеком, сказал однажды господину Сону, что бедные люди — просто мусор, от которого нужно избавиться, чтобы изменить мир к лучшему, — Джун-хо на пару секунд останавливается, чтобы злосчастно усмехнуться. — Чтобы менять мир, нужно в первую очередь начинать с себя, а не с других людей. Я всегда думал, что мой брат так и считает, раз он работал в полиции, — кажется, он собирался сделать паузу здесь, чтобы дать возможность Ин-хо ответить, но вдруг он продолжает, словно новая и важная мысль сама к нему пришла внезапно: — Мы тоже жили бедно в какой-то момент. Значит, он тоже считал нас мусором? — Джун-хо взглядывает на молчащего человека рядом. — Значит, ничего особенного бы не произошло, если бы однажды моя фотография высветилось на табло профилей игроков? Или нашей матери?       На секунду губы Ин-хо размыкаются. Но, к сожалению, он так ничего и не отвечает. Он снова отворачивается к виду перед собой и закрывает глаза, не желая встречаться взглядом с Джун-хо.              Одна из немногих вещей, коей Распорядитель действительно боится, — однажды взаправду увидеть своего дорогого брата в зелёно-белой одежде с обезличивающим номером на груди. Однажды увидеть своего дорогого брата на игровой площадке под прицелом автомата и проницательным надзором послушного и беспощадного охранника в розовом, который не упустит ни малейшего его промаха. Однажды увидеть на этой самой одежде на его дорогом брате кровь. Его самого? Чужую? Это не имеет значения.              Сам факт, что это произойдёт здесь и в здешних условиях — вот, что имеет значение. Это будет кровь борьбы за выживание в безобидной детской игре, которая в далёком прошлом приносила столько радости и беззаботного счастья, за деньги.              Это вовсе не будет кровь борьбы за мирную жизнь, которой отважный Джун-хо, ставший работником правоохранительных органов, не пожалеет во имя благополучия беззащитных граждан.              Джун-хо, его хорошему, доброму и не испорченному брату, совсем не место на этом гнилом острове. Он не должен был знать о его существовании. Он не должен был искать его, Ин-хо. Но, даже когда свет на запретное знание был пролит, Ведущий в лице Хван Ин-хо совершил поступок, правильность которого до сих пор ставит под сомнение.              Он не нашёл в себе силы спустить курок, прицелившись прямо в родное сердце. Он позволил Джун-хо жить. Он позволил ему знать.              Он сделал исключение, хотя не должен был. Он оказался слишком слабым, слишком эмоциональным, слишком… любящим — достоин ли он, Хван Ин-хо, такого чистого слова?              Было ли его мягкотелое решение ошибкой? Как же ему хочется верить, что нет. Но поведение брата заставляет эту веру трещать по швам. Тем не менее, её части всё ещё держатся друг за друга. Сколько же это продлится?              — Снова молчишь, — вываливший душу Джун-хо неудовлетворённо хмыкает, нарушая тишину. — Скажи, что хоть передашь ему.              «Это шутка?» — с вопросом, написанном на его лице, мужчина в чёрном взглядывает на Джун-хо. Вопреки ожиданиям Ведущего, на нём не изображены ни лёгкая ухмылка, ни ироничная усмешка. Эмоции Джун-хо сегодня прочитать особенно трудно, и это не может не сковывать Ин-хо, привыкшего видеть брата насквозь, как бы тот ни старался спрятать свои чувства. — К сожалению, я не верю в загробную жизнь, так что да, я пошутил.              Старший рад, что Джун-хо первым отводит взгляд. Он, скорее, делает это из личной неприязни к своему собеседнику, нежели какой-то неловкости, но, насколько бы это ни было раняще, сейчас Ин-хо за это благодарен.              В ответе его остроумного братца его не удивляет, что тот будто прочитал его мысли: в тот момент он осознанно не скрывал недоумения на своём лице. — Не переживай, — немного хрипло отвечает Ин-хо. — Он обязательно узнает о твоих словах, — и бесшумно вздыхает. — Я не переживаю. Мне уже всё равно.              Ин-хо лишь молча кивает, даже не удосужившись проследить за тем, чтобы его брат это увидел.              Весь этот разговор, казалось, не имел смысла с самого начала. Ин-хо не понимает, в какой реальности находится, но одно он знает точно: это происходит не взаправду. И дело вовсе не в том, что ему говорит Джун-хо; не в том, что они всё ещё находятся на кладбище, а не в полицейском участке или комнате для допроса; и даже не в том, что под его плащом каким-то образом оказалась чёртова форма игрока.              Дело в том, что они вообще встретились: Ин-хо рассчитывал не видеть лицо Джун-хо больше никогда в своей жизни.              Так действительно было бы лучше для них обоих.              Он думал, что, если бы их встреча каким-то чудом на самом деле состоялась, он был бы ей искренне рад, как бы она ни прошла, ведь единственным его ожиданием от неё было бы видеть своими глазами, что Джун-хо жив, здоров и всё ещё твёрдо убеждён в своей морали, несмотря на то что его старший брат её давно не разделяет.              Их встреча состоялась… Ин-хо был ей искренне рад, хоть и не имел возможности это показать. Однако пришедшее только в этот момент осознание, что всему свойственно иметь конец, огонь этой радости заставляет затухать.              Неожиданно Ведущий слышит смешок. Он поворачивает голову в сторону Джун-хо, но взглядом вовсе не наблюдает за тем, как тот встаёт на ноги — он не хочет смотреть ему в глаза снизу вверх. И ему не приходится, потому что, поправив одежду, младший братец опускается к нему обратно, только на корточки.              Что примечательно — сейчас он убеждается в том, чтобы встретиться взглядом с Распорядителем. Он на секунду задерживается им на вороте его плаща. В мыслях Ин-хо пролетает предположение, что тот хотел схватить его за край у шеи. По какой-то причине этого всё-таки не происходит, и Джун-хо снова смотрит ему в глаза. — Наслушался? — интересуется он. Ведущий в непонимании поднимает одну бровь. — Я сказал через него всё, что ты хотел услышать?              Ин-хо… теряется — это действительно происходит.              Прозрачная маска наконец раскалывается.              Он больше не понимает ничего.              Он больше не может скрывать то, что совсем не имеет контроля над ситуацией.              Джун-хо оценивающе хмыкает и почему-то оглядывается, будто собираясь с мыслями. В конце концов, он снова поднимает взгляд на едва держащего последние крупицы ложной уверенности на лице Ведущего и, подавшись слегка вперёд, не встретив сопротивления, почти шепчет: — Просыпайся, — его последним словам предшествует злорадная, издевательская усмешка, — О Ён-иль.              Этот жалкий спектакль, который ему устроило его собственное сознание, погрязшее в океане глубокой вины и непростительных грехов, действительно пора заканчивать.