Тайны профессора Джостена

— Динозавр. Би улыбнулась своей «нужен контекст» улыбкой.

***

Ему редко задавали вопросы. Так повелось. Он не считал опасливые взгляды-просьбы, взгляды-надежды, взгляды-что-за-херня вопросами. Семья часто смотрела на него, и это напоминало участь зверька в зоопарке — все пялятся, ждут, о чем-то говорят, а ты не слышишь. Ты по другую сторону стекла. Он не считал и риторические вопросы. Что делаешь? Куда ты? Зачем тебе нож? Все это было либо очевидным, либо слишком долгим для объяснений. Все это было на самом деле неинтересно. Ни им, ни ему. Редко попадалось что-то стоящее. — Ты с ним трахаешься? О, да. Порой находились бриллианты. Как правило, Аарон в их семье был главным ювелиром. Тем вечером он достал этот шедевральный вопрос из глубин своей оскорбленной души. Приправил его алмазной крошкой предъявы, подал в огранке из недовольств. Эндрю взглянул на него моментально (через четыре секунды). Наклонил голову и прищурился. — Что. О. Он прекрасно знал, «что». — Джостен. — Он для тебя уже не человек? — Эндрю. — Что. Смотреть, как его точная (почти) копия медленно краснеет от злости, доходя до состояния помидора, было малоприятно. Впрочем, Аарон так старательно сжимал кулаки и поджимал губы. Невежливо было его прерывать. — Ты. Трахаешься. С Нилом. Джостеном. — Это обвинение? — Это вопрос. — С интонацией бы поработать. — Эндрю. И со словарным запасом.

***

Они действительно трахались. Долго. Тщательно. Каждый вечер прямо у него в кабинете. Начиналось все обычно в девять часов. Эндрю закидывал вещи в общагу и уходил, игнорируя не-вопросы. Брал кофе только себе и направлялся к кабинету профессора Джостена. По пути (о ужас) замечал, что мошенники впихнули ему два кофе вместо одного. Как назло, всегда этот кофе был несладким, простым американо. Эндрю понимал: придется кофе отдать. Он буквально был вынужден каждый раз его отдавать. Точно. Так вот, каждый вечер он приходил без приглашения и без стука. Открывал дверь резко, как всегда, но Джостен уже не вздрагивал (почти). Он поднимал голову (резко), его взгляд на мгновение застывал. И он улыбался. По-идиотски. Все еще с недоверием. Они трахались. Каждый вечер. Долго. Тщательно. Втроем. Он, Джостен и студенческие работы. Вот уже четвертый день. Они почти не разговаривали. Эндрю слишком хреново понимал мотивы собственных поступков, чтобы параллельно с самовыносом мозга вести светские беседы. Кратко здоровались и принимались за работу. Он проверял все в три раза быстрее Джостена. На этой почве и случился их первый околодиалог. — Как ты это делаешь? — вторая ночь, на границе с рассветом. Тогда стопка проверенных сочинений Эндрю впервые обогнала стопку Нила. — Ручка, бумага, — доброжелательно подсказал Эндрю, потому что даже его совесть не имела никакой власти над сарказмом. — Мозги. В ответ он получил едва слышное фыркание. Через пару минут раздался неуверенный шорох: профессор Джостен подобрался к его столу. Конечно, технически стол был профессорским, но кого это уже волновало? Эндрю незаинтересованно не-смотрел, как пальцы Джостена подцепляют одну из проверенных (поганых) работ. Перелистывают страницу за страницей. Замирают. — Ты проверил не все. — Десять ошибок — незачет. Я нашел их на первой странице. — Нужно отметить все. — Зачем? Повисла тишина. Где-то месяц назад, когда все еще было почти нормально, Нил бы сказал: чтобы вы точно все поняли. Чтобы не ошибались впредь. Чтобы каждому было проще. Он говорил это, отдавая им листы, исписанные пометками, заботливо приправленные комментариями и советами. Это были работы, в которые вложили душу. Сейчас же никакой души не было. Не осталось ни сил, ни желаний, и на месте его вечной пламенной речи была тишина. Он больше не знал, зачем исписывать десятки листов комментариями, притворяясь, что не замечает насмешки. Он больше не мог сделать вид, что не понимает, насколько большинству нет до немецкого дела. Поэтому он взял простой деревянный стул из угла кабинета, сел за тот же стол, что и Эндрю, напротив, и принялся отмечать ошибки. Подчеркивал неверные места, доходил до десяти и ставил незачет. Откладывал эту работу, чуть помедлив, и брался за следующую. Тогда наконец тронулся лед.

***

— Ты отлично знаешь немецкий. Эндрю закатил глаза. — Очевидно, — он уже сотню работ проверил, а до Джостена только дошло? Это был третий день. — Действительно отлично, — Нил улыбался. Это слышалось в его голосе, Эндрю легко научился узнавать звучание его улыбки. Куда сложнее почему-то оказалось не смотреть в эти моменты на Джостена: он пока что не понимал, какую улыбку слышит. Выученную вежливую или ту, другую. Почти настоящую. Профессор Джостен сидел на диване. Время перевалило за полночь, и он уже утомленно потягивался. Ноги закинул на журнальный столик, поплотнее укутался в свой кардиган и медленно копался в работах. Эндрю посмотрел на его ноги. Чисто в исследовательских целях. Длинные. Стройные. Что еще он ожидал увидеть? Бедра, обтянутые тканью тонких брюк. Широкий ремень. Впалый живот, плавно переходящий в грудную клетку. Ворот белой рубашки, расстегнутый на несколько пуговиц. Ключиц не видно. Он их и не ждал. Шея. Тонкая. Подбородок. Острый. Губы. Влажные. По ним только что пробежался язык? Нос, кончики рыжих волос. Слишком яркие голубые глаза. Как всегда: смотрят. «Что такое?» — легко читается в них. Если бы Эндрю знал. Пока что он просто барахтался в мешанине странных мыслей и образов. Старался не думать о желаниях. — Если я отлично знаю немецкий, можешь поставить автомат до конца года, — предложил он, чтобы не привлекать внимание к странной паузе из-за разглядывания бедер собственного преподавателя. — А если не поставлю? — они оба знали ответ. — Это ведь ничего не изменит. — Догадливый. — Ты хорошо намекаешь. Ручка в пальцах Эндрю на позорный миг замерла. Он сильнее стиснул пластиковый стержень, выжидая секунд пять, прежде чем вновь посмотреть на профессора Джостена. Атмосфера потяжелела всего за пару секунд. Они наконец взглянули друг на друга. Нил… просто смотрел. Слабо улыбался, уже немного бодрее, чем пару дней назад. Открытым взглядом, легкой улыбкой — он ничем не выдавал какой-то… иной смысл своих слов. Он просто так выдал фразочку на грани флирта? Не заметил двусмысленности? Какой идиот этого бы не заметил? — И не только намекаю, — на пробу, осторожно закинул удочку Эндрю. Чисто чтобы проверить гипотезу. Нил склонил голову. Пару раз моргнул. Улыбнулся. Эндрю мысленно вздохнул. Ответ: этот идиот. Этот идиот не заметил. Тогда и появилось подозрение. Новое и, пожалуй, одно из первых самых близких к истине, что сформировал в то время Эндрю. Нил Джостен пришел из прошлого. Из того невинно-безынтернетного времени, когда порнушку покупали на дисках или (упаси господь) на кассетах. Той эпохи, когда было принято сначала под венец идти, а потом уже под одеяло в спальне. — Тебе точно двадцать шесть? — с подозрением спросил Эндрю. — Молодо выгляжу? — улыбнулся Нил. С толикой странной грусти. — Мне часто это говорят. Выглядишь, может, и молодо, подумалось тогда, а ведешь себя как реальный дед. Не понимаешь намеков, даже когда сам их и делаешь, придерживаешься каких-то странных принципов. В тебе есть эта пугающая способность прощать, даже когда прощения не просили. Все это рождало в груди мучительно болезненное чувство. Горькое, жгучее и непонятное. Это было похоже на очередной рецидив, на ту самую боль на грани облегчения, с одной только разницей: боли не было. Она не отражалась на теле. Может, поэтому Эндрю возвращался? За новой дозой того чувства, которое они с Би давно уже признали уснувшим, ненужным, забытым. Он стал хуже спать. В смысле, еще хуже. Аарона в его подозрениях можно было понять: Эндрю возвращался под утро растрепанный, помятый, плохо соображающий. Почти что не злой (на самом деле — чертовски). На границе с рассветом его ярость из-за студентов-придурков перегорала, покрывалась коркой холодной усталости, и он больше молчал. В смысле, больше обычного. Конечно, он выглядел наебавшимся, точно мартовский кот. На деле же был заебавшимся да и только. От мыслей и их отсутствия, от путаницы, от которой не получалось сбежать. Он почему-то сам возвращался в этот клубок, в эту кучу документов и странных фраз. Он почему-то не хотел рассказывать об этом Би.

***

Ее безмолвное «почему» повисло в воздухе. — Все это было неправильно, — с трудом выдавил Эндрю. — Плохо? Нет. — Не как всегда.

***

Его «всегда» было простым и понятным. Выверенным до мелочей. В нем были Вечера с семьей, бесполезные препирания по поводу фильмов. Там всегда было тихо по ночам, которые он проводил на крыше. В этом «всегда» Эндрю Миньярд не делал странных вещей. Не шуршал сердито десятым одинаковым сочинением подряд и не пытался вспомнить, как правильно пишется «омерзительно» по-немецки. Все знали, что он лишний раз с места не шевельнется. Все думали, что ему просто лень. Поэтому Аарон предположил самое логичное и самое примитивное, что только мог. Самую базовую и достойную его брата мотивацию подниматься с дивана каждую ночь. Как он думал. Поэтому Эндрю ничего ему не сказал. Никому не сказал. Не стал смешивать свой привычный и безопасный мир идиотских фильмов и документалок про космос, тупых фразочек Ники и занудства Кевина с темным и тихим миром в кабинете профессора Джостена. Он просто не был готов. Он не собирался разрушить то, что строил годами. Но и не приходить в кабинет он тоже не мог.

***

— И так каждый вечер? — спросил его Джостен, рассеянно болтая ногами над темнотой. Эндрю был практически благодарен густым сумеркам, укутавшим их тела. Можно было притвориться, что он не замечает эти движения. — Так каждую ночь, — поправил он, щурясь на поток прохладного ветра. Тем вечером, шурша сочинениями в кабинете, он буркнул: «Бессонницу не для этого придумали». Получилось так легко, словно в искупление всех тех секретов, что он выведал о профессоре Джостене. Одна крошечная правда взамен, ничего ведь от этого не случится? «Как ты справляешься?» — спросил Джостен. Он получил ответ здесь, на крыше общаги. Они пробрались туда, потому что уже невозможно было тухнуть в пыльной старой каморке, именуемой кабинетом. Потому что оказалось как-то правильно его туда отвести. В тишине и прохладе ночи всегда можно было представить, что ты все-таки спишь. Прикрыть глаза, уцепиться за желтоватые отблески фонарей и не думать, не слышать, не видеть уже ничего. Плыть куда-то вперед. Стараться не сделать настоящий шаг. Он, стоит признаться, никого сюда не водил. Смысла не видел. Не находилось человека, который так же бессмысленно тратил бы свои ночи. Теперь же вот он. Профессор Нил Джостен. Растрепанный, как и всегда, нахохлившийся от холода. В извечном своем широченном кардигане он сидел, болтая ногами над пропастью. Его пальцы слегка дрожали, когда он протянул их к Эндрю. Попросить сигарету, понял тот спустя миг. Между ними оказалась только тишина. — У меня было мало таких ночей, — признался вдруг Нил, впервые за долгие минуты поднося к губам почти истлевшую сигарету. Он выглядел глубоко задумавшимся (конечно, Эндрю его не разглядывал). — Таких скучных? — усмехнулся Эндрю, не питавший надежд на себя в роли собеседника. — Таких спокойных. Это был момент, когда боль где-то внутри стала особенно сильной. Она защемила где-то под ребрами, сжала с такой силой, что пришлось делать несколько мощных затяжек никотина, чтобы пережить ее. Почему, почему, почему ты говоришь именно это? Кто ты такой. Откуда. ты. взялся. Может быть, именно тогда он подумал, что и нет никакого профессора Джостена? Впервые почти испугался, что все это необъяснимое спокойствие соткано лишь из никотина и перманентного прихода, из которого два года назад его так и не смогли вывести. Что, если все эти «если» — его попытка в странную мечту о понимании и прощении, о котором он не просил? Что, если он все же тогда не смог? Глядя в темноту, сменяющуюся серостью рассвета, профессор Джостен рассказал о себе почти ничего. Однако даже из его задумчивого молчания и напряженной линии плеч, которая смягчилась лишь спустя пару часов, уже многое было ясно. Поутру он уже клевал носом. Еще один его новый образ, который достался Эндрю то ли в награду, то ли в наказание. Он зевнул до слез в уголках глаз и посмотрел сонной улыбкой. Новой. — Выпьем кофе? — спросил на выдохе. Эндрю не запомнил, как согласился.

***

ЗАЕБАЛИ

9 участников, 5 в сети

Сет 16:47 Окей ваш гений слился. Как это решило нашу проблему Никак блять. Мэтт 16:52 Завязывай а? Мы достаточно его довели. Сет 16:54 Ничего не изменилось. значит недостаточно. Хрена ли вы его слушаете Рене 16:55 Потому что Эндрю прав. Пора остановиться Все это было по-идиотски смешно. Эндрю Миньярд среди Лисов был средоточием бескомпромиссных расчетливых тактик, к которым они прибегали, когда обычные методы не работали. Когда классическая тактика «адская группа отпрысков Сатаны» прогорала, он всегда придумывал идею, которая срабатывала. Не за бесплатно, конечно. Ни одного промаха. Ни одного отмененного плана. Он был тем, кто придумывал, как сломать человека. Так удобно было свалить на него ответственность за нервные срывы малознакомых людей, пускай участие принимало большинство. Все — если брать тех, кто не мешал. Он не возражал. Ему было плевать. Однако сейчас и правда было по-идиотски смешно: на него свалили ответственность совершенно нового свойства. «Даже Эндрю думает, что это перебор» «Даже Эндрю его пожалел» Великий и ужасный Эндрю Миньярд снизошел до помилования. Честь ему и хвала. Большинство Лисов приняли этот факт. Сошли на нет бесконечные сочинения и эссе, ушли сотни вопросов на семинарах. Осталось только дешевое недовольство Сета Гордона — но кем он был против решения большинства? Им, может быть, стало немного легче. Нил Джостен не был худшим из зол в их жизни — встречались преподаватели гораздо, гораздо хуже. Он был весел и добр, он старался. Он просто был слишком трудолюбив. Он, казалось, не знал о них «правды». Как же забавно было вспомнить об этом только после отмены плана. Как искренне было сожалеть, когда уже все закончилось. Милосердие во плоти.

***

Это стало «традицией». Пара часов работы над сочинениями, а затем тишина и прохлада ночного воздуха на крыше общежития. Никто из них не обсуждал тот факт, что за последние три дня они едва ли проверили и половину того, что обычно делали за ночь. Нил Джостен был усердным преподавателем и простым человеком. В нем не было злобы и злопамятства. Он принимал что-то хорошее с недоверием и неловкостью, он искренне радовался тишине и покою. Почему же среди всего института, восхвалявшего профессора Джостена в первый месяц, нашелся один только Эндрю Миньярд, который делил с ним что-то… не плохое? — Никто не подходил, — пожал Джостен плечами. — Может, в начале, а потом уже… Потом уже пришел Эндрю. Пришел и запретил общение со своей семьей. Пришли Лисы и устроили ад. Среди десятков студентов, мечтавших с ним подружиться, желавших его разговорить, заинтересовать, трахнуть, не нашлось никого, кто бы действительно к нему подошел. Нил Джостен не общался ни с другими преподавателями, ни с учениками. Он был один. Не принадлежащий ни одному месту. — Откуда ты взялся? — спросил Эндрю, потому что все это лишь сильнее казалось ему плодом воображения. Без друзей и знакомых, без прошлого, без настоящего. Фантом. Нереальный. — Из Англии, — помедлив, ответил Нил. Он осторожно подбирал слова. Не хотел делиться прошлым? Неудивительно. — И из Германии. Из Франции. Италии. — И с Марса. — До туда денег не хватило. Он тихо перечислял страны, а Эндрю больше не перебивал. Когда их список закончился, вопросы только начались. Однако он сказал: — В города с тобой лучше не играть. И Нил рассмеялся.

***

Он был из прошлого. Не понимал мемов столетней давности, хотя был старше. Задумчиво нахмурился, когда Ники на семинаре сказал: — Как вы чувствуете, профессор, — потому что они снова разбирали какую-то странную немецкую песню. — Все хорошо, спасибо, — осторожно ответил Нил. Он носил дорогие вещи — те, что вывозили ценой, а не стилем, пусть и были на пару размеров больше. Использовал дерьмовый кнопочный телефон, потому что «не понимал, зачем все остальное». По этой же причине, как оказалось, не носил с собой ноут. Была и другая сторона этой странности. Порой он впадал в задумчивость. Эндрю заметил это, когда они стали видеться днем. Встречались после пар и во время обеда, потому что не ваше дело почему. Как всегда. В редких перерывах между лекциями и семинарами профессор Джостен сидел за столом в аудитории и смотрел четко вниз. Отправляясь в столовую, он замирал над чашкой кофе и долго, долго о чем-то думал. Нагрузки у него становилось меньше, странных задумчивых моментов — больше. Иногда вечером он так погружался в свои мысли, что не замечал приближения Эндрю. Вздрагивал особенно сильно. Улыбался всегда виновато и говорил: — Я в порядке. Эндрю был не из тех, кто лезет в душу. Его там не ждали. Поэтому он молчал. — Он вообще нифига не в порядке! — а вот Ники молчать не умел. Ни Кевин, ни Аарон — все они были те еще сплетники. Стоило лишь разнюхать, что великий и ужасный Эндрю Миньярд сменил гнев на милость и теперь иногда даже смотрит на профессора Джостена в коридорах, семья решила: запрет на общение снят. — Я его позвал, он дернулся так, что на другой конец аудитории отлетел, — а еще почему-то семья решила возобновить его принудительное членство в фанклубе имени Джостена, и вот это уже было вообще нихрена не весело. — Я такой страшный, скажи? Такой страшный? — Такой страшный. — Эндрю! — Сам попросил сказать, — заухмылялся Аарон. — От меня он тоже шарахнулся. В коридоре. Может, мы все-таки его довели? Помолчали в задумчивости. — Думаешь, крыша протекла? — полушепотом спросил Ники. — Думаю, это Кевин виноват, — решительно кивнул Аарон. Заработал возмущенный возглас и обвинительно ткнул пальцем в Кевина, — он продолжает писать длинные сочинения. — Это норматив. — Хератив. Сделай шрифт побольше и отстань от профессора. — Сам отстань. До чего ты докатился? Тем вечером фильм они не досмотрели, потонув в выяснениях отношений, но Эндрю ничего не сказал. Он только слушал, наблюдая за реакциями семьи. Привычными. Такими, которых давно уже не видел.

***

Нил Джостен с самого начала был проблемой. Эндрю понял это сразу же, но не учел одного: эта большая проблема создавала проблемы поменьше. Из-за его странных залипаний тревожился Ники. Из-за Ники начинал переживать Аарон. Когда волновался Аарон, у Кевина начинался нервный припадок, и Эндрю знать не хотел, какого хрена. Из-за тревоги Кевина в волнение приходили уже все, потому что он расточал волны беспокойства на гребаные километры. А все из-за какого-то Джостена, которому вдруг и без работы сделалось плохо. Это задолбало его через неделю. В последний раз — на крыше — уже без проверки работ. В тишине и беспокойстве, потому что этот придурок слишком нервно сидел. Его тревожная аура распространялась на добрых десять метров вокруг. — Я в порядке, — сказал он привычно, считав недовольный взгляд. — Заткнись, — буркнул Эндрю прежде, чем понял, что и кому он сказал. Формально он не имел права грубить преподу. Но и курить с ним до ночи тоже вряд ли мог. Как и проверять работы вместо него. К черту формальности, да? Нил действительно заткнулся. Замер на какое-то время с приоткрытым ртом, затем медленно закрыл его и отвернулся в сторону края. Помолчали. Эндрю докурил сигарету, зажег еще одну. Быстро глянул на Джостена. Тот не двигался. Уходить не собирался. Да сука. Почему он тут самый разговорчивый и самый любопытный? Они в гребаной параллельной вселенной. — Ты не в порядке. — Просто, — Нил резковато дернул ладонью. Запустил ее в волосы и растерянно взлохматился. — Просто много думаю. Эндрю много чего мог сказать в тот момент. Пошутить о сочинениях, вбросить что-нибудь классически-саркастичное, над чем они часто фыркали. К счастью, в тот раз он догадался прикусить свой чертов язык. — О том, чего уже нет, — тихо продолжил Нил, и это было ударом в висок. Темнота на секунду, шум в ушах, жар под кожей. Этот кульбит в груди, который ныряет куда-то сквозь тебя, приколачивая к поверхности. Проблемы, которых давно уже нет. Кто, как не Эндрю, разбирался в таких. Он был гребаным охотником за призраками прошлого. Изгоняющий дьявола минувших лет. В тот раз небольшая часть картины имени Нила Джостена в его голове осыпалась старой штукатуркой. Этот парень сидел, слепо глядя в темноту, смотря на самом деле назад. Парень из прошлого. Возможно, там и оставшийся. — Я пока не могу рассказать, — хрипло выдавил он, и Эндрю кивнул. — Окей. Больше они это не обсуждали.

***

Нил редко куда-то выбирался. Если по факту, то никогда. Кабинет, столовая, коридоры. Крыша по вечерам и один поход в город с Лисами, вот и все. Так прошли первые месяцы работы профессора Джостена в университете Пальметто. За это время саркастичный, хитрый, трудолюбивый парень превратился в усталого, задумчивого преподавателя. Такого, какими кишели стены любого универа. Под его глазами залегли тени, он нервно оглядывался порой, и даже уменьшенная нагрузка помогла лишь на время. Он напоминал призрака того самого парня-солнечного удара, который врезал по глазам своей рыжей шевелюрой и энергией в первую встречу. Самая лучшая работа Лисов. Самый удачный план Эндрю. Единственная задумка, которую он зачем-то пытался повернуть вспять. — Ты вообще универ покидаешь? — спросил он однажды. — Зачем? — удивился Нил. Глубоко в душе Эндрю его понимал как никто. Он тоже хотел бы остаться в своей старой общажной койке примерно навсегда. Слиться с пыльным запахом простыней, с тихим бормотанием роликов на ютубе. В самые дерьмовые дни он созванивался из этой кровати с Би — когда не было сил дойти до ее кабинета. Он знал, что такие моменты еще случатся. Вот только никогда не позволял им прийти просто так. Эндрю не был спасателем, окей? И не был самым счастливым и энергичным в их паре-которой-не-было. Однако почему-то на следующий день у него в руках лежало два билета в кино (на Аватара. заткнитесь), потому что Нил — чертов старпер, который не знает классики. — Ты любишь фантастику? — уточнил Джостен. — Я ничего не люблю. — Понял. В тот раз он думал, что вытаскивает парня из странной апатии. Ему, может, казалось, что профессор Джостен — загнавший себя в угол идиот, который прикрывает сарказмом свою депрессию. Почти как Эндрю, только дерьмовее. В тот раз он снова подумал, что раскрыл его главную тайну. Конечно же, он ошибался.