Тайны профессора Джостена

Би

была в сети в 23:49

Эндрю 05:24 богатый старый извращенец.

***

Для того, чтобы наградить Нила Джостена подобной характеристикой, потребовалось стечение нескольких фактов. Первый: он был старше, и это давало Эндрю весомую причину как минимум застебать его на тему возраста, а как максимум — дать семье сделать то же самое. Второй факт. Когда они вышли из машины, Джостен указал рукой на охренительно дорогой дом и сказал: «Нам сюда». Это был дом из тех, что рекламируются по всему городу на громадных билбордах с красивой глянцевой бумагой, на которой обязательно написано что-то вроде «Квартиры класса вам и не снилось» и с обязательной скидкой при полной оплате. Тот дом, который продавался повсюду и который не мог позволить себе почти никто. С блестящими фонариками вдоль зеленой мини-лужайки, с вымощенной тропинкой и гигантской стеклянной дверью, за которой располагался такой же гигантский сверкающий холл. Этот дом был похож на отели, в которых Эндрю никогда не бывал, и внутри была, кажется, даже стойка регистрации. Нил рядом переминался с ноги на ногу, ожидая какой-то реакции, а Эндрю, блять, понятия не имел, как реагировать, у него в жизни не было эмоции «клоун», он бы ее к себе прилепил. — Пойдем? — спросил Нил. Эндрю кивнул. Факт номер три: стойка регистрации реально была, и девчонка оттуда приветствовала «мистера Джостена» со всей щедростью своей неискренней напомаженной улыбки. Холл, бесконечный, выполненный из мрамора и стекла, сверкал чистотой и деньгами. Эндрю не оглядывался по сторонам, пока они шли к лифту, и только в кабине повернулся к Нилу лицом. — Преподавателям хорошо платят, — равнодушно бросил он Джостену в лицо. — Отвратно, — вернул тот с усмешкой. Вопросы, вопросы, вопросы. Едва Эндрю ощутил иллюзию спокойствия, непонимание вернулось с новой силой, и теперь он окончательно потерялся. Он ненавидел теряться и терпеть не мог ошибаться. Факт: Нил Джостен не выглядел богачом. Дело было не в его шмотках (хороших и новых) и не в его привычке игнорировать существование телефона. У него не было ауры обеспеченного человека. Деньги всегда чувствовались. Порой показушно и нелепо, как в розовых дизайнерских сумочках Элисон и ее ленивых самодовольных рассказах о выходных в Монако. Деньги сквозили в привычках Мэтта, который заказывал на общий стол еду из тех ресторанов, которые обычные люди отсекали по первой же строчке меню. Джостен был как простые люди. Он скрупулезно отсчитывал деньги на попкорн и билеты в кино, перебирая купюры в бумажнике, как старый дед. Он покупал дерьмовый кофе в их дерьмовой столовке — тот, который мог пить лишь человек, который не пробовал ничего лучше. У него была аура обычного человека. «Тринадцатый этаж», — озвучил вежливо-бездушный голос лифта, и двери распахнулись. На этаже было всего четыре квартиры. Четыре квартиры на весь этаж гигантского дома, и, наверное, чудо, что это был не пентхаус. Эндрю следил, как Джостен подходит к квартире под номером сорок, как он копается в своих безразмерных карманах. Нелепо-взлохмаченный, он походил на домушника, серьезно, он выглядел бы правдоподобнее, если бы опустился сейчас на корточки и достал отмычку или на худой конец скрепку. Вспомнилось, как ловко профессор Джостен вскрыл дверь в кабинет несколько недель назад. Пальцами орудовать он умел. Эндрю посмаковал эту мысль со смешанным чувством раздражения и удовлетворения. Дверь открылась, Нил пропустил его вперед. От него веяло то ли смущением, то ли неуверенностью. Дом оказался… пустым. Не то чтобы ожидались ковры из шкуры медведя и золотые канделябры на каждой стене, но эта квартира была по-настоящему пустой. Дорогой, сверкающей, светлой, с красивой мебелью темного цвета, с искусно подобранной отделкой, и все же — в ней не было ничего. Пустые поверхности комодов и полок в коридоре, никакой обуви, курток, фотографий на стенах. Даже в Колумбии у них висели дурацкие фотки, на которые Эндрю почти никогда не смотрел — и все же они там были. Оглядев дорогой и пустой коридор, Эндрю в молчаливом сопровождении Джостена перешел в дорогую пустую кухню-гостиную. Никакой посуды, никакой еды. Только сверкающие столешницы. Дубовый стол на восемь персон, диван в дальнем углу напротив здоровенной плазмы. Лишь там нашлись следы жизни: кипа бумаг. Эндрю узнал студенческие сочинения. Джостен призраком следовал за ним, не мешая исследованию. Впрочем, изучать-то тут было и нечего. Эндрю взглянул на него. — Уверен, что здесь живешь? — спросил он насмешливо. Нил понимающе усмехнулся. — У меня немного вещей. — Ручка и карандаш? — И пачка кофе. Идеальный набор молодого преподавателя. Но вот проблемка: молодые преподаватели в таких домах не живут. — Если ты вломился в непроданный дом, — о, Эндрю не мог и не желал удержаться, — заранее предупреди, пока не нагрянули копы. — Пяти минут хватит? — со всей серьезностью профессионального лжеца спросил Нил. Заработал не менее серьезный кивок. — Тогда успеем выпить кофе. Он направился к своей пустой кухне и достал из каких-то ящиков пачку кофе, сахара и молока. Запечатанные. Довольно ловко поставил на плиту гейзерную кофеварку, появившуюся из ниоткуда, а затем направился к холодильнику. Там, к счастью, нашлась еда — слабое, но доказательство, что в доме жили, иначе Эндрю бы вновь заподозрил в Джостене как минимум призрак, как максимум — слишком жестокую галлюцинацию. Как-то спонтанно приготовление кофе переросло в приготовление завтрака. Эндрю сидел на нелепо-удобном барном стуле за стойкой кухонного островка и смотрел в неприлично большое сверкающее окно, из которого город был словно на ладони — их простой и скучный город, которому не нужны были ни этот дорогущий дом, ни этот странный ненастоящий парень, который возился в пять утра на кухне, желая накормить Эндрю яичницей. Все это было неправильно, странно. Так ненатурально, что даже сумбурные угашенные ночи в подсобке Райских Сумерек, после которых оставались только похмелье и глухая пустота, казались более настоящими. Эндрю не был тем человеком, которому будут готовить яичницу с беконом в пять утра на дорогой кухне с видом на город. Он не был парнем, которому это нравится (пускай никогда прежде этого и не делал). Однако в животе у него волки выли, и он по-прежнему не понимал, какого черта творит Нил Джостен, и поэтому оставался на этой кухне, и слушал, как шкварчит бекон и тихо шипит кофеварка, и смотрел на спину профессора Джостена. В тот миг Джостен сделал одну вещь. Простую, незаметную — ту, которая намертво приковала внимание Эндрю. Он поправил рукава. Они мешались ему, накрывали пальцы, пачкались в масле — и он закатал их быстрым раздраженным движением. Со своего места Эндрю видел немного. Спину и острые локти, кусочки предплечий, которые мелькали в поворотах. Его предплечья были покрыты шрамами. Сперва внутри что-то зашевелилось, отзываясь, и Эндрю почти показалось, что видит он отражение собственных рук — но нет. Это были совершенно другие шрамы. Длинные и корявые, большие и маленькие. Шрамы-ожоги, шрамы-порезы. Столько следов на одних только предплечьях. Столько тяжелых отвратительных дней. Он не видел лица профессора Джостена, но даже не сомневался: это все не случайность. Не мог человек, столь тщательно оберегавший собственную тайну на каждой лекции, вдруг забыться. Конечно, Эндрю догадывался по его вороватым привычкам, что Нил скрывает собственное тело… и все же. В груди что-то ухнуло и разнеслось по всему телу болью. Он промолчал. Ничего не сказал. Он позволил Нилу приготовить яичницу с беконом и кофе в полной тишине, а затем не смотрел на его шрамы, когда они в молчании ели — рукава так и остались закатанными.

***

— С кем еще ты общаешься? — Эндрю нарушил молчание первым. Нил неторопливо дожевал кусок бекона, глянул на него исподлобья и медленно сглотнул. Эндрю не смотрел на его кадык. — Уточни. — С кем еще из моей семьи ты общаешься. Вопрос был элементарный, и вариантов было не дохрена, но Джостен выбирал ответ так тщательно, словно у Эндрю в родственниках пол-универа числилось. Когда он наконец сделал глубокий вдох, собрался с силами и открыл рот, Эндрю уже зубами скрежетал. — А если это они со мной общаются? Да блять. — Нил. Эндрю прикусил язык в глухом раздражении на свое очевидное нетерпение. Джостен тихо рассмеялся себе под нос и сделал большой глоток кофе, не заметив его запинку. Эндрю впервые назвал его по имени, и это было странно. Неестественно. Так, словно они… хорошо общались. — Ладно-ладно, — наконец сдался профессор Джостен. — Ники. И Аарон. — То есть вся моя семья. — То есть вся твоя семья. — И о чем вы говорите? Нил посмотрел на него так, словно Эндрю был самым странным парнем на земле. — Я тебе не скажу, — конечно, это сразу навело на мысль, что обсуждают они то, что Эндрю не понравится. — Базовый принцип этики. Наверное. Эндрю задумался. — Есть принцип, который запрещает макать хозяина квартиры носом в яичницу? — Очень на это надеюсь. После этого Нил доел свой завтрак в рекордные сроки под хмурым взглядом Эндрю. — Почему про Кевина тогда рассказал? — не удержался он, когда они складывали тарелки в навороченную посудомойку. — Про экси он говорит со всеми. Со всеми, со всеми, со всеми, — зловещим эхом пронеслось в голове. Значит, с Аароном и Ники что-то другое. Значит, у них общие тайны? — Мне это не нравится, — предупреждающе начал он. — Тебе ничего не нравится, — пожал плечами Нил и захлопнул посудомойку. — Подождешь здесь? Мне нужно переодеться. Помочь тебе? Эндрю прикусил нижнюю губу так сильно, что на языке появился металлический привкус. — Можешь пошариться по ящикам, или чем там обычно в гостях занимаются, — приветливо предложил Нил, уходя куда-то в дальние комнаты. Эндрю в гостях не бывал, а если бы и бывал, то занимался бы там разве что быстрым сексом — но на это ему обычно хватало дрянной подсобки в Райских сумерках или поскрипывающей кабинки туалета там же. Поэтому он равнодушно пожал плечами, провожая взглядом Нила, а когда тот скрылся из виду, медленно и беззвучно поднялся со своего места. Спустя пять минут брождений и ленивых заглядываний в пустые ящики и дверцы (чисто из уважения к предложению хозяина квартиры) Эндрю раздраженно дернул плечом. Ничего, кроме студенческих работ, пачки кофе и тихо работающей посудомойки, в гостиной не нашлось. Тогда он двинулся дальше по коридору — к паре книг, лежащих на комоде. Иностранные языки. Кто бы сомневался. Дальше шли распахнутые двери в несколько комнат — пустых и бездушных. Встретился полумертвый цветок, задвинутый в угол доживать последние дни. Обнаружились несколько одинаковых безразмерных кардиганов на небольшой вешалке. Эндрю осторожно прикоснулся кончиками пальцев к ткани и тут же их отдернул. Мягко. Он не хотел оказываться слишком близко к комнате, в которой переодевался Джостен. Серьезно, ведь Эндрю почти никогда ничего не хотел. Просто так получилось. Он ходил медленно и беззвучно, а дорогие полы никогда не скрипели, и дверь в комнату Нила была приоткрыта, когда он проходил мимо. Его взгляд сам скользнул в дверной проем. Он сразу же отвернулся. В ту же секунду. Развернулся всем телом на сто восемьдесят и замер на постыдные пару мгновений. Он не имел права это видеть. Не имел права смотреть на обнаженную спину своего преподавателя по немецкому, пусть и весьма условного. Ему никто не давал разрешения узнать о длинных и рваных шрамах, пересекавших его лопатки, о застарелых порезах, ожогах. Отметинах пуль. Но он узнал. Потому и замер, пытаясь побороть чувство в своей груди. Ощущение чего-то неправильного и колючего, ледяного и обжигающего одновременно. Отвратительную смесь волнения и притяжения, и непонятно, что из этого он ненавидел больше всего. Он хотел бы возненавидеть спину профессора Джостена — его слишком острые лопатки и плавный изгиб поясницы. Его чуть сгорбленные плечи и веснушки на них, которые он точно, точно, точно запоминать не хотел. Он предпочел бы испытывать отвращение ко всему этому, просто чтобы не чувствовать что-то совершенно противоположное. То, что заползло ему под кожу уже давно. Эндрю, возможно, двинулся слишком резко. Попытался убраться оттуда как можно скорее, и вселенная решила, что он и так уж слишком везуч. Потому что — конечно же — в этот момент что-то под его ногой пронзительно скрипнуло. Эндрю ушел, не оглядываясь, и вернулся на свой нелепо-удобный барный стул, и ждал Нила, пока тот не вернулся в новом, но точно таком же кардигане, и в новых, но совершенно таких же штанах. Они оба притворились, что ничего не случилось, хотя это было просто нелепо — не заметил бы Эндрю только кретин. Или слепоглухонемой. Они обменялись парой фраз, которые Эндрю нарочно не запомнил (сделал вид), а затем быстро вернулись в институт. Разошлись, скомканно попрощавшись, и довольно легко оказалось притвориться, что не чувствуешь взгляд, направленный себе в спину. Потому что у профессора Джостена не было никакой рациональной причины смотреть на него. Смотреть и ждать, молча пялясь своими слишком голубыми глазами. Он ничего не ждал, ничего не хотел — для этого не было причины. Поэтому Эндрю ушел, и этот день закончился, толком не начавшись, и унес с собой призрачное чувство глухой недосказанности, повисшее между ними.