Тайны профессора Джостена

Би 17:24 Эндрю, как у тебя дела?

***

Поймите правильно: он был в порядке. Би сказала это почти год назад. Это было что-то вроде: — Ты в норме, Эндрю, это прекрасно, но- Видите? Полный порядок. Как у Аарона в шкафу. Даже лучше. Он чувствовал себя прекрасно. Чудесно пил кофе, курил. Документалка про космос на пять часов была охренеть какая прекрасная. Каждое утро, проспав хотя бы часа четыре, он был благодарен, что просто уснул. Ведь в чем наша жизнь? В мелочах. Би сказала: — Записывай эти мелочи, Эндрю, они будут напоминать о том, что ты любишь. Только… На ней было прекрасное платье в цветочек. Какао в тот день обжигало язык. Эндрю запомнил это особенно ясно. Сохранил в памяти все по кусочкам, иронично-бережно: ее понимающую улыбку и запах шоколада. Порой это успокаивало. У него вообще была отличная память. Поэтому возмущения Аарона из разряда: — Как ты мог забыть?! — всегда казались забавными. Эндрю не забывал. Забивал? Вероятно. Забывал? Никогда. Аарон всегда называл это просто — их вечера. Он мог бы сказать: вечера, когда мы играем в семью. Мог бы сморозить что-то про идиотские документалки про космос, которые Эндрю почти досмотрел и собирался пустить по второму кругу. У вечеров было расписание. План. Их всегда начинал Аарон. Он говорил: — Эндрю. Затем: — Как дела? Нормально. Никак. Окей. Он всегда спрашивал именно так. И не было никакой причины уточнять: — Как у вас дела? — но он зачем-то это сказал. Еще и с таким видом, словно его заставили. — У нас все отлично, — дружелюбно ответил Эндрю, — и можешь ко мне на «ты», мы все-таки родственники. Аарон оскорбленно фыркнул. Эндрю надеялся, что он уже пожалел, что открыл рот. Негласное правило их вечеров: никаких ссор. Ни конфликтов, ни обсуждений. Только фильмы, игры, занудные разговоры о лекциях. Приходил Кевин. Недовольный (всегда), взволнованный (в этот вечер). Приходил Ники. Громкий (всегда), смущенный (по какой-то причине). Аарон хмурился, но молчал. Вечер уже вступал в свои права, и ссориться они оба не очень хотели, к тому же Кевин пребывал в том редком расположении духа, когда не заставлял их смотреть экси вместо нормального кино. По всем меркам идеальный Вечер. — Я не… — его брату всегда тяжело давались разговоры по душам. Хоть в чем-то они были похожи. Эндрю не собирался ему помогать. — В общем, вы… — Вы расстались? — не выдержал Ники. Его глаза горели нездоровым любопытством. Аарон покраснел то ли от стыда, то ли от злости, но никуда не ушел и не возмутился. На Эндрю уставились три пары глаз. Кевин даже из комнаты для этого вышел. — Выбирайте фильм, — предупреждающе сказал Эндрю, и прозвучало в его голосе что-то такое, что ему не посмели возразить.

***

Знаки. Они появились так внезапно, словно были всегда — и только недавно он их заметил. Они были точно призраки, возрожденные галлюцинации. Они нападали на него в самый неподходящий момент. Эндрю тогда признался Би: — Я снова их вижу. Он сказал это тихо, глядя в пол, потому что в ту секунду действительно верил, что видения возобновились. — Что ты видишь? — спросила Би. На ней было платье в мелкий горошек, и изучать его было можно до боли в глазах. До посинения. До ее неловкого кашля. Эндрю не знал, как это назвать, а может, знать не хотел. Поэтому он промолчал. Тогда Би попросила его описать ситуацию, в которой с ним произошло это, и он заговорил, с трудом формируя слова в предложения, словно язык его был из свинца.

***

Они встретились тогда в коридоре. В первый раз после истории с домом, комнатой и тем, чего Эндрю видеть не следовало. Как в идиотских сериалах они шли навстречу друг другу, и прежде чем Эндрю успел взять себя в руки, он уже смотрел на профессора Джостена. Тот тоже его заметил и улыбнулся. Улыбнулся. Никто никогда не улыбался при виде Эндрю Миньярда. Ники не в счет, он всем улыбался, он был барыгой из мира улыбок — доза находилась для каждого. Нормальные люди лишь хмурились. Волновались, игнорили — но точно не улыбались. А вот профессор Джостен обрадовался. Они шли друг навстречу другу мучительно долго, и Эндрю зачем-то успел перебрать у себя в голове все варианты саркастических шуток, от классического «Лучше под ноги смотри» до «Кажется, кто-то слишком рад меня видеть». Однако, когда наступил момент что-то сказать, Эндрю вдруг промолчал. Воздух, что он набрал в грудь, там и застрял, и он скользнул мимо Джостена, может быть, слишком близко, мазанув по нему равнодушным взглядом. «Привет», — на грани слышимости разобрал он затухающий отголосок слова. Привет, невольно подумал он. Видите ли, Эндрю Миньярд ни с кем никогда не здоровался. Он не был приветливым малым, который всем рад, он предпочитал делать вид, что вокруг никого, даже если находился в толпе. Ему не свойственно было думать, как лучше приветствовать своего преподавателя, и даже мысленно ухмыляться, представляя его реакцию на фразочку типа «Бурные выходные были?». Хуже всего, он догадывался, как отреагирует Джостен. Он улыбнется. Если повезет, рассмеется. «Если повезет?» Что за херня. Поэтому Эндрю смолчал. Закутался в свой ледяной кокон равнодушия, как в панацею от всех эмоций, и смотрел, как мимолетная радость сменяется на лице профессора Джостена растерянностью. Нил прикусил нижнюю губу и чуть нахмурился, тут же улавливая невидимую перемену в их отношениях. Эндрю видел, как одна за другой эмоции мелькают на его лице. Все это происходило в те несчастные секунды, что они находились рядом, и время тогда растянулось, как вязкая сладкая патока. Профессор Джостен растерялся. Смутился. Взял себя в руки. Эндрю впитывал каждую его эмоцию так жадно, словно действительно был тем психопатом, которым его считали — когда же осознал, чем занимается, сладкая патока обратилась грязным тягучим дегтем. Он вдруг обнаружил себя жалким — таким зависимым от выражения лица чужого человека, таким неспособным оторваться от его глаз, изучающих его собственные. С огромным трудом он вырвался из тягостной тишины, что установилась между ними. Дернул плечом и пошел дальше по коридору. Это был первый раз. Первый знак, который он получил. С тех пор призраки чужих эмоций преследовали его. Выползая из своего убежища на лекцию по немецкому, он видел, как профессор Джостен прежде всего ищет его взглядом, заходя в аудиторию. Найдя и не получив ничего, кроме строго дозированного равнодушия, он чуть горбился, но тут же натягивал на лицо улыбку. Эндрю видел, с каким трудом (а не должен был). Сталкиваясь в столовой, они расходились, точно частицы с одинаковым зарядом — почти что отскакивали друг от друга. Нил задумчиво смотрел ему вслед, Эндрю чувствовал его непонимание (а не хотел). Он видел, как профессор Джостен наблюдает за ним со своего одинокого места в столовой. Знал, что тот улыбается на парах слишком уж вымученной улыбкой — теперь, когда видел ее более искренней. Более личной. Эндрю чувствовал чужие волны непонимания, огорчения, смущения и смирения. Он чувствовал то, что не должен был. То, что никогда не испытывал и испытывать не желал. Это было неправильно. Поэтому он признался Би. И знаете, что она сказала? — Эндрю, — тихо заметила она, — но ведь это нормально. Нормально? Нормально думать о том, что кто-то расстроился, устал, смутился? Нормально ли вспоминать о прошедшем дне, о той комнате, полутемной, окутанной темно-золотым светом лампы, и о фигуре, замершей у кровати? Нормально ли было думать о том, что случилось бы, открой он ту дверь? Нормально было желать этого? Вряд ли. Эндрю не был «нормальным». И это желание, как продолжение его сущности, таковым не являлось. Как и то, что он вдруг слишком уж хорошо стал понимать профессора Джостена. Он не стремился к этому. Не хотел видеть его эмоции, точно обнаженные провода, хлещущие во все стороны и доступные только ему. Эндрю просто желал раскрыть его тайну. Узнать, не опасен ли этот новый подозрительный препод для его семьи. На побочки в виде эмоций он не подписывался. Ну уж нет. Он достиг своей цели. Пора было возвращаться к обычной жизни.

***

ЗАЕБАЛИ

9 участников, 6 в сети

[Эндрю покинул чат]

Мэтт 19:38 о как Мэтт 19:39 ну миссия выполнена? Сет 19:39 нихера ничего не изменилось просто наш маленький гений слился смиритесь не смог довести дело до конца и свалил Аарон 19:40 за языком следи Сет 19:41 а то что тоже выйдешь из чата?

[Аарон покинул чат]

[Кевин покинул чат]

[Ники покинул чат]

Сет 19:43 хер бы с ними сами разберемся

***

Эндрю много чего ненавидел в своей жизни. Он не терпел предательства и самообмана, он презирал сострадание, считая его отражением самолюбия. Ненавидел ранние подъемы и еще хуже относился к поздним отходам ко сну. Однако первое место в его личной иерархии ненависти занимал самоанализ. Если зарыться в свою голову слишком глубоко, если слишком сильно копаться в причинах-следствиях, можно оттуда и не выбраться. Они всегда залезали в его голову или сердце вместе с Би и делали это с такой осторожностью, словно любой толчок мог спровоцировать бедствие уровня «неисправимо». В общем-то, так и было. Поэтому Эндрю всегда выбирал детали. Он смотрел на мир осторожно, собирая факты об окружающих, точно кусочки пазла. Он хранил их в бездонной пыльной коробке своей памяти, по надобности доставая пригоршню этих деталей, и всматривался в них, выцепляя только необходимое. Он не любил и не желал собирать эти пазлы. Не хотел видеть людей вокруг целиком — это утомляло. Давило. Убивало. У него был план, окей? У него была цель. Позаботиться о семье, убедиться, что нет опасности. Он не желал видеть Нила Джостена цельным человеком — куда более цельным, чем видел и знал многих других до него. Это случилось против его воли. Профессор Джостен, идеальный преподаватель немецкого, на которого пол-универа заглядывается. Парень с темным прошлым, который слишком уж добр к его семье. Язвительный, умный, непрошибаемый. И все-то ему сходит с рук. Он знал профессора Джостена и совершенно другим. Усталым, едва держащимся на ногах. С темными синяками под глазами и блеклой недоверчивой улыбкой — очень осторожной, потому что однажды Эндрю его уже подставил. Зачем он решил узнать Нила Джостена? Ведь тогда уже было ясно, что профессор Джостен вреда им не причинит, но Эндрю все равно пошел дальше. Он раскопал его странную, радостную натуру, увидел в нем парня, который, кажется, ни разу не был в кино. Узнал человека, который болтает ногами над пропастью, сидя рядом ночью на крыше, и, кажется, совсем не боится. Который тихо и хрипло просит не ворошить его душу, ведь он еще не готов. Пока не готов. Как же Эндрю ненавидел эту деталь, которую Нил вручил ему сам, безвозмездно, не обещая и не отталкивая. Вручил на бесконечное сохранение. А Эндрю не смог вернуть. Он знал теперь Нила-богатого-идиота, который водит тачку так, словно от погони уходит, и дома у него пусто так же, как в жизни. Только работа-работа-работа и Эндрю, который вдруг зачем-то решил заглянуть. Была еще одна деталь. Та, что он выкрал. Она не принадлежала ему по праву, он стал ее свидетелем против воли — и в то же время не выпустил бы уже никогда. Шрамы Нила Джостена. Они меняли все. Рушили его саркастично-идеальный образ преподавателя. Преображали устало-растрепанный вид обычного парня. Они не вписывались ни в одну картину из тех, что Эндрю зачем-то пытался сложить. Он поймал себя с поличным. Почти что за руку схватил. Обнаружил себя за отчаянными, маниакальными попытками приткнуть новую деталь хоть куда-нибудь, чтобы наконец закончить картину имени Нила Джостена. Он пытался его собрать. Увидеть его целиком. Эндрю хотел его понять. В тот же миг он отбросил эти детали, словно обжегшись. Он мысленно зашипел, и голова его затрещала от злости, и досады, и непонимания. Все его естество в тот момент обнаружило чужака где-то внутри. Он заметил в себе желание. — Эндрю, — мягко произнесла Би, и чашка в ее руках уже давно остыла, — но ведь это нормально. Он хотел бы кого-то ударить, но Рене была занята. Некуда было деть эту бессильную злость, которая топила его с головой. Не скрыться было от перемен, нависших над ним грозовым фронтом — он с головы до ног вымок в беспомощности. Ему оставалось только закрыть глаза и сделать вид, что ничего вокруг нет. Притвориться, что нет ни грозы, ни цунами, и он один в темноте, и все скоро закончится. Он совсем один в своем маленьком-маленьком мире, и все снова станет как прежде.

***

«Но ведь все изменилось» — прошептало что-то внутри. Нет. Все осталось как прежде. В тот день ничего не предвещало беды. Ваймак 09:32 ЭНДРЮ ДЖОЗЕФ МИНЬЯРД В МОЙ КАБИНЕТ Это было прелестное раннее утро. Он тогда совершенно не выспался, вновь не пошел на пары и сбросил телефонный звонок. На ноуте давно уже не включался плейлист «Космос от А до Я», они с ведущим застряли на Х, что значило Хреновый из тебя актер. Кевин 09:54 снова? серьезно? Кислые червячки все еще продавались по акции, и Эндрю съел четыре пачки таких накануне. С профессором Джостеном они не общались уже неделю. О, это было несложно. Выкидывать людей из своей жизни он всегда умел — так же легко и непринужденно, как они уходили сами. Просто отключить эту часть мозга и не вспоминать. Ники 10:15 Эндрю, если тебя что-то беспокоит мы всегда можем поговорить ладно? Не думать, не обращать внимания и просто курить сигареты, смотреть документалки, есть кислых червячков по акции. Механические рутинные действия — его конек. Аарон 10:27 не думал что ты такой трус. Эндрю поставил «клоун» Аарон 10:30 да пошел ты Если бы Эндрю не было похуй, он бы собрал их всех разом и спросил: — Что за херня? Почему вас так сильно колышет, где я и с кем? Не ваше собачье дело, трахаюсь я с этим придурком или нет, прекратили мы это дело или даже не начали. Не вашего ума дело, что я чувствую, думаю, делаю или не делаю. С ним, без него, поебать. Не ваше дело. Не ваше. Не ваше. Ничье. Отвалите. Какого черта вдруг всех вокруг стало так беспокоить, что они не общаются? Неужели так очевидно было обратное? Что еще было очевидно каждому, кроме них двоих? Кроме него одного? Сейчас, возвращаясь к тому моменту, с которого все началось, он думал, что и вовсе не стоило слушать разговоров семьи. Не следовало спрашивать: «Кто?» — потому что теперь он узнал ответ. И понятия не имел, что с ним делать.

***

Он давно не был в кабинете Ваймака. С того самого раза, когда все в очередной раз крутилось вокруг профессора Джостена, и Эндрю был уверен — сегодня другой причины быть не могло. Он решился пойти лишь из любопытства. Хотел узнать, какую такую провинность впаяют ему теперь, когда они вновь не-друзья, не-приятели, не-те-о-ком-он-не-думает. Душная прокуренная каморка, которую Ваймак звал своим кабинетом, всегда внушала спокойствие вперемешку с отвращением. Заклеенный датчик пожарной сигнализации, пыльные окна и пожелтевшие газеты на шатком комоде — вот и все, чем дорожил их наставник. Впрочем, Эндрю подходило это место. Такое же дряхлое и оставшееся где-то в прошлом, но почему-то до сих пор живое. Он привык, не здороваясь, проходить к продавленному кожаному диванчику и с размаху плюхаться на него, поднимая вокруг себя столп пыли и пепла. — Привет. Он застыл на пороге. На него, усевшись на тяжелую исцарапанную столешницу, смотрел профессор Джостен. Он легко подергивал левой ногой, закинув ее на правую, и Эндрю ненавидел, что его бедра были практически первым, что он заметил. Не было смысла в классических «что ты здесь делаешь?». — И как Ваймак на это согласился? — Эндрю не спешил проходить в кабинет. Он был на границе со злостью от обмана, но пока что ее не переступил. Профессор Джостен склонил голову набок, не отрывая от него взгляд. Он почти не моргал и смотрел на Эндрю так пристально, словно не видел его уже очень давно. От его голодного внимания было некомфортно, и кабинет делался еще теснее. — Он пока не знает, — осторожно произнес Нил. Компьютер за его спиной мигнул и ушел в спящий режим. — В хакеры решил податься? — Эндрю медленно переступил через порог, закрывая за собой дверь. Нил фыркнул. — Все, где задействуется сочетание имени, фамилии и года рождения, хакерством не считается. — Ты оскорбил половину планеты. — Как жаль. Эндрю смотрел, как его губы растягиваются в улыбке — устало-расслабленной, той, что он не видел с прошлых выходных. Нил всегда в такие моменты чуть потряхивал головой, чтобы откинуть в сторону рыжие пряди, а Эндрю бесился от своей уверенности в этом «всегда». Они помолчали, изучая друг друга. Почти как в самом начале, когда непонятно еще было ничего, и они кружили друг вокруг друга хищными птицами. — Я тебя чем-то обидел? Эндрю не выдержал. Усмехнулся. Право слово, что за прямолинейный придурок. Совсем не умеет лукавить. Или не хочет, — подумал он. — Нет, — признался Эндрю, минуя старый диван и постепенно приближаясь к столу. Нил, впрочем, на его движение не реагировал. Он нахмурился, прикусив губу, и отчаянно пытался понять. — Ты был занят? — Нет. Эндрю сделал еще шаг ему навстречу, и в тесном кабинете Ваймака его движение сошло за стометровый прыжок. Он оказался рядом быстрее, чем планировал, ближе, чем планировал. Он произнес тише, чем хотел: — Что мешает тебе понять, что я просто не хочу с тобой общаться? Нормальный человек послал бы его. Адекватный — ударил бы. Нил Джостен удивился. Его глаза расширились, и Эндрю стоял так чертовски близко к нему, что видел, как дрогнули его ресницы. — Но ты ведь хочешь со мной общаться. Протяни руку — и можно схватить его за воротник. Можно сжать посильнее, до треска, оттолкнуть или притянуть — там как пойдет. У Эндрю пальцы зудели. Он сжал их в кулак. За спиной и над головой, вокруг него вился его личный грозовой фронт. Он так не желал попасть под удар. Он с головы до ног вымок в сомнениях. — Только если по вопросам немецкого, — слова одно за другим слетали с языка, и не так сложно было формировать из них предложения, если не слишком задумываться. — Профессор. Нил прищурился. Что-то недоброе мелькнуло в его взгляде, похожее на раздражение. — Если тебе так угодно, — отчеканил он по-немецки. Это был не его преподавательский немецкий, выверенный и четкий. Больше всего это походило на ту вольную речь, что Эндрю довелось услышать в городе, когда они были словно другие люди и впервые смогли нормально поговорить. Под футболку забрался прохладный вечерний сквозняк. Только поэтому Эндрю слабо вздрогнул. — Видишь ли, Эндрю, — Нил смотрел на него сверху вниз, сидя на треклятом деревянном столе. Он прокатил его имя на языке, словно пробовал на вкус, и кончик его ботинка едва-едва касался штанины Эндрю. — Я просто ужасный преподаватель. Как же давно его голос не был таким, вдруг понял Эндрю. Уверенным, жестким, немного ленивым. В нем слышалось и раздражение, и усталость, и Эндрю, кажется, устал пытаться этого не замечать. — Как категорично, — услышал он свой голос, и звучал он неестественно на немецком, — всего пару студентов до слез довел. Нил призрачно улыбнулся и покачал головой. — Я ужасно понимаю тех, кого должен учить. И ужасно понимаю себя, — в этом они были похожи, хах, — и когда возникает какой-то странный момент… я без понятия, как реагировать. Это были слова профессионального лжеца. Обтекаемые, такие осторожные, что понять их можно было тысячей разных способов. Однако Нил оставил только один. Не поднимая глаз, он медленно расслабил плечи. Его огромный кардиган, коричневый и мягкий, соскользнул вниз плавной волной, обнажая ключицы, острые локти, напряженные запястья. Нил неторопливо, через силу высвободил руки из широких рукавов. Только теперь Эндрю заметил: сегодня он был в футболке. Простой белой футболке. Шрамы покрывали его руки от ладоней и выше. Они тянулись вверх длинными порезами и бесформенными ожогами, переплетаясь в витиеватый корявый узор. Они уходили далеко под футболку, и Эндрю знал, что увидит под ней, — и Нил это тоже знал. Он сидел, наконец опустив ноги ровно, сгорбившись, и его правое колено едва-едва касалось бедра Эндрю. Тот этого не замечал (не хотел замечать). Эндрю жадно изучал каждый след на его руках. Когда возникает какой-то странный момент… я без понятия, как реагировать. Разве существовал в этом мире более очевидный намек? Эндрю медленно протянул вперед руку. Он хотел, так до боли хотел прикоснуться сейчас, — но медленно подхватил мягкую ткань кардигана и накинул Нилу на плечи. Мимоходом коснулся его плеча самыми кончиками пальцев. Они встретились взглядами. Голубые-голубые глаза. Нет, вдруг с каким-то отчаянным смешком понял Эндрю, этот придурок все же не понимает, какое впечатление производит на окружающих. — Эндрю? — позвал его Нил. — Пойдем покурим. — …Окей. Ему срочно нужен был воздух. Воздух и план, как не наброситься на этого идиота в ближайшие пять минут.