Deae Ex Machina

— …и вот прыгаем мы через костёр, как вдруг подол моей прекрасной бохо-юбки начинает гореть. Рон тихо отрывисто засмеялся. Мы сидели за дальним столиком в тесном баре, полностью набитом людьми. И нещадно напивали наши бренные тела. Вот такой это день. — И что потом? — он влил в себя остатки виски из широкого стеклянного стакана, стукнул дном о стол и закашлялся. На моём языке осел привкус сырных крекеров, а внутри плескался бокал Маргариты. Папа говорил, что этот напиток назвали в мою честь, поэтому сам постоянно только его и пил. А теперь вот и я начала. — Джерри начал громко материться, всё метался из стороны в сторону, пока я горела. А потом схватил за руку и потащил к речке, она там рядом была. И мы с разбегу просто в неё прыгнули. Классный Иван Купала вышел. Этот бар оказался любимым у нас обоих, от чего на него и пал выбор. Почему-то, однако, мы ни разу раньше здесь не пересекались. Это не удивляло — в таких местах я предпочитаю бывать днём, пока толпы шумных людей ещё не успели сбежаться. Зарисовывать в маленьком скетчбуке идеи, пришедшие под градусом. Хотя Рона невозможно было бы не заметить. Правда. Он снова поправил волосы. Нашёл заколку у виска, принялся аккуратно потирать её меж подушечек пальцев, как если бы это было маленькое насекомое. Смотрел на меня. — О да, это на него похоже. Я опустила локти на стол, чуть наклонилась. Перед глазами плыли фосфены и цветастые круги — совсем как те, что нарисованы на моих футболках, оставшихся в шкафу. Похоронный платок оказался стянут на шею, из-за чего иногда принимался неистово душить. Надо бы ослабить узелок, но мне было так лень… — А как вы познакомились? — спросила я. Потому что Джерри ни разу не рассказывал (что до сих пор расстраивало), а мне было действительно интересно. Рон цокнул языком, перевёл взгляд. Его рука оставила заколку в покое, легла на стол, расслабившись. И коснулась опустевшего стакана. — Закажем ещё что-нибудь? Я пожала плечами. — Конечно. Вечер же ещё не закончился. Мы заказали. Я боялась, что он не станет рассказывать — вдруг там что-то секретное или совершенно аморальное? От этого, конечно, становилось только интересней. Не каждый день сидишь вот так с представителем одной из самых загадочных Церквей Сатаны и напиваешься. Невольно хотелось узнать всё. Каждый кусочек, каждый момент. Вскоре новые алкогольные порции оказались у наших рук. В шуршащей пачке посередине стола лежали кукурузные шарики, и пальцы Рона оставались усыпаны сладкими крошками весь вечер. Мило. — В одном гей-клубе мы познакомились, — ответил он, наконец. — Джерри принял меня за гота и начал подкатывать. Я фыркнула, рассмеявшись. Ну да, этого стоило ожидать. — Что же Вы там делали? Он приподнял бровь и качнул стаканом в руке, из-за чего виски опасно плеснулся о края. — Туалет искал. А потом, ну… Там играла хорошая музыка, и я решил остаться. — Тогда-то Джерри Вас и нашёл, да? Рон кивнул. — Ага. Помню, как он пытался расстегнуть мою рясу и ворчал что-то вроде «да как, блять, это снимается». Мы помолчали немного. Я прекрасно могла представить всё то, что он говорил — Джер часто клеился к любому, кто ему понравится. Особенно на специально предназначенной для этого территории. Я как-то пробовала ходить с ним, но в итоге поняла, что луковые колечки, что там продают, меня интересуют куда больше случайных знакомств. — Да-а, — протянул Рон, подняв взгляд к потолку. — Пришлось объяснить ему, что раздевать монаха — очень неприлично. Сладкий след от бокала остался на моих губах. Улыбка — тоже. — Кроме того момента, что монах вдруг оказался в гей-клубе. Он хмыкнул и закатил глаза. Всё равно не смог скрыть маленькой усмешки. — Разные церкви — разные правила. — Расскажите, — я вернула локти на стол и опустила подбородок на скрещенные кисти. Прикрыла веки, чувствуя, как в ушах стучит музыка и плавают чужие разговоры. Всё казалось таким выдуманным, расплывчатым. Как в тумане из блёсток и цветастых лучей. Когда глаза были открыты вновь, отвести их от Рона уже не получалось. Вся эта игра тенью, рефлексы, полутона… Он отпил из стакана, поправил выбившуюся прядь волос. Он действительно часто их поправлял. Даже заколка не справлялась — это, должно быть, просто до жути неудобно. Мне, со своим кудрявым взрывом, просто не понять. — Так вы не сильно осведомлены, а? — спросил. Я лениво мотнула головой. — Неа. В интернете ужасно мало информации. Секретничаете? — Может быть, — он улыбнулся. Приглушённый свет заставлял тени падать на его лицо так, что глаза превращались в тёмные мрачные пятна. Как у древних хтонических чудовищ с полей моих студенческих тетрадей. Возможно, я даже рисовала что-то подобное в качестве иллюстрации к Лавкрафту. Мне нравилось. Жаль, макияжем такого добиться не удалось бы. — О, — только и выдохнула. Он тут же отвёл взгляд, куда-то мне за спину. Возможно, из-за тех же теней, но могло показаться, будто он что-то высматривает. — На самом деле всё не так строго, — прозвенел его голос. — Нет никаких запретов, касающихся внешности или времяпрепровождения. Хотите, покажу Вам нашу библию? — Разумеется. — Она дома. Я тихо хмыкнула. Это что, приглашение? — Возможно, мне бы пригодился один экземплярчик, — сказала, обводя пальцем край бокала. И была честна. — У меня есть отдельный шкаф, выделенный под разные вариации библии и… ну, других религий. Рон бросил ещё один взгляд мне за спину, прежде чем посмотреть на лицо. Действительно, такого не может показаться. — Вы говорили, что пишите иконы. Я плавно кивнула. — Ага. Не знаю, как буду делать это сейчас, после похорон, но… И замолчала. Плевать. Не хочу снова морить себя этой темой — есть шанс снова впасть в уныние. Я влила в себя ещё глоток Маргариты, закинула крошки от крекеров в рот и вытерла губы тыльной стороной ладони. — Понимаю, — отозвался Рон. — Не сомневаюсь. — И Вам это нравится? Я неуверенно поджала губы. О, чёрт. Это был вопрос с подвохом, когда его задавали другие. Обычно после этого следовало что-то, связанное с моими религиозными убеждениями, и тут же начиналось минное поле. Нельзя было закончить этот разговор так, чтобы всем угодить. Но сейчас… Я чуть качнула головой, смахивая внезапное световое пятно, попавшее в глаз. Солнечный зайчик, что-ли? Наверняка кто-то просто отсветил экраном телефона. Ауч. — Писать иконы, — добавил Рон, подметив мою растерянность. И откинулся на спинку сиденья. Свет пробежал по его лицу, блеснул в глазах и снова скрылся, давая капюшону спрятать всё за своей тенью. — Нравится, — ответила, не отводя взгляда. Тогда он кивнул и одним щелчком пальца по опустевшему стакану толкнул его, заставив проскользить по столу. И с ярким звоном стукнуться о мой бокал. Чёрт, он пьёт слишком быстро — мне просто не угнаться! — А для нас напишите? — спросил. И прозвучало это вполне серьёзно. Не то, чтобы меня раньше не просили о подобном сторонние люди. Помню, один пастерианец предлагал нарисовать для него Макаронного Монстра в стиле средневековых изображений. Это был бы интересный опыт, но в рисовании натюрмортов с едой у меня всё проходило куда более скверно. Поэтому и за большое летающее спагетти браться не стоило. Но тут было другое. Это же Ин Виа Деорсум, и мой лучший друг там (как оказалось) состоял. Поэтому я заинтересованно поддалась вперёд и спросила: — Икону? И кого же нужно писать? — Скажем, — Рон приподнял голову, откидывая волосы с лица. — Всех тех, кого Вы и так уже знаете. Но кого не встретите на стенах Ваших церквей. — Чертей? — улыбнулась я. — Чертей. Шум голосов других людей журчал на корке подсознания. Неосознанно в него вслушиваясь, я вдруг уловила знакомый мотив, донёсшийся из музыкального автомата. Да, люди постоянно включали что-то, но сейчас это было крайне забавно. Потому что заиграла Led Zeppelin — Stairway to Heaven. Прямо в эту минуту, пока проходила абсолютно богохульная попытка переманить меня на сторону Сатаны. — Слышите? — спросила я. Рон тихо фыркнул, усмехаясь. — Это знак, — сказал. Затем наклонился ближе и прошептал совершенно таинственно, голосом, на грани заговора. — Знаете, что если промотать её задом наперёд, то смысл поменяется? Я активно закивала. Что-то такое показывали по телевизору, когда мне было лет двенадцать. Песня про лестницу в небо, которая в обратке поёт про Сатану. Мой мозг тогда просто взорвался. Уж не помню, как в той конспирологической передаче пришли к подобному, но даже если это оказалось неправдой — всё равно круто. Где-то в голове до сих пор оставались выученные наизусть строчки обратной прокрутки. — Именно поэтому она — моя любимая. — Правда? — Ага. Мы посидели молча некоторое время. Вслушивались в музыку, заглушаемую человеческим шумом, и ничего не говорили. Я отбивала ритм, стуча кончиками пальцев по деревянному столу и прокручивала в голове текст. There's a feeling I get when I look to the west… And my spirit is crying for leaving… Когда песня закончилась, я вновь повернулась к Рону. — Говорите, это знак? Он медленно кивнул. — Определённо. Мы снова смотрели друг на друга, и снова его лицо попало под тусклый тихий свет. Словно сыр и топлёное масло — вот что за цвета это были. — Но я привыкла рисовать святых, — проговорила, зачем-то, совершенно тихо. — Думаете, справлюсь? Но он всё равно услышал. Тут же улыбнулся как-то странно (это стоит сфотографировать и вклеить в альбом), отвечая. — О, референсов у нас хватает. В этот момент его взгляд вновь переметнулся куда-то мне за спину. Да ещё так резко, быстро, словно действительно было нечто важное там, позади. На кладбище он тоже так делал — высматривал, следил. Будто искал настоящих приведений, затесавшихся между живыми людьми. Тогда уж я не выдержала и обернулась. Звенели бокалы, люди мелькали невзрачными силуэтами. Шумели, звуча бессвязными разговорами в полутьме воздуха, кто-то выбирал следующую песню в музыкальном автомате. Что-ж… Ничего, что могло бы привлечь внимание. Ничего подозрительного. Или это просто паранойя? — Здесь становится слишком шумно, — произнёс Рон, когда я повернулась у нему обратно. — Да, пожалуй, — ответила, хоть и не считала так до конца. Просто внезапно эта подозрительная опасливость передалась и мне тоже. Через один только взгляд. — Есть предложения? Он задумался, постукивая пальцами о край стола. — Не уверен, насколько… — пробормотал. — Я собирался сходить туда один, позже. Не знаю, что Вы подумаете… — Говорите, — перебила. Потому что ужасно интригует, когда кто-то начинает строить предложения подобным образом. Это всегда вынуждает хотеть согласиться заранее. Я повертела бокал в ладонях и одним глотком выпила остатки. Чтобы не отставать. Тогда он огляделся по сторонам, наклонился ближе и сказал: — Хочу сходить на место его смерти. И я, вдруг, почувствовала непреодолимое желание обернуться вновь.