Нам не хватило времени и смелости

***

Джон понимал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не признается в своих грязных и порочных чувствах к своему лучшему другу, которого он считал невероятным человеком. Линч был прекрасен, и отрицать это было сложно — Джону он нравился еще когда он не испытывал к нему романтических чувств, потому что Линч всегда умел располагать к себе. Он всегда был более спокойным и сдержанным, пусть это не отменяло того факта, что в некоторые моменты он мог вспылить и напугать своим поведением просто до чертиков, которые бились в сердце, умоляя остановить его, пока Линч не натворил бы чего-нибудь такого, о чем бы потом жалел. Линч был заботливым и добрым, он всегда переживал за Джона в их приключениях, всегда переживал, если писатель пропадал на время, и каждый раз шел его искать — это можно было бы оправдать тем, что они за эти годы сильно сблизились и стали лучшими друзьями, но Джону бы хотелось верить в то, что между ними что-то большее. Он отдавал себе отчет в том, что это лишь его выдумки — Линч никогда особо не был заинтересован в романтических отношениях в принципе, пусть это немного странно, ведь девушки часто с ним флиртовали, но это в любом случае не преступление, может быть, он просто в этом не заинтересован. И Джон даже мог его понять — у Линча, как и у него, как его напарника, достаточно беспокойная и нервная жизнь, они в каждом приключении подвергаются сильному физическому и моральному истощению, добавляя себе лишь ментальных проблем, и навряд ли с таким внутренним багажом можно построить здоровые отношения. Да и они были очень заинтересованы больше в том, что делали и ради чего это делали, чем в отношениях, которые в большей или меньшей степени означали прекращение их деятельности. Отношения — это про любовь и доверие к партнеру, про проведение с ним своего времени и про заботу о его безопасности, в том числе о том, чтобы партнер не переживал за чужую жизнь каждую минуту того, как они уходят на очередную вылазку. Поэтому, Джон вполне мог понять, почему Линч мог быть просто не заинтересован в отношениях с девушкой, пусть ему самому это никогда не мешало пытаться флиртовать с симпатичными незнакомками, пусть в основном он получал отказы. И уж тем более Егор не был заинтересован в отношениях с парнями — у них несколько раз был и спор, и просто дискуссия на тему однополых отношений, и Линч сказал, что, конечно, ничего особо против этого не имеет — он достаточно толерантен и то, кто с кем спит — не его дело, но он бы предпочел традиционные отношения. Это не разбило все мечты Джона, которые тот особо старался не возводить в абсолют, ведь прекрасно понимал, что реальность кардинально отличается от его фантазий, но это стало еще одним подтверждением к тому, почему у Джона не было ни единого шанса на взаимность, если он когда-нибудь решится на признание, но он знал, что не решится. Он не хочет портить многолетнюю дружбу своим глупым поступком — он уважает и любит Линча — ему потребовалось много времени, чтобы осознать последнее, но это неважно, он уважает его границы и слишком хочет быть с ним хотя бы как друг, чтобы все портить. Да, это ужасно больно и неприятно — скрывать свои чувства от человека, которого ты любишь, но у него нет выбора — Линч не хотел бы этого, он никогда не смог бы полюбить Джона и тому оставалось с этим просто смириться. Смириться со статусом «друг семьи», и как он сам с собой шутил «в вечной френдзоне Линчей», было трудно только в первые несколько недель, в которые он отчаянно разрывался между тем, чтобы признаться уже наконец и сбросить этот камень со своей души, и тем, чтобы заткнуть свою пасть и сохранить те отношения друзей, которые у него сейчас есть. Он не переживет отказа, он не переживет того, что Линч скажет больше никогда не появляться в его жизни — он проигрывал и такие сценарии в своей голове, и даже так это было больно, он буквально рыдал часами просто от представления этого, чувствуя как его сердце разрывается. Он смог убедить себя в том, что все в порядке, что ему хватает взглядов, которые он бросает на Линча, что ему хватает прикосновений — легких, ненавязчивых и редких, которые только дружеские, ему хватает дружеских объятий после миссии и ему совсем не хочется большего. Только вот, оставаясь один в своей пустой, темной квартире, он понимал, что лгал — ему хотелось большего, но он слишком уважает Линча, чтобы действовать по своим эгоистическим желаниям, и слишком эгоистичен, чтобы оставаться с ним рядом хотя бы как друг. На самом деле в первые пару месяцев ему было противно от самого себя — когда он впервые поймал себя на мысли о том, что засматривается на своего лучшего друга, ему хотелось пойти и удариться головой об стену, чтобы его поврежденные мозги стали на место — это было отвратительно, мерзко и грязно, хоть его мысли были достаточно невинны. Он думал о более частых прикосновениях, о более долгих объятиях, возможно, о более близком контакте, когда они, лежа, смотрели фильм или монтировали ролик, но даже это в первые месяцы принятия казалось мерзким. Линч — его друг, хороший друг, который стал ему семьей за эти годы, за которого он отдаст жизнь, не раздумывая, Егор — тот, о ком ему хотелось заботиться, кого хотелось защищать и чью улыбку ему хотелось видеть, и Джон никогда бы не посмел оскорбить своего друга подобным. Поэтому он продолжал делать вид, будто ничего не изменилось и, вероятно, он был хорошим актером, ведь Егор до сих пор ни о чем не догадывался, что к лучшему — Джон не хочет даже представлять, насколько негативно отреагирует Линч, потому что худшие варианты он уже перебрал в своей голове, и каждый из них был ужасен. На самом деле он не сразу влюбился в Линча, ведь долгие годы считал его своим другом и интересовался его сестрой, но, если говорить сейчас, то, вероятно, он мог бы проследить, как с годами менялся его объект симпатии, и как он прошел собственную борьбу с гомофобией, от которой до сих пор не до конца избавился, но все же она значительно ослабла. Раньше объектом его искренней и чистой симпатии и любви была именно Лили — эта замечательная и сильная женщина с бойким характером, с которой он мечтал связать свою жизнь однажды, остепениться, и сделать ее и Лукаса самыми счастливыми на этой Земле, но его чувства были невзаимны. Он много шутил и флиртовал с Лили, хотя та, вероятно, не воспринимала его всерьез, он пытался делать более очевидные намеки и более открыто намекать, и Лили не могла этого не замечать — она умная женщина, она понимала. И он был благодарен ей за то, что она не водила его за нос, она призналась ему достаточно быстро после начала его очевидных ухаживаний, что просто не заинтересована в нем. Она любила его как друга, как члена семьи, она воспринимала его как брата, который будет надежной опорой для них в сложные времена, и которого она любит на эмоциональном уровне, но с кем она не готова строить семьи, и Джону пришлось это принять. Он все еще считал Лили замечательной женщиной — достаточно волевой и сильной, чтобы растить ребенка в одиночку и еще беспокоится о них с Линчем, достаточно понимающей и эмпатичной, ведь она понимала любовь Джона к ней, но никогда не давала явных надежд, а еще достаточно сильной и смелой, чтобы отказать ему — конечно, он бы ничего не сделал, конечно, он бы не стал настаивать, но Лили все равно четко выстроила границы, за что Джон после принятия был ей благодарен. Эта женщина была умна и серьезна для того, чтобы не давать ему ложных надежд и не разбивать его сердце еще сильнее, Джон искренне благодарил ее за это. Конечно же, Джон не стал настаивать — он уважал Лили, очень уважал, поэтому не мог давить на нее, поэтому отступил, преодолевая боль от отказа в своем сердце — это было слишком больно даже для него, кто не строил особых надежд, пусть и пытался верить в лучшее. Он построил идеальный хрустальный мост о том, какой надежной опорой сможет стать для Лили и Лукаса, о том, как их любовь будет крепчать с каждым годом и что они будут счастливы, и все это разбилось об отсутствие любви со стороны Лили — его хрустальный мост рухнул, а ведь он не успел его довести до конца. После отказа Лили он заперся дома на пару дней, чтобы все обдумать — он лишь банально отписывался Линчу несколько раз в день, что он в порядке и он не голодает, и пусть друг беспокоился за него, Джон не хотел, чтобы тот приезжал. Он не мог объяснить почему у него было такое резкое отторжение от одной этой мысли, ведь, возможно, если бы Линч приехал — это помогло бы ему — Егор всегда умел развеселить или поддержать его в нужный момент, но Джон просто хотел побыть в одиночестве, он не знал, чем это было обусловлено, но несколько дней после этого он хотел побыть один. Он оправился через несколько дней — боль не прошла полностью, но ослабла достаточно, чтобы он мог вернуться к Линчу и притворяться, что с ним все хорошо, а компания друга и их охота на призраков в какой-то степени помогла ему отвлечься от своих чувств к Лили, пусть и принесло больше проблем, самой главной из которых было то, что спустя время, Джон влюбился в Егора. Это было гадко и омерзительно, грязно и просто похабно — Джон дал себе сильную пощечину, когда в первый раз подумал об этом, сильно напугав Линча и, кажется, запоров дубль, но это не так важно, в тот момент его сердце чуть не остановилось. Он не мог опуститься до такого, он не мог испытывать такие чувства к Линчу, он не мог так его оскорбить — он вцеплялся в каштановые, растрепанные волосы трясущимися пальцами, с силой оттягивая их в стороны, словно пытаясь вытравить эти мысли из своей головы, но ничего не выходило — с каждым чертовым месяцем они лишь крепли. И с каждым месяцем ему становилось все сложнее и сложнее делать вид, что ничего не происходит, и лишь немного успокаивало то, что Линч, кажется, вообще ничего не замечал, что было Джону только на руку. Линч не должен знать, и он позаботится о том, что тот не узнал — его чувства слишком грязные, чтобы говорить о них, и Джону наплевать, насколько сильно рвется к другу его сердце, и так измученное отказом Лили, хотя боль от него стала сходить на нет, он не хочет полностью разбиваться, получая отказ еще и от Линча, а еще лишаться тех, кого он так полюбил. Джон слишком хорошо понимал, что значит его признание — отвращение к нему, ведь ни Линч, ни Лили не примут его, Егор, вероятно, будет чувствовать к нему отвращение и скажет больше не приближаться к нему или его семье, скажет Джону скрыться с глаз и больше никогда не посмотрит на него, не прикоснется, не отпустит шутку и не будет больше их дружеских перебранок. Его признание только все разрушит, оно уничтожит и так плохое моральное состояние Джона, ведь он все еще был сильно зациклен на словах Болтона о том, что его нет в будущем, и теперь сильно беспокоился о том, что, вероятно, это связано с его признанием — может быть, в будущем он все же признался Линчу, получил отказ и сошел с ума от одиночества и боли? Или застрелился или повесился с горя? Это еще раз подтверждало то, что признание убьет его. Только вот Джон никогда бы даже не предположил, что и молчание о чувствах будет его убивать — он никогда не думал, что заболеет настолько невообразимой, глупой и нереальной болезнью, что будет умирать с каждым новым вздохом, с каждой минутой своего молчания о чувствах к Линчу. Ханахаки — еще одно из мерзких подтверждений его не менее неправильных чувств, которое он просто терпеть не мог, эта гадкая болезнь, которая заставляла его чувствовать отвращение к себе, своим чувствам и всей своей жизни. Он не мог об этом даже упомянуть нигде, он должен был изучать все сам и решать все сам, что было ужасно болезненным и паршивым как минимум потому, что ничего нормального про эту болезнь не было — какие-то фантастические статьи о том, насколько это романтично — умереть от невзаимной любви с цветами в груди, которые являются олицетворением чувств к человеку. Джон мог долго спорить о том, насколько авторы статей глупы — это гадко и больно, он знает, его легкие буквально распирает от боли от роста этих цветов и это ничерта не романтично. Когда он начал кашлять и чувствовать дискомфорт в своей груди, он просто решил, что заболевает, чего допустить не мог — ему нужно было быть с Линчем, который буквально уничтожал себя ради нового дела, поэтому какое-то время он закидывался таблетками, надеясь, что это поможет. Он понял, что это не пройдет тогда, когда однажды ночью он проснулся от своего кашля, падая с постели и стоя на четвереньках, пытаясь выплевать то, что откровенно мешало ему дышать. Он успел подумать, что умрет — он не мог откашлять эту дрянь, слюна скапливалась во рту и он не мог выплюнуть то, что мешало ему добрых минут десять, задыхаясь и чувствуя холодный пот, стекающий по его вискам и лбу, а также раздражение в груди и горле, когда он откашливал какую-то мерзость, что вышла из его рта только через несколько минут. Зрение было размытым, он все еще чувствовал себя ужасно после приступа и ему казалось, что он чуть не умер, больно уж схожи были ощущения, но все же через какое-то время это прошло, и Джон даже смог отдышаться. Узнать и принять то, что он болен какой-то мифической болезнью было сложно и в какой-то степени мерзко — он долго сомневался, что с ним происходит именно это и думал, что это очередная издевка от какого-нибудь монстра, демона, вампира или с чем они там с Линчем бесконечно сталкиваются, может его и проклял кто, поэтому он особо не верил в эти бредни про цветы от неразделенной любви и все такое. Не верил долго, очень долго — его не убеждали лепестки белых цветов, окрашенные его кровью, которые он начал откашливать с регулярной частотой, не убеждало раздражение в груди, усталость всего тела и боль в грудной клетке, которая усиливалась с каждым месяцем. Линч несколько раз замечал его состояние и уточнял, все ли с ним нормально и тогда приходилось врать — откровенно лгать или переводить тему в абсолютно другое русло, только бы Егор не задавал ему вопросов, на которые он просто не может дать ответов. Это разрушит их отношения, если он расскажет, это разрушит их дружбу и Линч отвернется от него, и Джон снова останется один и погрязнет в своей боли. Он не хотел этого, он не хотел терять Линча — того, кого он считал семьей, того, кого он любил, кого считал идеальным, просто идеальным — сильным и смелым, достаточно спокойным и заботливым, тем, с кем Джону было интересно и кто уже не обращал внимания на его грубость, кто принимал его таким, какой он есть и заботился о нем, кто продолжал его звать в свои приключения, кто просто был с ним рядом и ценил его общество. И Джон не мог рассказать о своих чувствах, он не мог в один миг просто лишиться того, кто стал его откровенной зависимостью, когда его чувства окрепли, он не мог так разрушить свою жизнь, ведь даже эта боль, даже эти отравляющие его чувства были гораздо лучше, чем жизнь без Линча, и Джон пришел к выводу, что если он сможет провести с ним свои последние дни — это будет хорошо, ведь по крайней мере он будет рядом со своим любимым человеком. С каждым чертовым месяцем ему становилось все хуже и хуже, и Джон даже сам не знал, на каких вообще силах притворялся, что с ним все хорошо, хотя в последние месяцы его жизни Линч все-таки начал обращать внимание на его странное поведение. Джон видел, каким беспокойным выглядел Линч, он переживал за его состояние — интересовался, не заболел ли Джон, раз тот выглядит таким бледным, не отравился ли он, раз так часто отходит куда-то и пропадает минут по десять, когда они вообще-то на миссию приезжают. Линч постарался отгородить его от чего-то опасного — вышло паршиво и им все равно опять пришлось вляпаться во что-то опасное для жизни, но Линч хотя бы пытался. И Джон одновременно любил и ненавидел его за это — любил, потому что Линч был для него всем, Джону ужасно хотелось быть с ним рядом, любить и лелеять, если бы ему было позволено, может быть, даже чуть чаще касаться — этого было бы достаточно. И ненавидел за то, насколько доброе отношение Линча к нему ухудшало его состояние — он начал сгорать гораздо быстрее, когда просто притворялся, что все хорошо и Линч верил ему на слова, чем когда тот явно заметил, что он не в порядке и теперь всеми силами пытался выпытать из него правду, разве что не связывал и не пытал. — Джон, я же не слепой, я же вижу, что с тобой что-то происходит, почему ты молчишь об этом? — буквально разворачивая Джона за плечо, пока он сидел на кресле, жуя крылышки, а значит, никуда не дернется, если что, спрашивает Линч, обеспокоенно глядя на друга, который последний месяц вел себя и правда странно — он стал выглядеть еще более болезненным, его кожа была почти белой, он сильно похудел, Линч не помнил, чтобы он ел чаще раза в день и Джон все время был нервным — он явно что-то прятал и недоговаривал, еще сильнее, чем обычно, и Линчу это не нравилось. Он переживал за своего друга, он не мог не видеть, как ему плохо, Джон давно стал членом семьи, дорогим человеком, о котором Линч считал нужным заботиться, и это не потому, что Джон младше, а потому, что тот ему очень дорог, и Линч никогда бы не хотел его потерять. Егор не мог смотреть на то, как слегка дрожат его руки, как он нервничает больше обычного, как он постоянно сухо кашляет, закрывая рот рукой и удаляясь на несколько минут туда, где Линч его не может видеть, и все это напрягало. Если его друг болеет — Линч обязан знать, чтобы суметь помочь ему, а если у него более серьезное заболевание — они привлекут все финансы, все связи, все, что угодно, только бы с Джоном все было хорошо, и он не понимает, почему Джону так сложно это осознать. — Приятель, мы столько всего прошли вместе, а ты ведешь себя так, будто мы незнакомцы. — и Линч правда старается давить из себя улыбку или легкую усмешку, но он буквально видит, как на секунду Джон замирает и откладывает крылышки, прежде чем несколько секунд помолчать, словно что-то обдумывая, прежде чем вздохнуть и завести свою привычную шарманку. — Да нормально все, Линч, чего ты выдумываешь всякую ерунду? — в своем обычном тоне, словно бы ничего и не происходит, продолжая гнуть откровенную ложь, раз уже даже Линч заметил неладное, говорит Джон, отмахиваясь от него. — Ну, не высыпаюсь я, да с кем не бывает? Что мне теперь, как девчонке плакать тебе об этом по каждому глупому поводу? — с издевательством спрашивает Джон, стараясь скрыть свою тревогу и прерывая Линча до того, как он смог бы ему что-то возразить, складывая руки на груди и говоря с возмущением. — И вообще, заканчивай свое самаритянство, я не ребенок уже давно и ты знаешь об этом, что у тебя по поводу этого портала вообще… И Джон искренне не знал, как ему каждый раз удавалось перевести тему, может быть, он был просто неплохим актером и хорошо притворялся, что с ним все было нормально, когда это далеко не так, но Линч стал задавать такие вопросы реже, пусть он, вероятно, стал следить за ним гораздо больше. Джон не раз замечал его внимательный взгляд на нем, а еще Линч несколько раз буквально напрашивался к нему домой — черт знает зачем, может думал, что найдет какие-нибудь бумаги из больницы и поймет, что не так с его другом или рылся в его истории браузера, которую Джон намеренно чистил от тех поисковых запросов, которые могли вызвать вопросы. Но, как бы он не старался, его состояние ухудшалось и через три месяца после того, как он начал выплевывать первые окровавленные лепестки, все стало в разы хуже, и теперь Джон не мог встать с постели уже третий день. Он просто лежал на постели, постоянно ворочаясь и мучаясь от боли, чувствуя как горят его легкие, и отхаркивая кровь и цветы в ведро, которое поставил рядом, а еще притащив много воды, чтобы можно было пить и тут же выплевывать все вместе с цветами, хотя, вероятно, это была не лучшая идея. Джону все равно, он не знает, что может или должен делать в такой ситуации, он просто в отчаянии — он буквально умирает от любви к лучшему другу, которому не может признаться, потому что его отказ все разрушит, а на взаимность Джон даже не надеется. Линч не плохо относится к однополым отношениям, просто он натурал, вот и все, а Джон не хочет ставить его в неловкое положение. Ему на самом деле стыдно за свое положение — лежит, прикованный к постели, весь в поту, крови и бреду, с ведром, куда его уже просто тошнит кровью с цветами и ужасно бледный — он рад только тому, что ему хватило ума за пару дней до этого разобраться с большинством дел. Он собрал все свои накопленые деньги и снял их со счетов, он написал завещание и заверил его у нотариуса, он написал прощальные записки Линчу и Лили, а также Лукасу, но он не думает, что Егор или Лили позволят ребенку читать такое. Все его три прощальные записки были пропитаны слезами, болью и отчаянием — они были пропитаны бесконечной любовью Джона к этим троим — как к Лили, которая никогда не полюбила бы его, так к Линчу, которому он так бы много хотел сказать, но которого лишь омрачает своей больной любовью, и Лукасу — этому мальчишке, которого он успел полюбить за такое время как родного племянника. С его глаз бесконтрольно катятся слезы, голова раскалывается, грудь горит, а горло ужасно саднит, когда он снова сгибается, чтобы отплевать в ведро кровь и цветы — такие красивые, белоснежные цветы, омраченные его кровью. В какой-то из статей он читал, что именно цветы и их цвет имеет значение, но для Джона имело значение только одно — эти цветы должны были быть белоснежными и прекрасными, как и сам Линч, а он все испортил своей грязной, почти черной кровью, что оседала на лепестках и заставляла цветы увядать. Единственное, что слышит Джон, что пробивается сквозь его боль, отчаяние и хриплый кашель, это поворот ключа во входной двери, но он убеждает себя в том, что это просто глюк — кто вообще мог к нему прийти? — Джон, ты дома? — Линч заходит в квартиру, в которой почему-то затхлый воздух, словно Джон вообще здесь не проветривал, а ещё был странный запах какой-то крови и рвоты, который заставлял поморщиться и напрячься. Джон, конечно, не любил убираться, но не до такой же степени, как будто умер тут кто-то — Линч даже рукой закрывает нос и рот, закрывая замок на двери и проходя дальше с пакетом продуктов в руке, ища друга, зовя его по имени. — Джон? — не находя друга на кухне, Линч проходит в комнату, откуда он слышит какой-то странный кашель, попутно говоря, щёлкая выключатель, потому что Джон почему-то лежал едва ли не в полной тьме — окна зашторены и все источники света выключены, может, он спал? Линчу не особо важно, он просто хочет убедиться, что с ним все хорошо. — Ты не выходишь на связь второй день, ты в поря… И Линч замирает, когда видит, в каком виде на кровати лежит его друг — Джон выглядит ужасно и Линча беспокоит, что могло довести его до такого состояния — господи, да весь свитер Джона в крови, как и весь его рот и руки, что вообще произошло? — Твою мать, что с тобой? — он оставляет пакет у двери, тут же подходя к другу, дрожащей рукой прикасаясь к его плечу, стараясь заглянуть в его глаза, только Джон закрывает рукой рот и отворачивается, стараясь не смотреть на него. Он выглядит ужасно болезненно, он весь в крови, черт возьми, очевидно, что с ним что-то не так — Джон ужасно бледен и худ, чего Линч не замечал несколько последних дней, неужели Джон мог так сильно похудеть за такой короткий срок? От него пахло кровью и рвотой, его свитер и брюки были испачканы кровью, с его губ стекала кровь, его глаза были красными и опухшими, словно последние дни он беспрерывно плакал, его глаза потемнели и были как будто бы пустыми, что не могло не беспокоить. Линч слышал, как стучало в ужасе его собственное сердце — он не мог видеть своего друга в таком состоянии, он не мог видеть, как ему больно, Джон ему давно как член семьи, он безумно им дорожит и ни за что не хочет потерять, Линч сделает что угодно, только бы ему стало легче, но Джон, откашлявшись хрипло и почти предсмертно, говорит таким слабым голосом, еле дыша, словно он и правда на последнем издыхании. — Линч… — узнавая лишь по голосу, чувствуя, как обжигает плечо чужое прикосновение, слабо зовёт Джон, чувствуя лишь очередной подступающий приступ, который сковывает его грудную клетку и не даёт дышать, когда хрипит, отворачиваясь от него, не желая, чтобы его друг видел его в таком состоянии. — Не смотри… — Что значит «не смотри»? — раздраженно и испуганно почти кричит Линч, заставляя Джона смотреть на него, разворачивая его за плечо, видя, как Джон заходится в хриплом кашле, из-за чего по его подбородку из его рта стекает больше крови, и это беспокоит Линча ещё сильнее, когда он повышает тон голоса. — О, Господи, ты же весь в крови! — он с откровенным ужасом смотрит на него, его глаза мечутся, пытаясь понять, что вообще произошло, а мозг от переживаний, отчаяния и быстрых метаний в попытке понять, что делать, заставляет его задавать Джону кучу вопросов. — И давно ты так? — но Джон ему не отвечает, все ещё заходясь в хриплом кашле, отхаркивая кровь, но Линч, находясь в ужасе и отчаянии, все ещё пытается хотя бы понять, что произошло. — Ты же ранен, что вообще произошло? — и доходит до него плачевное состояние друга слишком поздно, когда его рука касается чужой груди и на его руке остаётся свежая кровь, которая полностью пропитала чужую одежду. Его рука трясется, он чувствует заполняющий его ужас и язык работает быстрее, чем он успевает подумать, когда он начинает безумным шепотом говорить. — О, боже-боже, так, я-я сейчас вызову скорую, подожди, потерпи немного, все сейчас… Он дрожащими руками — настолько, что телефон едва не падает из его пальцев, когда он вытаскивает его из кармана брюк, стараясь его разблокировать, черт бы побрал этот графический ключ, ему нужно вызвать скорую, иначе его дорогой друг просто умрет, но Джон, вопреки всей логике, останавливает его руку, накрывая его своей трясущейся, тихо хрипя. — Не надо скорую… — обречённо говорит Джон, чувствуя как к общей боли от растущих в нем цветов, прибавляется ещё и ком в горле от подступающих слез от переполняющих его эмоций. — Она не поможет… Джон знает, что ему уже ничего не поможет — разве что ответная любовь Линча к нему, но этого никогда не произойдет, Джон просто не хочет, чтобы Линч смотрел на него сейчас — такого сломленного и болезненного, чтобы Линч запомнил его именно таким — всего в крови и такого жалкого, чтобы он запомнил его как немощного и нуждающегося в помощи, а не своего друга, который был бесстрашен в их приключениях настолько, насколько мог. — Что значит не поможет, ты знаешь что с тобой? — нервно смеясь, не понимая такой реакции друга, спрашивает Линч, держа его за плечи или, по крайней мере, стараясь держаться за его плечи, садясь на край кровати рядом с ним, почти истерически повышая голос, чувствуя подступающее отчаяние. Почему Джон так уверенно об этом говорил? Разве он не был вечно саркастическим и достаточно легко относящимся к проблемам? Джон всегда был тем человеком, на которого посмотришь — и отойдешь от более серьезной проблемы, потому что Джон скажет или сделает что-то забавное, что хотя бы немного, но разрядит обстановку или немного отключит внимание от основной проблемы. Джон же всегда поддержит и будет рядом, когда это нужно — он сорвется по первой просьбе — да, будет причитать, но приедет, и приедет даже когда Линч об этом не просит или хочет побыть один — Джон всегда убедиться, что с его родными людьми все в порядке и поэтому такой обреченный тон его голоса слышать было как минимум непривычно и странно пугающе, словно и правда нет ни единой надежды на его выздоровление. — Джон ты же ранен! — почти кричит он, слыша, как нервно срывается голос, а его руки трясутся, когда он слегка трясет Джона за плечо, срывающимся шепотом продолжая, оглядывая его. — Господь, сколько крови… — Линч чувствует, как его сердце ускоряет ход от страха, как пот выступает на его лбу и висках и как его движения буквально едва не сковываются, пока в разуме нет ни единой здравой мысли, и он может лишь срывающимся шепотом говорить привычные вещи. — Потерпи немного приятель, сейчас все будет, где болит, давай говори. Он берет его руку в свою, сжимая ее и прикасаясь к его окровавленному свитеру, ожидая разрешения задрать его и осмотреть тело друга, хотя через несколько минут Линч будет готов силой раздеть Джона, если тот продолжит молчать, и Джон молчит, как партизан, что раздражает и пугает. Джон же обычно не затыкается, у него куча слов даже в тех ситуациях, когда объективно нужно промолчать, но его раны и кровь, его состояние — это далеко не то, о чем нужно молчать и Линча раздражает такое его отношение к себе. Джон и раньше вел себя слегка странно, редко когда говоря о том, что его действительно серьезно тревожит, предпочитая ныть о каких-то мелочах, но сейчас — не тот чертов случай, Линч должен знать, что происходит, но Джон молчит и Егор просто срывается. — Какого черта ты вообще молчал об этом? — повышая тон, спрашивает Линч, сильнее сжимая его плечо, склоняя голову, после начиная тараторить более беспокойно, словно бы отчитывая ребенка. — Господи, Джон, о таких вещах нужно рассказывать, ты вообще из ума выжил? — к концу предложения он снова повышает тон голоса, чувствуя лишь бешенный стук своего собственного сердца, которое уже готово пробить грудную клетку от беспокойства за дорогого друга, в то время как Джон беспокойно поджимает губы и закрывает рукой рот, пытаясь подавить кашель. Линч старается выдохнуть и хотя бы немного прийти в себя — он может отчитать Джона и позже, все будет в порядке, сейчас нужно лишь быстрее помочь Джону, все остальное неважно, все остальное потом. — Так, ладно, с-сейчас не об этом, давай, черт возьми, покажи мне свои ранения и… — Прекрати, ты не сможешь мне помочь. — Джон говорит настолько резко и ровно, насколько может, но его голос все равно срывается и ему приходится остановиться, потому что раздражение в горле подступает ближе, а грудь пронзает резкой болью, когда Джон, зажимая рот рукой, сухо кашляет, содрогаясь всем телом. Эти его слова, как ножом по сердцу обоих — Джон слишком уверен в своих словах, что не может не ранить, ведь Линч искренне хотел помочь, черт возьми, он не может просто сидеть и смотреть на то, как умирает его лучший друг, но, как он может вообще помочь? Он слишком напуган и дезориентирован, чтобы правильно и рационально мыслить, он просто ужасно переживает, и не может понять, что делать первым. — Что значит не могу тебе помочь? Ты живой, а твои раны — это ничего, сейчас тебя подлатаем и будешь как новенький. — немного нервно посмеиваясь, чувствуя, как его буквально трясет от перенапряжения, говорит Линч и видит боль в глазах Джона даже сквозь толстые линзы его очков, когда тот открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает, потому что заходится в одном из самых страшных кашлей, которые Линч только слышал. Джон чувствует, как горят его легкие, пытаясь откашлять еще один цветок — как только он слег и больше не мог встать, он откашливал только целые бутоны цветов, что символизировало ухудшение болезни. Ему удается отвернуться и перегнуться через кровать, чтобы кашлять в ведро и с ненавистью отплевать несколько черных сгустков крови, что с болью проходятся по раздраженной гортани, когда Джон буквально мучается — с него стекает пот, он уверен, что от него воняет, как в принципе и во всей комнате, его горло раздражено, голова раскалывается, нос заложен от соплей, а с глаз бесконтрольно стекают слезы, добавляя еще и неприятный ком в груди и горле просто из-за физиологический потребности зарыдать. Он ужасно ослаб и похудел, он едва ли мог что-то сделать, а Линч ухудшал эту ситуацию — от близкого нахождения с объектом своей любви и молчании о своих чувствах, болезнь прогрессировала с бешенной скоростью. — Джон, да что с тобой, черт возьми? Почему ты… — Линч обеспокоенно смотрит на то, как в приступе кашля скручивает его друга и не понимает, в чем проблема — если Джон болел, ему стоило сказать об этом, Егор же не монстр, он бы посвятил все свое внимание другу и позаботился о нем, он бы отменил все миссии, ведь здоровье — куда важнее, и он знает, что Джон сделал бы для него тоже самое, еще и суп свой приготовил, только бы позаботиться о нем, а теперь Линч не понимает, почему друг молчал. Линч видел, в каком приступе его скрутило, как Джон кашлял, почти как умирающий и чувствовал, как его собственное сердце остановилось в ужасе, особенно, когда Джон немного пришел в себя, откашлявшись в свое ведро, что уже говорило о том, что он давно знал о своей болезни — и опять же, почему он вообще умалчивал о своем состоянии — и заговорил с ним — слабым и уставшим, почти безжизненным голосом, еще и отвернувшись от него так, чтобы Линч не видел его лица. — Линч, не надо, ничего не надо, я все сделал, — слабо и хрипло, раздирая горло от каждого слова, говорит Джон, стараясь не смотреть на него — ему так не хотелось, чтобы Линч знал или догадывался о его состоянии, потому что это мерзко — его болезнь отвратительна и появилась лишь от его мерзких, неправильных чувств, и Джон не хотел бы оскорблять Егора своей любовью, ему было бы гораздо легче, если бы Линч нашел его уже мертвым — он все равно все объяснил в посмертных письмах. — Документы на столе, я не успел найти место на кладбище, но я оставил деньги, вы уж. — ему немного неловко, но раз уж Линч здесь, кажется, лучше проговорить это, а не уделять внимание его состоянию — ему уже ничего не поможет, он чувствует, что доживает свои последние минуты. Боль в теле просто адская, он буквально чувствует каждый новый шип цветка, что впивается в его легкие и мешает дышать, ему больно с каждым вздохом, зрение размывается, моргать сложнее, его трясет и он обильно потеет, откашливая кровь вместе с цветами в ведро, чувствуя лишь разодранное горло, а потом он усмехается, утирая кровь с подбородка рукой, когда приступ, как ему кажется, немного успокаивается. — Позаботьтесь о моем теле… — и он снова заходится в кашле, отворачиваясь, не видя, в какой отрешенности и в каком отчаянии застыло лицо его друга. — Что ты, мать твою, несешь? — с нервным смехом, проводя рукой по лицу, чувствуя капли холодного пота и выражение своего лица, искаженное в ужасе, говорит Линч, после чего старается говорить более серьезно и четко, потому что это единственное, что ему остается. Джон и раньше попадал в какие-то передряги или пропадал на какое-то время, но еще никогда Линч не ощущал настолько всепоглощающего отчаяния — как будто Джон и правда умрет навсегда после этого и больше никогда не встанет из гроба, как будто бы нет хорошего исхода, как будто бы ничего нельзя больше сделать. — Ты не умрешь, слышишь меня? — но Джон, такое ощущение, что лишь усмехается и говорит «ну да, ну да», как и обычно, когда он соглашается с ним таким тоном и с таким сарказмом, будто Линч верит в какую-то несбыточную вещь и видеть, как он говорит так про свое состояние — невыносимо. — Черт возьми, я сам тебя в больницу отвезу, иначе ты и правда… Джон чувствует горячие слезы отчаяния на своих собственных щеках — а ведь он даже не заметил, как начал плакать, когда останавливает Линча, тихо беря его дрожащей рукой за руку — это легкое прикосновение, которое посылает новую волну боли по его телу и Джону приходится закусить губу, чтобы не начать кричать. Он чувствует себя таким виноватым перед Линчем, он чувствует себя самым законченным эгоистом — Линч не заслуживал того, чтобы наблюдать за его уродливой смертью, вероятно, ему было бы легче просто найти его хладный труп, а не смотреть за тем, как он умирает и думать, что он может с этим что-то сделать. Линч слишком добр, слишком дорог Джону, но он все равно ведет себя как законченный эгоист, когда тихая, последняя просьба срывается с его дрожащих губ, которые едва могут воспроизводить слова. — Это моя вина, прости меня… — слезы катятся по его щекам, когда он говорит об этом тихим, сдавленным голосом, чувствуя, как горит его лицо и горло, но он считает нужным извиниться — он все равно умрет, он может хотя бы попросить у Линча прощения, будь у него силы — он умолял бы о прощении на коленях, но все, что он может делать — лежать на спине и кашлять уже просто отворачиваясь, потому что силы покидали его тело слишком стремительно, где-то он читал, что это из-за присутствия невзаимной любви рядом, но теперь это уже неважно, когда Джон слабо сжимает чужую руку в своей немного окровавленной и тихо умоляет. — Не надо ничего, просто побудь со мной, позволь мне последнюю просьбу, прошу тебя. — его голос прерывается, он делает более длинные паузы между словами из-за слез и невыносимой боли во всем теле, когда снова заходится в кашле, чувствуя, как Линч сжимает его руку своей, наплевав на его кровь и слюни, и говорит очень самоуверенно. — Не говори так, Джон. — буквально умоляет его Линч, сжимая его руку в своей крепче, когда его голос срывается, а по щеке стекает слеза, которую Егор тут же вытирает свободной рукой, прежде чем сжать ужасно худую и бледную, почти холодную руку Джона своими обеими, надеясь то ли согреть, то ли ободрить, то ли передать свою жизненную силу, пусть оба они понимали, что это не поможет. — Ты не умрешь, ты не можешь… Но Линчу остается только наблюдать за его очередным приступом, наблюдать за смертью лучшего друга, который не может даже объяснить, что с ним. Горло Джона сдавливало болью, когда он кашлял, буквально отхаркивая, заставляя свой организм выплевывать и выталкивать из себя эти цветы — эти прекрасные белоснежные цветы, омраченные его кровью, как и его любовь — такая же больная и грязная, такая же омерзительная, как его кровь на этих чистых цветах. Линч с ужасом смотрит на лепестки цветов, омраченные его кровью, вероятно, испытывая отвращение к этой картине, что же, Джон не то, чтобы сам этому рад. Его любовь больная и грязная, она заслуживает осуждения, пусть даже со стороны того, кого он так любит, и все равно Джон даже в таком состоянии лишь усмехается, вновь заходясь в кашле, отхаркивая кровь и чувствуя, как из его глотки лезет еще один цветок. Теперь Джон понял, почему его нет в будущем, он все понял — он сам себя погубил своей любовью, своей болезнью, поэтому больше с Линчем ему делать нечего, он и так был счастлив, находясь с ним несколько лет как друг, и несколько месяцев — около полугода, лелея к нему нежные чувства, в которых он никогда бы не признался, но судьба — паршивка, все равно наградила его смертельной болезнью. Линч притягивает его ближе, держа хотя бы в сидячем положении у своей груди, проводя большим пальцем по его руке, в то время, как Джон кашляет, стараясь мягко его оттолкнуть — то ли, чтобы он не смотрел, то ли чтобы не пачкать кровью, но Линчу плевать на кровь, если от того, что Джон выплюнет крови на его одежду ему станет легче — бога ради, только бы с ним было все хорошо, но Джону не становится лучше, наоборот, он начинает терять сознание, от чего Линч приходит в отчаянное безумие. — Джон, Джон, не закрывай глаза, слышишь? — когда Джон моргает все медленнее и медленнее и почти перестает реагировать на его слова, с тихим нервным смехом, говорит Линч, полностью отвергая внутри все то, что происходит — это ведь нереально, да? Это чья-то очередная пытка, это галлюцинация, это навеяно, это опять какое-то глупое испытание, все ведь все еще можно исправить, да? Пожалуйста, пусть все можно будет исправить, пусть это окажется дурным сном, галлюцинацией, чем угодно, но только не реальностью. — Не смей, черт возьми, умирать на моих руках! Я помогу, я помогу тебе, прошу, не оставляй меня, ты не можешь вот так… Голос срывается и становится то тихим, то громким, Линч сам не понимает, что несет, но его мозг просто отключается, а им самим правят чувства и эмоции, а не рациональность и спокойствие, как обычно. Все, что происходило с Джоном — беспокоило его, Егору всегда нужно было знать, что с его другом все в порядке, что он жив, здоров и в приделах звонка, чтобы приехать к нему, если это понадобиться, а если нет — то Егор бросит все силы, чтобы ему помочь. Вероятно, он был даже слишком привязан к нему, но они с Джоном столько всего прошли, столько пережили, они оба привязались друг к другу, он уверен, что они оба сделали бы что угодно, только бы с другом все было хорошо и теперь наблюдать за тем, что происходит с Джоном, как он буквально умирает на его руках — просто невыносимо. Джон кажется беззащитным и сломанным, его хочется утешить и вылечить, Линч никогда бы не пожелал ему зла или боли и если бы это было возможно — он бы забрал его боль себе, только бы его дорогому другу стало хоть немного легче. У Джона уже закатываются глаза, и он не реагирует ни на слова, ни на прикосновения, но Линч просто не успевает продолжить звать его, когда, видимо используя последние силы, Джон говорит. — Линч, — протягивая окровавленную трясущуюся руку к его щеке со слезами на глазах, ориентируясь лишь на его голос, такой родной и знакомый, прикасаясь ладонью к его щеке, проводя по ней пальцам и чувствуя, как Линч хватается за его слабую руку, прижимаясь к его руке, рвано дыша, когда он продолжает. — Прости меня, Линч, это все моя вина. — горячие слезы текут по его щекам, заставляя задыхаться еще и от противных слез, помимо цветов в его легких, когда он в последний раз рвано вдыхает побольше воздуха, чувствуя желание раскашляться и умереть в этом последнем приступе, но он старается размытым взглядом найти такие полюбившиеся ему зеленые глаза и тихо, дрожащими губами произнести, когда слеза капает с его подбородка на свитер, добавляясь к тому месиву, что на нем уже есть. — Прости меня за то, что я люблю тебя… — слова звучат тихо и рвано на последнем издыхании, Джон чувствует, как шипы его белоснежных цветов впивается в его легкие, и воздуха больше просто нет, а сделать новый вздох не представляется возможным — слишком больно, да и его организм слишком вымотался. Его горло сводит спазмом, но у него нет сил даже чтобы руку поднять, так что он безмолвно задыхается в чужих руках со слезами, что продолжают стекать по его щекам от боли и отчаяния, когда он выдыхает одно-единственное, последнее слово, чувствуя, как стекленеют глаза. — Прости… — слово срывается с губ и Джон последний раз выдыхает, чувствуя, как шипы и цветы полностью заполнили его легкие, причиняя лишь боль, пока у него нет сил даже закрыть глаза и он так и остается лежать мертвым телом на руках своего друга, который с нервным, почти безумным смехом, не желая верить во все происходящее, медленно сходит с ума. Может быть, это такая несмешная и жестокая шутка? Может быть, очередная его галлюцинация? Может быть, издевательство или параллельная реальность? Он ведь еще может хоть что-то сделать, да? Не может же быть такого, что Джон — его любимый и дорогой его сердцу человек, член его семьи, просто вот так тихо и никому не сообщив о своей болезни, сейчас умер на его руках с чертовыми извинениями? Не может же быть такого, да? Линч лишь нервно смеется, проводя своими теплыми пальцами по холодным щекам Джона, надеясь, что тот откроет глаза со своей извечной улыбкой и издевательским «да я пошутил, а ты повелся», но этого не происходит, Джон так и остается лежать холодным трупом у него на руках, пока Линч понятия не имеет, что с этим делать.

***

Видеть своего друга, лежавшего в гробу — странное зрелище, особенно для Линча, который никак не мог оправиться от этого всего и максимально оттягивал похороны друга, которые сам и организовывал, пока они крупно не поссорились с Лили на эту тему, потому что Линч уже начинал сходить с ума. Он был уверен, что все это еще можно разрешить — он испробовал все, абсолютно все, оттягивая время, надеясь, что Джон найдет способ прийти в себя и снова жить, но этого не происходило и не происходило, а его смерть уже была зафиксирована. Егору было плевать на эти бумажки — они с Джоном пережили и не такое, Линч уже несколько раз был уверен в том, что Джон умер с концами и каждый раз тот возвращался — немного более травмированный, но всегда живой и родной, и ему хотелось верить, что и в этот раз будет также, поэтому он максимально оттягивал похороны, пока не поссорился с Лили. — Да пойми же ты, наконец, он умер, он никогда больше не вернется! — кричала на него Лили, пока по ее щекам текли слезы, а плечи содрогались в рыданиях, пока Линч с пустым взглядом зеленых глаз, гладил ее по плечу, позволяя ей рыдать в его груди и бить его по плечам. Возможно, он и правда перегнул, настолько оттягивая похороны друга, но Джон ведь мог еще быть жив, не так ли? Он и раньше пропадал, Линч и раньше считал его мертвым, так, может быть… — Прекращай мучить себя, нас и самого Джона! — кричит Лили, ударяя брата по плечу рукой, надеясь его вразумить — ей тоже больно и она не хочет верить в то, что ее дорогой друг, которого она считала своим младшим братом, умер, но такова реальность — Джон умер, и он просил их позаботиться о своем теле, а Линч вел себя как эгоист, оставляя тело Джона в морге и так сильно оттягивая его похороны. Она уже несколько дней пыталась добиться от него нормальных действий, потому что простых слов Линч не понимал — Лили пыталась поговорить с ним спокойно и без истерик, но Егор просто не слушал, а она сама была на грани от отчаяния, вот и сорвалась. — Думаешь, ему было бы приятно узнать, что ты так заботишься о его теле? — Линч старался игнорировать слова сестры, но они так больно били по его чувствам и совести, по его сердцу и разуму, что он сильнее стискивал пальцы на ее хрупких плечах, утыкаясь носом в ее волосы, стараясь не рыдать от отчаяния. Он хотел надеяться на лучшее, он так хотел, чтобы все было хорошо, но… — Ты не даешь похоронить его уже неделю, Линч, пора просто с этим смириться! — кричала Лили, не понимая, какую боль эти слова приносят Егору, хотя, возможно, понимала, они оба потеряли близкого и родного человека и каждый переживал это горе по своему — Лили хотела похоронить его так, как положено, надеясь, что это уменьшит боль больше, чем знание того, что Джон все еще лежит в морге, а Линч хотел надеяться, что Джон выберется из лап смерти, как делал это обычно, но этого не происходило, как бы он не хотел верить в обратное. Линч не мог смириться с его смертью даже тогда, когда сам переодевал его в костюм, сам поправлял его тело в гробу и смотрел на него пустым взглядом, когда проходили похороны — на такого тихого и спокойного, мертвого Джона, которому закрыли его яркие глаза, переодели в один из тех «ужасных и неудобных» костюмов и сложили его руки на груди, как настоящего покойника. Джон был бледен и худ, его глаза были закрыты и скрыты за очками, без которых Линч отказался его хоронить, он казался чужим — таким причесанным, без своей улыбки и в этом костюме, казался совершенно другим человеком и каждую секунду процессии Линч надеялся, что тот придет в себя, вскачет из гроба и закричит, что за сволочи решили, что он уже умер, но этого не произошло. Линч пустым взглядом смотрел за тем, как его отпевает священник — на этом настояла Лили, да и Егор считал, что раз уж они столько раз сталкивались с нечестью, стоило бы отпеть душу Джона, может быть, это хоть немного поможет, хотя не сказать, что он был сильно уж верующим. Он молча наблюдал за тем, как гроб закрывают и заколачивают, хотя ему казалось, что каждый гвоздь, вбитый в крышку гроба его лучшего друга, вбивается в его собственное сердце, которое отчаянно и болезненно билось, желая надеяться на лучшее, но разбиваясь об холодную и неприглядную реальность. Лукас плакал, вжимаясь лицом в его бок, обнимая его за торс, в то время, как Лили плакала ему в плечо, обнимая его за шею, и он был вынужден утешать их обоих, гладя их по плечам, и тихо и сдавленно шептать привычное и почти истерическое «все будет хорошо, все будет хорошо» — он пытался убедить их всех, в том числе и себя, в этом, но понимал, что ничего уже никогда не будет хорошо. Если даже он сам не мог в это поверить, как он должен был убедить свою семью в этом? Он чувствовал, что с каждым комом земли, что падал на гроб Джона, пропадает и отмирает часть его самого, а жизнь медленно тускнеет, как будто высасывая из него всю радость и краски — он не мог поверить, что это — часть реальности, в которой ему теперь предстоит жить, он не мог поверить, что сейчас находится на похоронах своего лучшего друга, не мог смириться с тем, что он потерял еще одного члена семьи и теперь они остались втроем. Это просто не могло быть реальностью, это гадкий сон, галлюцинация, все, что угодно, только не реальность, но вскоре гроб Джона был засыпан землей, поставлен крест на его могилу и они стояли рядом с могилой его лучшего друга, его названным братом и человеком, которым он безумно дорожил. Пришел в себя после этого всего Линч только ближе к вечеру, хотя, даже не пришел в себя, а осознал, что уже давно за полночь, а он стоит один в пустой и холодной квартире лучшего друга, собираясь забрать его вещи и прочитать все то, что Джон оставил на столе. Его вещи покрылись тонким слоем пыли — никто не заходил сюда с того момента, как тело Джона вынесли и вывезли в морг, и Линч ходил по тихой, темной, пустой и холодной квартире, осторожно наступая, словно мог кого-то потревожить. Он оглядывался здесь, словно впервые — в этой тишине и темноте он был чужаком, здесь больше не пахло Джоном или его едой, здесь не чувствовалось того тепла и радости, что всегда здесь была, здесь больше не было ничего, кроме пустоты. Квартира казалась серой и пустой, несмотря на то, что ремонт здесь был достаточно ярким, а самих вещей Джона здесь была куча — все это не имело смысла без хозяина этих вещей. Линч прикасается к любой вещи, которой раньше касался Джон, но чувствует лишь холод самой вещи, он обходит небольшую квартиру медленно и тягуче, откладывая заход в комнату, в место, где на его руках умер Джон, но ему приходится — в той комнате все еще документы, завещание и письма для них — Линч и не думал о них эти пару недель, но теперь, когда нет надежды на то, что Джон вернется… Линч находит письмо для себя, не зная, стоит ли ему читать письма, предназначенные Лукасу и Лили, на бумаги, связанные с формальностями, он взглянет потом, а пока он садится на кровать Джона — такую холодную и безжизненную, сначала вертя письмо в руке, не зная, точно ли он хочет разбить себя еще больше. Он не знает, что Джон написал ему, что сообщил в этом письме, но чувствует, будто это принесет ему еще больше боли, чем он испытывает сейчас, но он лишь резко выдыхает и раскрывает сложенный лист бумаги, сразу замечая, насколько листы неровные, вероятно, Джон рыдал, когда писал это, что не может не приносить боли. «Я не знаю, как начинать такие письма, Линч, не знаю, о чем тебе написать — слишком много всего навалилось в последние дни, и, вероятно, если ты читаешь это, если ты это нашел, значит, скорее всего, я уже мертв. Пусть это звучит банально, мне все равно, я знаю, что при жизни никогда бы не отдал тебе это — эти письма тебе, Лили-лапушке и Лукасу — выплеск всех моих чувств к вам троим, ребята, и в первую очередь я хочу, чтобы вы знали о том, как я вас люблю. Вы стали мне даже больше, чем семьей, я готов пойти на все, готов убить любую тварь и защитить вас от всего, я готов отдать свою жизнь для вас, за вас, мои дорогие…» Линч чувствует подступающие слезы к глазам и утирает еще сухие ресницы рукой, нервно выдыхая, чтобы набраться сил и смелости продолжить читать — ему больно и он видит, как помялась бумага, вероятно, от слез и понимает, что его дорогой друг плакал, пока писал или перечитывал это, и он тоже готов заплакать только от этих строк, только от осознания того, что Джон знал о своей болезни так долго, что успел позаботиться о таких вещах, что успел решить вопрос с бумагами, и все это молча. Ни единого слова, ни единого упоминания, он сделал все сам и молча, и все, что остается Линчу — читать то, о чем он рассказал ему в письме. «Пожалуй, я начну с сухих фактов, потому что не уверен, как ты отнесешься к тому, что я напишу дальше и хочу, чтобы ты знал о формальностях до того, как бросишь читать от…» Линч пытался разобрать это слово, которое он написал — мало того, что Джон его зачеркнул, так еще и слез здесь было больше, поэтому чернила были размазаны и слово было максимально непонятным, пусть Линч разобрал в этих каракулях что-то похожее на слово «отвращения», хмурясь, не понимая, что такого мог написать Джон, что вызвало бы у него отвращение, поэтому он продолжает читать. «Я позаботился о завещании — я отписал все тебе и Лили-лапушке, и для Лукаса пару вещей прикупил, он давно такие хотел, так что я…буду благодарен, если ты их ему передашь. Моя дача и квартира теперь твои, распоряжайся ими так, как посчитаешь нужным, также как и моими вещами, но, прошу тебя, передай Лили и Лукасу те вещи, что я купил им или хотел вернуть — я положил их рядом и подписал, уверен, ты не запутаешься. Также можешь забрать все мои деньги — они в конверте на столе, со счетов я все снял, а по всем вопросам можешь обращаться к моему нотариусу, я его предупредил» Сердце стучит от отчаяния — Джон позаботился обо всем, сколько он вообще знал о своей болезни? Почему он молчал? Почему он был настолько слепым, чтобы ничего не заметить? Почему он не прижал Джона к стене и не вытряс из него правду, когда только заметил его состояние? Господи, он потерял своего старшего брата, а теперь и того человека, который был ему настолько дорог, что Линч считал его своим младшим братом, а теперь…он не уберег их, не смог спасти, не успел спасти, что он за брат такой для них, раз не может просто обеспечить им все самое лучшее? «Для начала, зная тебя, скажу — не вини себя в моей смерти. Не говорить тебе — было моим решением и у меня есть на это причины, если ты дочитаешь до конца — ты их узнаешь, я не рассчитываю на твое понимание, я знаю, что тебе будет…противно, об этом узнать, так что прости меня, прости, если найдешь в себе силы. В моей смерти нет твоей вины, я не хочу, чтобы ты убивался по мне, Линч, так что не лей слез по мне» Письмо казалось странно загадочным, чего Линч не понимал — Джон предпочитал говорить обо всем прямо, а не чем-то настолько завуалированным, да, он был писателем, но… Что такого он мог скрывать от Линча, что ему может стать противно даже от прочтения? Они шли рука об руку уже много лет, они пережили множество ужасных ситуаций, видели друг друга в разных состояниях, так что такого мог скрывать от него Джон все это время? «Я знал о своей болезни давно и знал, что она лишь убьет меня, и моим решением было молчать — это не то, с чем ты, Лили или врачи можете мне помочь, это смертельная болезнь, приятель, но я расскажу тебе о ней, ты…заслуживаешь знать хотя бы после моей смерти… Я и сам сначала не поверил, что эта ерунда может быть реальной, потому что, когда я изучал — натыкался только на какие-то глупые и фантастические статьи в интернете, поэтому стадия отрицания у меня была довольно давно, приятель» Линч едва не плачет от этого обращения — в его голове он читает это все голосом Джона, который помнит достаточно смутно, но все же, и слышать, как он вновь называет его так, пусть и через письмо — невыносимо, но он лишь смаргивает подступившие слезы и продолжает читать, понимая, что это важно — это про болезнь Джона, которую тот считал смертельной, он должен знать о том, что его друг считал таковым. «Прости меня за то, что я слабый человек, но я…я так ценю тебя, Линч, я не хочу, чтобы ты страдал, ты этого не заслуживаешь, ты мне как брат, ты мне так дорог, я безумно благодарен тебе за то, что ты скрасил мою жизнь, что ты разрешил мне быть твоим другом и спас меня из того гиблого места. Мы многое вместе пережили, много кого победили, много кого спасли и я благодарен тебе за все то время, которое мы провели вместе, и мы могли бы еще много чего сделать, приятель, но…» Линч не контролирует слезы, что стекают по его щекам и всхлипы, которые рвутся из его груди — он уже несколько раз опускал письмо на свои колени, чтобы не марать их своими слезами и соплями, запрокидывая голову, стараясь это перетерпеть. Он не ожидал, что так больно будет это читать — господи, Джон еще и винил себя, это было невыносимо читать, невыносимо знать о том, что Джон винил лишь себя в этом, не пытаясь обсудить это с ними или что бы то ни было еще, и Линча беспокоила его такая уверенность в том, что он смертельно болен, учитывая, что к врачам тот, вероятно, не обращался, заранее зная, что они не помогут. «Но я все испортил, прости меня за это, я постараюсь объяснить тебе все кратко, я не хочу вдаваться в подробности, чтобы ты еще больше меня ненавидел, приятель. Моя болезнь называется «ханахаки» — я сначала подумал, что это вымышленная болезнь, так как ничего толкового в Интернете не нашел, но потом, как оказалось, у меня были все ее симптомы и, вероятнее всего, умер я тоже от нее, а не от лап монстра. Как я успел понять из этих паршивых статей — ханахаки это болезнь от неразделимой любви, во время которой в легких человека растут цветы, которые ассоциируется с человеком, к которому больной испытывает чувства. Можешь мне не верить, приятель, я знаю, как это звучит, но это чистая правда — ровно полгода назад я решил, что болен, но списал это на простуду… Когда это не прошло, я не знал, что делать, ведь ни температуры, ни других признаков болезни у меня не было — только кашель, и я просто забыл об этом, думая, что само пройдет, и так было ровно до того момента, пока однажды я не начал кашлять кровью» Ужас охватывает тело Линча, когда он сопоставляет эти слова из прощального письма Джона с его изменившимся поведением, и это так легко и просто ложится, что просто невероятно — так вот, почему Джон был таким бледным, вот почему так часто кашлял и вот почему все так тщательно скрывал, а он был таким слепым глупцом… «Я откашлял, кажется, пол-литра крови, пока не заметил, что в ней было что-то еще — лепестки цветов, можешь представить в каком я был шоке? Естественно, я вспомнил все эти безумные статьи про «цветочную болезнь» и едва не сошел с ума — помнишь, как я попросился в отпуск и пропал на пять дней? Я старался прийти в себя и смириться с той мыслью, что я умру от невзаимной любви и той мысли о том, что такая фантастическая дрянь вообще существует в нашем мире. Наверное, ты интересуешься, почему я сразу решил, что это смертельная болезнь, не так ли?» И Линч помнил абсолютно все те разы, о которых говорил Джон — и о том, как он сам несколько раз интересовался, не простыл ли Джон, потому что его кашель на миссиях был невыносим, и о том, как однажды Джон просто по переписке после очередной миссии сказал, что ему нужно немного времени на отдых в одиночестве и Линч это принял, и о том, что выглядеть после своего отпуска Джон стал в разы хуже… Теперь Егор все понял и чувствовал себя ужасно паршиво из-за того, насколько же слепым идиотом он был. «Если бы мои чувства были такими простыми или хотя бы я не боялся разрушить своим признанием все, что нас связывало с этим человеком, вероятно, я бы признался или хотя бы не называл свою болезнь изначально «смертельной». Мои чувства неправильны и омерзительны, я знаю об этом, как знаю о том, что этот человек никогда бы не принял мои чувства, он, вероятно, оборвал бы со мной все связи и я остался бы снова один… Не думай, что я давлю на жалость, дружище, я бы не стал, просто…просто я эгоист, Линч, я хотел иметь возможность быть с этим человеком хотя бы на том уровне, на котором мы были, я не хотел вновь терять все то, что имел из-за своего дрянного языка» Линч видел, что здесь бумага была еще более неровной, что означало лишь то, что Джон писал буквально поверх своих слез, и он и сам не замечал, как его собственные слезы, скатываясь по щекам, пропитывают бумагу письма, когда он всхлипывает, утирая рукой слезы, выдыхая и продолжая читать дальше, пусть подсознательно уже понимая, о ком говорит Джон, и от этого не становило легче ни на грамм. «Теперь, когда ты знаешь о моей болезни, тебе, вероятно, интересно, кто же этот человек, не так ли? Но, думаю, ты достаточно умен, чтобы начать хотя бы догадываться, Линч… Мне очень, очень жаль, прости меня, приятель, я знаю, что не должен испытывать к тебе что-то подобное, но… Я люблю тебя, Линч, уверен, что даже после своей смерти буду безумно тебя любить, поэтому написал в настоящем времени» — О, Джон…ты такой…. — тихо роняя слезы на письмо друга, утирая мокрые щеки рукой, говорит дрожащим голосом Егор, но осекается, не желая называть Джона идиотом после его смерти — у него был четко выраженный страх, он боялся разрушить их отношения, но… — Тебе нужно было просто сказать… Не то, чтобы Линч любил Джона той же любовью, но ему и правда не стоило скрывать этого — вместе они бы нашли лекарство от этого, они приложили бы все силы, если бы Линч знал об этом, он бы сделал, что угодно, чтобы не позволить Джону умереть, но… Но Джон боялся разрушить их отношения, боялся, что Линч не поймет его или посчитает мерзким и отвратительным, и Егор не знал, откуда у того такие мысли в голове, но уже ничего нельзя было исправить. Слова Линча о том, что его не беспокоит, какой ориентации его друг больше ничего не значат, они не помогут Джону восстать из мертвых и по факту, просто не имеют смысла. «Вероятно, ты не дочитаешь до этого момента, я пойму тебя, друг, я знаю, что это мерзко — я не должен испытывать нечто такое, к тому, кто мне настолько дорог, как ты, но я люблю тебя и это чувство сильнее меня. Хочешь верь, хочешь не верь, но я пытался ее выжечь, я пытался отвлечься, но это сильнее меня настолько, что переросло в болезнь настолько, что теперь это убьет меня. Я не хотел, чтобы ты знал об этом до моей смерти — ты заслуживаешь лучшего, Линч, я буду рад за тебя, когда ты найдешь девушку или женишься, все, что угодно, я слишком люблю тебя, чтобы быть таким эгоистичным подонком, чтобы не желать тебе счастья. Ты сделал мою жизнь ярче, ты показал мне столько всего, мы столько всего пережили и я ценю каждый наш момент вместе, ты с Лили и Лукасом стали для меня семьей, и мне…искренне жаль, что все закончилось именно так, но я надеюсь, что ты будешь счастлив, я бы хотел, чтобы ты был счастлив и, умоляю тебя, если найдешь в себе силы — не ненавидь меня. Я люблю тебя, Линч, прости, что был слишком слаб, чтобы сказать тебе об этом в лицо…» Линч лишь прижимает это письмо ближе к своему сердцу, чувствуя лишь боль и захлестнувшее его отчаяние от чистого горя, что он испытывал по поводу этого всего — он ложится на кровать Джона, поджимая под себя колени, лежа в позе, что похожа на позу эмбриона, и позволяет себе плакать от боли утраты. Он не плакал на похоронах, но он плачет сейчас, чувствуя себя одиноким, маленьким и беззащитным, прижимая письмо, в котором ему признавались в любви, от единственного лучшего друга, который стал ему как член семьи, и который сейчас лежит глубоко под землей.