На размытых границах.

      Зарываясь носом в новый шарф от ледяного ветра, который то и дело настойчиво пытался застудить лицо, Ваньинь спрятал руки в карманы зимней куртки. Он задумчиво опустил взгляд к застывшей от холода земле, где под ногами хрустели мелкие замерзшие лужи, и, навалившись тазом на капот желтой машины, в который раз возвращался мыслями к ночи, когда они с Вэй Ином виделись в последний раз.       В поведении Вэй Усяня добавилось жесткости. Его холодные, как сталь, серые глаза отчетливо въелись в память, а отрешенный, словно полный тихого гнева, голос будил Цзян Чэна по ночам, заставляя оставшиеся часы до рассвета лежать без сна с одним вопросом: что он вспомнил?       Казалось, воспоминания вернули его характеру недостающий кусочек, как неполной картинке. И этот фрагмент, оказавшись на своем месте, явил взору того Вэй Ина, который до этого не мог выбраться из плена забвения.       Ваньинь понял, что Вэй Усянь боится собак — именно встреча с псом стала триггером к возвращению его памяти. И вместе с воспоминаниями встали на место и другие, доселе неизвестные черты его характера. За время их молчаливой дороги мало что можно было понять в этих изменениях, чтобы полностью оценить состояние друга, а после… он больше не появлялся.       — В последнее время ты много витаешь в облаках. — Произнес Цзинь Цзысюань, незаметно появившийся рядом. Он открыл салон машины, чтобы забросить в него вещи жены, а после захлопнул дверь и полностью повернулся к Цзян Чэну. — Уверен, что все в порядке?       На фоне пасмурного неба, набрасывающего на дома унылую тень, голых мрачных деревьев и тоскливо завывающего ветра, невольно омрачавшего атмосферу, новенькая желтая Toyota слишком сильно выделялась. Как бельмо на глазу, она стояла во дворе Ваньиня рядом с его не такой уж новой машиной, заставляя его невольно хмуриться.       — О, принцесса забеспокоилась? Не стоит, не стоит. — Привычно ответил колкостью Цзян Чэн. Губы его тронула насмешка. Но не злобная, скорее дежурная.       Цзинь Цзысюань цыкнул и несильно толкнул его в плечо, пытаясь привести в чувство. Очевидно, он понимал, что эта резкость — не столько черта его характера, сколько защитный автоответчик, выработанный для отпугивания сомнительных личностей. Однако он давно уже стал частью семьи, и за все время общения с младшим братом жены стал кем-то большим, чем просто надоедливый «павлин».       — Прекрати. Я серьезно. Мы давно уже не чужие люди. Если тебе нужна помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне. Тем более, если ты хочешь, чтобы А-Ли не беспокоилась. — Пафосно, но вполне искренне. С членами семьи он раскрывался с лучшей стороны, чем при посторонних.       Вздохнув, Ваньинь в ответ ткнул его локтем в предплечье.       — Все в порядке. Позаботься о сестре. — Коротко бросил он и оттолкнулся от машины, когда Цзян Яньли, светлая, как луч солнца из-за тучи, вышла из дома.       Цзинь Цзысюань проводил его разочарованным взглядом, не став настаивать. Если Цзян Чэн не мог доверить ему свои проблемы, оставалось только смириться. Но это не значило, что между ними не было доверия вообще. Ведь ему в руки доверили нечто намного большее.       — А-Чэн, я надеюсь, что ты будешь осторожнее. — Проговорила девушка, стоило ей только подойти к парням. — Я приготовила тебе немного еды, поэтому постарайся пару дней еще отдохнуть. Если что-то понадобиться — звони, если что-то случится…       — Я позвоню. — Мягко перебил Ваньинь сестру, не позволяя ей распалиться на череду безостановочных наставлений, и обнял ее на прощание. — Спасибо, что была со мной все это время.       Вплоть от первого дня в больнице до сегодняшнего вечера — когда Цзян Чэн уже пять дней как долечивался дома — Цзян Яньли оставалась рядом и надлежаще заботилась о нем. Никакими уговорами ее не получалось переубедить, потому весь его больничный она прожила с ним. Несмотря на то, что ее забота согревала и благодаря ей выздоровление пришло столь стремительно, свободного вдоха после ее опеки все равно не хватало.       — Встретимся на дне рождении А-Лина. — Произнес Ваньинь, и девушка смиренно сдалась. До дня рождения сына всего пара недель, что может еще произойти?       Проводив удаляющуюся машину взглядом, пока та не скрылась за стволами вечнозеленых деревьев — защитников, окружавших пригород Мэйшань, Цзян Чэн наконец мог отправиться за ответами.       Он беспокоился. Его очень сильно волновало не столько произошедшее, сколько то, как оно повлияло на Вэй Ина. Почему он ни разу не появлялся за минувшие две недели? Потому что сам пострадал и лечился дома? Или дело было в Ваньине, который мог быть слишком резок и задеть словом? Что не так? Хотелось побыстрее разобраться с этим, понять, что случилось, и помочь. Хотелось быть рядом.       Утром Мэйшаньский проспект казался совершенно безжизненным. Вокруг ни души. Даже собаки спрятались по своим будкам, словно предчувствуя какую-то беду. В окнах домов не горел свет, придавая окружающей среде опустелости, будто все люди действительно покинули это место, и лишь один магазин, открытый по расписанию, создавал видимость жизни, пусть единственный кассир и заснул на рабочем месте.       Цзян Чэн заходить не стал и без промедления направился к другу — тому, кто за полтора месяца слишком сильно прикипел к его сердцу, заставляя его тревожно биться, а голову заполнять тяжелыми мыслями. Гадать вообще не в его духе. Он предпочитал спрашивать прямо и ждать прямой ответ. Но, поскольку за две недели они так и не увиделись, то и сам не заметил, как извел себя.       Дом №59 ничем не выделялся, кроме стоящей рядом размашистой ивы. Ее ветви каскадами ниспадали к земле, укрывая здание живой шторой, колышущейся при каждом порыве ветра, поднимая в воздух тонкие кисточки листьев. Качель во дворе одиноко скрипела от порывов ветра, будто напоминала о себе, и вместе с тем создавала обстановку заброшенности. Ступая по холодной земле, он ощущал, как угрюмая тишина сама по себе наводила на мрачные мысли. Вновь начинало казаться, что из-за гардины, наглухо закрывающей окно изнутри, кто-то за ним наблюдал.       Не придавая значения внутренним ощущениям, которые отчего-то бросали его в волнение с каждым шагом к дому все сильнее, Ваньинь быстро подошел к крыльцу и, не мешкая, постучал. Нервное нетерпение породило неуютное ожидание.       Переступая с ноги на ногу, он ждал, что из-за двери покажется лохматая макушка его друга. Что он улыбнется робко, сказав, что все в порядке и просто не хотел беспокоить, а Цзян Чэн назовет его бестолочью и признается, что скучал. Готов душу вывернуть, лишь бы беспокойство оказалось напрасным. Однако…       — Вэй Ин не выйдет. — Послышалось вопреки всем ожиданиям из-за двери раньше, чем появилась хозяйка голоса.       Баошань Саньжэнь, показавшаяся из внутреннего мрака, поприветствовала его уставшим взглядом, но при этом не казалась удивленной. Ее силуэт походил на игру теней — плотный и темный, а выражение лица на подготовленную заранее маску. Она знала, что Ваньинь придет и, несмотря на твердый вердикт, приглашающе отступила назад, чтобы дать ему войти.       — Но ты можешь это изменить. — Сказала она и скрылась в потемках своего жилища так же, как появилась, словно растворилась в темноте.       Несколько мгновений Цзян Чэн мешкал и боролся с внутренним сопротивлением. Что-то внутри настойчиво не хотело, чтобы он заходил, а вид сомнительной ведьмы этому чувству только поспособствовал. Он колебался, поскольку здравый смысл противоречил мотивам сердца. А сердце упрямо загалдело в груди, требуя, чтобы он немедленно нашел того, ради кого, собственно, пришел.       Никогда он не шел на поводу у сердца, но сейчас, переступая порог дома, он скрылся за дверью.       Внутри царил мрак, и только рыжий свет, льющийся из дверного проема и просвета находящейся перед ним комнаты, помогал смутно разглядеть коридор, в котором он оказался. Тот был совершенно обычный. С гардеробной вешалкой, где висела пара курток, обувной полупустой полкой на деревянном полу, и небольшим бордовым ковром. В воздухе чувствовался насыщенный запах трав, может быть, благовоний, и воска от зажженных свеч.       Стараясь быть бесшумным, Ваньинь быстро разделся и интуитивно собрался идти на свет, но, стоило ему сделать шаг, как слева от него загорелась масляная лампа. Она осветила часть коридора и дверь, дав четкое направление, куда ему следует идти. И как бы ни хотелось прежде разобраться в ситуации, пришлось отбросить вопрос, каким образом загорелся свет, и все опасения, вызывающие внутренние спазмы, чтобы уверенно направиться к нужной двери.       Он сделал один глубокий вдох и осторожно постучался. Так тихо, что если бы не безмолвие в доме, то можно было бы и не расслышать. Пару минут он стоял, а ему так никто и не открыл. Даже шороха внутри комнаты не слышалось, будто там никого и не было.       — Вэй Ин?.. — Собственный голос сквозил таким напряжением, что Цзян Чэн его и не узнал. Вздрогнул невольно, с каждой секундой напрягаясь сильнее.       Чем дольше он стоял в этом доме, тем тяжелее ему становилось дышать. Воздух казался слишком спертым, заполняя легкие и затмевая разум. Голова начала болеть и наполняться шепотом мыслей, которые говорили все громче и громче, превращаясь в невыносимый гул чужих голосов. Лампа, вторя этому шуму, начала гаснуть и загораться вновь, погружая Ваньиня то в полную темноту, то ослепляя своим светом. Перед глазами все расплывалось, а неразборчивая речь быстро превратилась в мучительный звон в ушах, заставляя Ваньиня болезненно поморщиться. Он собрался уже закрыть уши руками в попытке приглушить эту пытку, но его плеча коснулась чья-то рука.       Из-за чужого прикосновения он резко обернулся. Голоса вмиг стихли, воцарилась звенящая тишина. Лампа горела без помех, ясно освещая стоящего перед ним, словно ничего мгновение назад не происходило. А Вэй Усянь смотрел на него исподлобья суровым взглядом серых глаз, изучая.       — Тебе нельзя быть здесь. — Грубо бросил он и буквально затолкал Цзян Чэна к себе в комнату, где он снова смог свободно дышать.       В комнате оказалось распахнуто окно. Оно выветривало запах трав, который мешал дышать, и заливало помещение дневным светом. Свежий воздух прояснил мысли и успокоил душу. С него будто бы спал морок, пробудивший непонятные галлюцинации. И беспокойное биение сердца являлось тому доказательством.       Но что это все-таки было?..       Ваньинь обратил внимание на скромное убранство комнаты. Всего лишь старый диван, наверняка очень неудобный, рабочий стол, совершенно пустой, и стул, на котором висело немного вещей. А еще стена со старыми обоями, на которых остались следы. На них определенно что-то висело. Видно, что недавно с нее что-то убрали, как в порыве чувств, когда от переизбытка эмоций ты пытаешься от чего-то избавиться.       — Зачем пришел? — Встав у окна спиной к Цзян Чэну, спросил Вэй Ин недовольным голосом, так, словно прервали его покой.       Подобный прием заставил Ваньиня нахмуриться от привкуса горечи, сквозившей на губах, что осталась от щедрого глотка разочарования. Его откровенно отвергали, намерено. Только вот, зачем?       — Я бы не стал приходить, если бы ты не пропал на две недели. — Ответил Ваньинь, ощущая, как сердце обернулось в хрусталь, на который попробуй наступи и тут же раздавишь, впившись в осколки обиды.       Фигура юноши, как диковинная статуэтка, замерла у окна. Слова друга лишили его приготовленной для этой встречи решительной резкости, заставив плечи устало опуститься. Что-то его тревожило, и он хотел это скрыть, отстранившись или же наоборот перестав общаться. Однако Цзян Чэн не планировал так легко отказываться от того, ради чего приложил столько усилий. Он должен попытаться получить хотя бы объяснения.       — Забыл? Я ведь обещал, что мы поговорим, когда вернемся домой. О чем захочешь. — Напомнил Ваньинь, чувствуя на каком-то ментальном уровне, что нужно преодолеть между ними барьер, воздвигнутый за короткое время их разлуки, пока он не окреп и окончательно не оборвал их связь.       — Мне нечего тебе сказать. — Упрямился Вэй Ин, но в поведении проскользнула неуверенность. Чтобы там ни было, нужно давить до конца. Не сдаваться так просто.       — Почему? Все дело в моих словах? — Вместе с наступлением вопросов, Цзян Чэн наступал к Вэй Усяню, сделав несколько шагов вперед. — Или все дело в воспоминаниях? Ты ведь в ту ночь что-то вспомнил. — Продолжал настаивать он, встав за спиной юноши.       Всего шаг между ними — но этот шаг казался пропастью. В которую, если попадешь, окажешься в трясине и потонешь в болоте отчаяния. Готов ли кто из них упасть в эту бездну ради другого?       — Я вспомнил всю свою жизнь, Цзян Чэн. — Отчеканил Вэй Ин, как приговор не только себе, а для них обоих.       С каждой фразой его голос становился все тише, будто его существование тускнело на глазах, как пламя свечи. Внутри от затихающего, теряющего краски, голоса все похолодело, но упрямство, нежелание мириться с исходом, который придумал для них Вэй Усянь, и обещания, которые Ваньинь давал, непримиримым огнем в сердце придавали сил держаться — не поддаваться растерянности и провокациям.       — Это что-то меняет? — Вопрос, как мост на ту сторону пропасти, где стоял юноша, не то капризничая, не то упорствуя из страха; как шанс во всем разобраться; как протянутая рука, что не отпустит, даже если другой начнет падать.       — Это меняет все. — Отрезал юноша, посчитав, что этого будет достаточно для того, чтобы от него отвернулись и больше не травили душу надеждами.       Когда в нынешнюю жизнь вторгается прошлая, определенно становится тяжело жить. Но это не значит, что все моментально теряет смысл, ведь настоящее тоже состоит из прошлого. Поэтому, что бы Вэй Ин там ни вспомнил, он все равно оставался тем, кем являлся сейчас. Может, немного другой, с иными мыслями, но все равно тот, кто он есть. И Ваньинь не собирался от него отказываться, даже если от него отталкивались ногами и руками.       — Еще чего. — Фыркнул Цзян Чэн и, схватив парня под локоть, повернул лицом к себе. Пара удивленных глаз уставилась на него, растеряв всю отстраненность и показную холодность. На лице промелькнул испуг. — Если в твоей голове что-то щелкнуло и поменялось, то у меня осталось все по-прежнему. — Твердо проговорил он, а после мягко добавил. — Я ведь говорил: я не умею поддерживать. Но если есть что-то, что я могу сделать, проси. Я постараюсь это выполнить, даже если в твоей голове случился сердечный переворот.       — Пф… — Вырвалось из Вэй Ина, что спрятал выражение своего лица за густой челкой. — Ты знал, что когда ты пытаешься говорить о своих чувствах, то выглядишь нелепо? — А после посмотрел насмешливо, но гораздо живее, чем до этого.       Цзян Чэн сначала изумленно приподнял брови, — ответная язвительность явно что-то новенькое, — после чего оскорбленно нахмурился и, хмыкнув, отпустил парня. Так вот какой настоящий Вэй Ин?       — Смотрю, с воспоминаниями ты лишь обнаглел. — Сделал вывод он и отвернулся, чтобы уйти. Мол, раз тебе не надо, я ухожу. Однако его быстро остановили. Барьер треснул.       — Эй, ладно, не уходи. — Спохватился Вэй Усянь, не дав сделать и шага. — Останься. — Вымолвил он, поймав его за край футболки.       Ваньинь послушно замер, не спеша оборачиваться обратно. Он лишь чувствовал, как неуверенно юноша приблизился к нему и уткнулся лбом между лопаток. Поколебался немного и робко обнял со спины, застыв вместе с ним в одной позе. Упрямился, но все равно тянулся, из-за чего обида постепенно начала рассеиваться так же, как посыпалась вся усяневская защита.       — Я скучал. — Признался Вэй Ин, да таким провинившимся голосом, что праведный гнев сменился бы на милость.       Отвергать его не было совершенно никаких сил.       — Я тоже скучал. — Сдержанно ответил Цзян Чэн, но вопреки скупым словам обернулся к парню и осторожно прижал к себе. — И волновался. Как ты?       Только Небесам известно, какой запас чуткости и терпимости он использовал, чтобы проявить не свойственную ему мягкость по отношению к другому. Наверно, ушел в ужасный минус. Но стоило чужим рукам сомкнуться на спине, как минус сам начал обнуляться. Вот ведь: этот парень украл все его эмоциональное спокойствие.       — Я не знаю. Это сложно… это… — Слова потерялись в невнятном шепоте.       Вэй Усянь прятал свое лицо на груди Ваньиня и всем своим видом просил не задавать вопросов, дав понять, что вернувшиеся воспоминания для него — не то бремя, не то сущее наказание. Он окончательно сдался, больше не противясь его появлению. Наоборот, только крепче вцепился, словно Цзян Чэн мог вот-вот передумать. Но вместе с тем, идя наперекор своему желанию, проговорил причиняющие обоим боль слова:       — Оставь меня, если не хочешь мучаться. Во мне нет жизни. Я лишь призрак на твоем перепутье. Буду как тень. Не дам тебе никаких ответов. А потом растворюсь во тьме, когда сядет солнце, и ты останешься один.       Какой смысл он вкладывал в свои слова, раз те заставили Ваньиня вздрогнуть? Он не понимал, но чувствовал: прошлое осело в сердце друга, опутав оковами боли и страха. И эти чувства вынудили его отказаться от всего, что он обрел, дабы после не стало еще больнее. Дабы отгородить от страданий хотя бы одного из них. Однако, разве расставание не будет тем же мучением? Разве в разлуке будет легче справляться с болью, нежели поделить ее на двоих?       Сжав чужое тело в своих объятиях крепче, Цзян Чэн решил:       — Мне не нужны ответы, мне нужен ты. И если это взаимно, я готов ничего не спрашивать.       Вэй Ин в его руках расслабился, спрятав горькую ухмылку на теплой груди. Смял в руках ткань чужой футболки, стараясь уложить в голове чужое решение. Он не ожидал. Не смел ждать, что вот так просто ради него захотят остаться в неведении, поэтому хотел сам прекратить их связь. Но Ваньинь удивил обоих.       Такова плата за их дружбу? Очередная загадка судьбы. И чем это для них обернется — тоже.       Примиряясь с тайнами жизни друга, Цзян Чэн задержал взгляд на пейзаже за окном. Снаружи покачивались ветви ивы на фоне серого неба, прикрывая их силуэты от лишних глаз. Дул не сильный ветер, задувая в комнату осенний холод, пробирающий кожу до мурашек, и разнося по помещению знакомый запах. Он уткнулся носом в чужую макушку, уловив нотки формалина, и прикрыл глаза, утвердившись в своих намерениях.       Если Вэй Ин — теряющая свой свет свеча, то Ваньинь поделится своим пламенем, чтобы продлить его жизнь. Он не будет ничего спрашивать, он обещал, но это не значит, что он не будет сам искать ответов. Тайное рано или поздно становится явным, а каким путем — вопрос методов. И времени.