На пуантах

      После фуэте нужно будет перейти в аллегро, а потом аккуратно в арабеск. Следить за шагами и держать баланс, угомонить дрожь в ногах, дышать. Фуэте, аллегро, арабеск, короткий проход до края сцены, а потом... — Ты сегодня забираешь? — с блестящей надеждой в глазах спрашивает малец. Сынмин вздыхает, чувствуя, как под глазами синяки лишь увеличиваются. Он забыл, что нужно делать потом. Без особой участности, он взглянул на младшего брата и обдумал адресованные ему слова. Занятие брата длится полтора часа, а ему за это время нужно будет успеть отточить свою партию в спектакле. "Свою". Ха, громко сказано. Время ещё есть, но на важную роль претендует не только он, так что нужно показать лучший результат на отборе. Можно было бы заниматься допоздна, чтобы потом идеально станцевать, но из-за ночной смены матери в больнице, некому забрать младшего, кроме него. Приходится жертвовать. Что-ж, такова участь старших детей. — Да, я. Иди уже, все на ринге давно, — подтолкнув брата к раздевалке, он следит за тем, чтобы тот зашёл и только потом разворачивается к выходу. Забавно, как яростно просился Джеюн на бокс и какой ужас отражался на его лице при упоминании балета или любых других танцев. Миссис Ким была только рада отдать сына на истинно мужское направление. Сынмина, выбравшего балет, она лишь смеряла неодобрительным взглядом и поджатыми губами. Но не препятствовала, – на этом спасибо огромное. Будь в семье отец, то за такое желание Сынмин наверняка бы не отделался так просто. Но жизнь над ним сжалилась и мусор выкинул себя сам, когда ушёл от его матери. Воспоминания отягощают душу, а для лёгкости движений, она и голова должны быть в порядке. Сынмин хлопает себя по щекам, но осторожно, просто в качестве ободрения. Он оглядывается, отмечая, что брат ещё не на ринге, как и тренер. Значит, они не так уж и опоздали. То, чего он не ожидает, развернувшись, – впечататься в чью-то грудь и отшатнувшись, быть пойманным за талию, а после притянутым обратно. Что за момент из дорамы? Смешно. Но хватка крепкая, почти как у танцоров, которых всё время ставят в партии с поддержками балерин. Сынмину до этого ещё тренироваться и тренироваться. Он может похвастаться силой ног, но, увы, не рук. Проходит время, а незнакомец не отпускает. Они продолжают разглядывать друг друга, пока Сынмин не кривится от уколовшей боли в носу. Он прикладывает руку, сразу проверяя, не сломал ли. Для балета ведь важно сохранять приличный внешний вид. — Больно, — шипит, улавливая смешок со стороны. Взгляд, полный злости, тут же устремляется к нарушителю покоя. — Чего ржёшь? Из-за тебя ударился, — Сынмин, жалуясь, вырывается из этих непонятных объятий, толкая парня от себя, но он даже не двигается. Из камня сделан или что? Тот выглядит, как самый настоящий спортсмен или бандит, который ошивается у подъездов. Бритая голова, на которой светлые волосинки торчат, напоминая то-ли ежа, то-ли киви. Весь в спортивном костюме, соответствующей известному бренду куртке и с сумкой наперевес. С шеи свисают наушники, из которых вполне различимо доносится нечто похожее на рок. Но Сынмин в этом не разбирается. Классические произведения ему больше по душе. Всё ещё потирая нос, он думает уже пройти, но этот нахал встал прямо у выхода и не шевелится, так же разглядывая Кима. Что ему надо? — Может отойдёшь? Или совсем мозги отшибло этой орущей музыкой? Незнакомец усмехается и вновь осматривает Сынмина с головы до ног. Да, они уже выглядят, как из разных миров. У Сынмина волосы зачёсаны ободком, а где-то на дне небольшого рюкзачка, в пенале, лежат заколки и резинки. Белоснежным шарфом на половину скрывается кремовое пальто, а под ним широкие светлые джинсы. Взгляд возвращается на личико. Зародившееся в груди знакомое чувство тревоги заставляет напрячься. Этот спортивный парень выглядит, как недоброжелатель, который нападает на таких ангелочков, как Сынмин. Съёжившись, Ким скрещивает руки. — Мне повторить? — более настороженно спрашивает Ким. Ответа не следует сразу, вместо этого нахал чуть наклоняется к лицу и достаточно шумно втягивает воздух, прикрыв глаза. — От тебя вкусно пахнет. Словно пудра, — с улыбкой отмечает он, вгоняя Сынмина в краску. Весь нахохлившийся, заалевший, он упирается рукой в чужое плечо и всё также безуспешно толкает. — Ты. Головой ударился?! Отъебись уже и дай пройти! — Вроде неженка, а рот откроешь и передо мной будто уже гопник стоит, — посмеивается, сверкая заинтересованностью в глазах. Пыхтящий Сынмин выглядит забавно и мило, но занятия не ждут, так что он сам отодвигает его в сторону, чтобы пройти дальше. Возмущения летят в спину, но парень просто заходит в раздевалку, хлопая дверью. И что это было? Сынмин чувствует себя оскорблённым. Но ему не стоит сейчас забивать голову. Впереди полтора часа на изучение партии. Он должен окунуться именно в это. Всякие нахалы не стоят его внимания.

◇

      — Джеюн-а, домой идёшь, нет? — Хёнджин склоняется над пареньком, который скучающе перешагивает с ноги на ногу около входа. Занятия закончилось, все разошлись и в здании остался только старенький охранник. Хёнджин, как тренер, не может уйти, не убедившись в том, что его дети безопасно доберутся до дома. — Я брата жду, — надуто отвечает Ким. Явно такая задержка не была запланирована. Брат Джеюна – тот самый ангел, с которым Хёнджин столкнулся у входа. Тяжело не запомнить, когда взгляд автоматически натыкается на светлое пятнышко около любимого ученика. Обычно его можно увидеть издалека, но сегодня посчастливилось столкнуться и оказаться настолько близко, что у Хёнджина чуть голова закружилась. Запах пудры всё ещё стоял в носу. Хотелось бы вновь увидеть ту забавную мордашку. Кажется, это придаёт сил и какого-то воодушевления. — Когда он должен прийти? — сев на корточки, Хёнджин готовится к тому, что проведёт какое-то время, в ожидании этого опаздуна. — Полчаса назад. Палец застывает над кнопкой паузы в плейлисте. Ну да, занятие тогда и закончилось. Не хорошо как-то получается. Музыка отключается, вниманием овладевают далёкие звуки дороги. Разговорчивая компания проходит мимо. У Хёнджина чешутся пальцы. Не любит он так ждать, конечно. Время идёт, а нужного человека всё нет и нет. Мальчишка уже шмыгает и губу кусает, сдерживая слёзы. Даже разговор для разбавления атмосферы не помогает, Джеюн просто перестаёт отвечать, лишь угукая в ответ. У Хёнджина в груди давит от обиды за маленького. Тот выглядит как брошенный щенок. Ещё хуже эту ситуацию делает разряженный телефон и незнание номера наизусть. Рука гладит по голове, заставляя ту активно думать. Что бы им предпринять? — Ты знаешь где он может быть? — делает попытку, а на ответные кивки реагирует уже активнее. Хёнджин вскакивает на ноги. — Отлично! Пойдём. — Куда? — Джеюн поднимает стеклянные глазки. В складку между его бровей-домиков тут же упирается палец Хвана, уже спустившегося со ступеней. Разгладив морщинку, он улыбается широко, приободряя мелкого. — К брату твоему непутёвому! Мальчишка оживляется следом. Эта идея устраивает его на все сто. Он подпрыгивает на месте, утирает глаза, вновь шмыгнув, а потом хватает Хёнджина за руку и тянет. — Я был там один раз, но всё помню! — Да что ты. И где он обитает? Джеюн прыгает впереди, пока Хёнджин следует за ним. Волосы на макушке мальчика путаются ветром и он каждый раз их поправляет, ворча. — Он танцует! — звучит восторженно и громко. — Тут не далеко. Вон там, — пальчик указывает сквозь дом и Хёнджин понимающе мычит, не докапываясь. В том направлении он, кажется, помнит одну студию балета. Джеюн встаёт рядом с Хваном, пытаясь соответствовать его широким шагам. — Он очень много танцует, чтобы стать великим... бале... балерин... ба... балетчиком? — несдержанный смех привлекает к себе оскорблённый взгляд мальчишки. Небольшой кулак врезается в бок, заставив Хёнджина закряхтеть. — Эй, что за бой вне ринга? — в шутку делает замечание. Несмотря на разбавленную весельем атмосферу до этого, сейчас серьёзность рухнула на плечи, осадив. На лице младшего не видно улыбки и это, на самом деле, замечается частенько. Он серьёзно относится к занятиям, в отличие от других ребятишек и часто получает похвалу за усердие. Но и её он принимает со строгостью, не присущей детям десяти лет. — Ну и чего ты? — Не смейтесь над хёном и не называйте больше его непутёвым. Голос затихает слегка, но взгляд ужесточается. Удивительный ребёнок. — Защищаешь его? Кивок выходит чересчур активным. Прыгнув на пару ступенек вперёд, он с огоньком поворачивается на тренера. Они примерно на одном уровне и Джеюн придаёт себе, по его скромному мнению, взрослый вид. — Я ради этого и тренируюсь! Хёна обижают, поэтому я должен скорее стать сильным и защитить его, — слова сквозят уверенностью. После этого мальчишка продолжает путь со вздёрнутой головой. И как бы Хёнджин не умилялся этому, он цепляется за другое. — Обижают? — Ага, — на лице детей он ещё ни разу не видел такую угрюмость. Но причина занятий слишком знакома. Когда-то Хёнджин с такими же мыслями пошёл в клуб, только вот пока он выучился и вырос, у сестры уже появился ухажёр и помощь уже не была актуальна. Теперь он направляет свои знания в обучение других. Ну и редкие потасовки на вечеринках, когда его друзья вспоминают о том, что они все знают разные виды боёв. Кто-то занимался тхэквондо, кто-то самбо, кто-то боксом и далее, и далее. — Пришли. Голос Джеюна тихий, но слышимый. Весь коридор, на котором расположены залы пустует и маринуется в темноте, а мальчишка останавливается у двери в зал, где горит совсем тусклый свет в дальнем углу. — Хён! Сынмин оборачивается на звук и вздрагивает. Чёрт. Он совсем забыл. — Хён, лицо! — первым делом замечает Джеюн. Он обхватывает щёки брата и тянет вниз, заставляя того закряхтеть. На щеке красуется синяк и чуть содрана кожа. Фонарь с улицы освещает всё это дело, выдавая всё куда хуже, чем есть на самом деле, и заставляя младшего всхлипнуть. Он с силой удерживает слёзы. Это его хёну больно. — И что это за эмоция? — ворчит Сынмин, щёлкнув по носику. — Плакса. — Я не плакса! И вообще, это ты должен плакать, тебе же больно! — лепечет дрожащим голосом, всхлипнув вновь. Сынмин фыркает, закатив глаза. — Тот, кто это сделал ушёл отсюда с разбитым носом, думаю, ему больнее. — Всё же умеешь кулаками махать? — заговаривает Хван, пройдя в зал. О таких обидах говорил Джеюн? Не ожидая услышать ещё кого-то, Сынмин удивлённо хлопает глазами, но в голове составляется полная картина. Значит он и проводил младшего до сюда. Этот парень... — А, ты же тот, — вспоминает наконец. — Грубиян. — Я-то? — Хёнджин посмеивается, пока Джеюн переводит взгляд с одного на другого, не понимая, что между ними. Кажется, брат не особо рад тренеру. Грусть образовывается на лице младшего. Неужели он зря привёл сюда его? Неужели он ошибся в нём? — Ты хотя бы обработал? — спрашивает, когда Сынмин начинает быстро собираться. Джеюн пока присел на подоконник, зарывшись в свои ребяческие мысли. Он поступил плохо или хорошо? Брат же не ругается, значит хорошо? — К кому обращаюсь? А тот бегает и молчит, словно обиженный. Грациозность, с которой происходит эта беготня, конечно, приятна взору, но Хёнджин не любит, когда драки происходят между непрофессиональными людьми. Он хватает парня за руку, вынуждая остановиться. — Эй! Мешаешь, — дёрнувшаяся рука так и остаётся в чужом захвате. Сильный же. Венистая кисть крепко сжимает запястье и сложно не заметить большое количество содранной кожи на костяшках. Отчего-то сердце заходится. То ли в страхе, то ли в непонятном предвкушении. — Я вопрос задал, — и вновь их лица близко. Слишком. Алеющие щёки уже проклинаются. Жар к ним подступает излишне быстро. Но свою спесь он терять не намерен. — А я проигнорировал, дальше что? — с вызовом кидает ответ. — А дальше, ангелочек, мы обработаем твои побои, — он тянет за собой сопротивляющегося Сынмина. Джеюн напрягается, вскакивает с места и обдумывает план того, как будет атаковать тренера, если он причинит боль брату. — Джеюн-а, сбегай за водичкой. Я видел внизу кулер. Твоему брату нужно будет попить. — А? Х-хорошо. Мальчишка убегает на задание, а Хёнджин продолжает свой план. — Отпусти, кому говорю! Нахал! Придурок! — всеми способами Сынмин старается вырваться, но он уже достаточно слаб после тренировки. Движения оттачивались одно за другим, без перерывов, из-за чего теперь мелкая дрожь вместе с судорогами пробегается по всему телу. — Что ты задумал? — дрожь уже бежит не от напряжения. Сынмин действительно пугается силы чужого человека и собственной слабости. — Значит, ты балетом занимаешься, — тянет Хёнджин, чтобы перейти на другую тему, но он чувствует крупный вздрог, останавливающий прямо около подоконника. Обернувшись, видит испуганно-злой взгляд. Но больше беспокоит его стеклянность. Он сказал что-то не то? Ответ не заставляет себя ждать. — Да. И что? Тоже пидором собираешься назвать? — тонкие пальчики подлезают под чужую руку, создают немного пространства, но запястье высвободить так и не получается. Тоже? Хёнджин садится со вздохом. Какой сегодня интересный день. Сынмин теряет равновесие, его усаживают рядом и, перед тем, как отпустить, слегка настороженно взгляд обращается к нему. — Я правда собираюсь просто обработать тебе скулу. Не убегай, хорошо? — рука освобождается, а Сынмин удивляется, что при такой крепкой хватке ему даже не было больно. Он чувствовал только надёжность... За каждым действием потом следит, не уходя, как его и просили. Хёнджин достаёт какую-то баночку и мазь из своей сумки, упаковку пластырей и вату. — Ты что, аптечка ходячая? — Сынмин жмурится, когда прохладная вата касается царапины. — Я тренер, чьи детишки слишком часто ранятся, — с улыбкой говорит, осторожно вытирая размазанную и засохшую кровь. Невольно лёгкие вбирают больше воздуха, чем нужно было бы. — Ты тут точно танцевал, а не душился всё это время? — Чего? — От тебя всё ещё пахнет пудрой. — А ты воняешь потом, так что давай быстрее, — Сынмин отводит взгляд, уверенный, что его красные щёки опять выдают с поличным. Самому себе даже не хочется признаваться, что от парня исходит хвойный аромат, который далёк от названного вслух. Пухлые губы в улыбке чуть раскрывают зубы. Ему точно не поверили. В целом, Сынмин так и подумал тогда, что перед ним кто-то из тренеров. Он не так часто отводил Джеюна на занятия и совсем никогда не обращал внимания на других. — Почему ты привёл его сюда? — У него телефон сел, а у нас есть только номер миссис Ким. Джеюн сказал, что она занята и его должен забрать ты, — спокойно объясняет. Хорошо, что её не стали тревожить. Узнай она, что старший опять задержался в зале, так ещё и про брата забыл – непоздоровилось бы. Стоит раствору начать щипать, Сынмин мычит тихонько, призывая Хёнджина подуть на ранку. Потом берётся за мазь, нанося её тонким слоем. Мысли об аккуратности чужих пальцев отгоняются. Почему с ним так нежны? Хёнджин выглядит совсем не так. Жёсткий, холодный, заносчивый и хитрый – такое впечатление он о себе создал, в миг разбив его обыкновенными прикосновениями сейчас. — Ты из-за этого не смог вовремя прийти? — спрашивает, потянувшись за пластырями. — Можно и так сказать, — шепчет, признав вину. Хотя небольшая драка, что здесь завязалась является лишь частью проблемы. После неё мысли заполнили голову, затмевая реальность и окружение. Жаль, что он далеко не тот хороший старший брат, которого истинно заслуживает Джеюн. — Лучше бы причина была другой, — тихо произносит Хван, пока его палец скользит по пластырю. Сынмин только глаза расширить успевает, не до конца поняв, что сказал тренер, как тот уже убирает руки. — Ну вот и всё. Хёнджин выглядит довольным, широко улыбаясь. На это смотреть невозможно. В груди что-то трепетать начинает. Неужели паразиты какие-то завелись? – думается Сынмину, когда он в лёгкой панике отворачивается. Какой ужас. Он сидит в студии с тренером по боксу, который больше напоминает бандита и тот взгляда не отрывает, в отличие от беспокойного Кима. Джеюн вовремя возвращается, протягивая стаканчик брату. Остаётся только поблагодарить его и отпить немного. И вправду в горле оказалась сухость, не замеченная во время тренировки. Сынмин с удивлением посмотрел в сторону Хёнджина, который собрал с пола брошенные вещи. Надел свою куртку и завязал Джеюну шарф, а после стянул пальто с вешалки и на Сынмина устремилось две пары глаз. — Пойдём домой уже! — канючит младший Ким. — Иди вперёд, сейчас спустимся, — Хёнджин треплет того по голове и, получив слабый захват руки, сдаётся своему же ученику, хлопая того по плечу. Приходится отгонять тепло, возникшее от наблюдения за этой картиной. Сынмин прокашливается, забирая джинсы со стула. Поэтому он и выбрал самые широкие, что у него были. Не все налезут на тренировочные легинсы. На вопросительный взгляд, бросает негромко: "Раздевалки в это время закрыты". В ответ получает такое же: "А-а". Для него странно, что тренер остаётся рядом, хотя мог уже давно уйти. Более того, он смирно ждёт, пока Сынмин натянет на себя тёплые вещи. Стоит с пальто и шарфом в руках, наблюдая. Пальто в итоге помогает надеть, а шарф всё же доверяет хозяину, чтобы он завязал, как умеет и как будет удобно. Они молчат. Кажется, что оба не понимают происходящего. Просто... наслаждаются? От Хвана исходит надёжность и покой. Сынмин ценит это. Его всегда к такому тянуло. Но он не забывает о том, что представители спорта и в основном мужского пола не одобряют танцы. Тем более балет. Быть может и этот поджидает момента, когда сможет задеть, ударить или сделать что-то ужаснее. Сынмин вздрагивает, когда Хёнджин рядом оказывается. Руки замирают на шарфе, прекращая поправлять его. Неужели? Это оно? — Ты не пидор. — Что? — с уст срывается поражённый тон. — Я всё думал о той фразе про "тоже", — поправив шарф сзади, где Сынмин проглядел место. Их глаза встречаются в зеркале. От разницы в размерах мурашки по коже танцора бегут. Вроде примерно одного роста, но тренер всё же крупнее. В горле опять пересохло. Хёнджин отходит на шаг и суёт руки в карманы. — Если кто-то и говорит тебе такое, то пидором является сам. Сто процентов завидуют, потому что ты приятно выглядишь и вкусно пахнешь, — хмурый вид сменяется вновь улыбкой и глазами-щёлочками. — И я не "тоже". Наоборот, с удовольствием посмотрел бы, как ты танцуешь. У Сынмина, кажется, мир только что разрушился.

◇

      Не думалось, что он когда-то подпишет себе приговор на постоянные встречи с Хёнджином. На самом деле Сынмин теперь просто чаще забирает брата с занятий, возвращаясь со студии, а потом ждёт его по полчаса, пока мелкий наговорится с друзьями и пойдёт, наконец, переодеваться. Ожидание не такое уж тяжёлое, конечно. Тренер, прощающийся со своими учениками немедленно замечает знакомое личико и подбирается ближе, утягивая в повседневный разговор. — Я должен поставить собственный танец, — будто бы в прострации произносит Сынмин, обессиленно облокотившись на стену. — Разве выступления не совпадают? Экзамен и спектакль в один день – это жёстко. И как он только помнит всё, что ему рассказывают? Казалось бы, о выступлении в спектакле с коллективом из студии, Сынмин говорил уже давно. Наверное прошло около месяца. Как минимум, с тех пор намного похолодало. А он точно запомнил, в какой день планировалось мероприятие. За душу трогает. Но тяжело отразить ощущаемое в груди тепло на лице. Выходит только тоска. — Меня исключили, — шепчет, словно стыдясь этого, но голову не опускает. Наоборот, стеклянный взгляд направлен на стену, где перечисляются турниры и их результаты. Кажется, у Джеюна тоже скоро соревнования. — На каких основаниях? — искренне возмущается Хёнджин, уложив руки на бока. Так он похож на дамочку, которая вот-вот закатит скандал. Эта картина и мысль рождают слабую усмешку. Сынмин чуть сгибается, теперь глядя в пол. Основания... — Жёсткие движения, — выставляет руку, чтобы загибать пальцы. Один. — Мало опыта для этой партии. — два. — По весу не прошёл, — три. — Драка, — четыре. — Ну и меня просто там недолюбливают, походу. Пять. — Ну и пошли они, значит, на- — До свидания, тренер! — возникает один из учеников и Хван тут же реагирует, прощаясь в ответ. Провожая малыша взглядом, Сынмин выпрямляется. Когда там уже выйдет Джеюн? Скорее бы вернуться домой и проплакать всю ночь, проснувшись потом опухшим и ненавидящим весь этот белый свет. В первую очередь себя. У него была уйма времени отработать партию, и он этим занимался везде. На переменах в универе, дома, в студии до самого закрытия. Но этого было не достаточно. Движения деревянные, шпагат не полный, пальцы адски болят после пуант. Ещё и сбросить пару лишних килограмм не удалось. Для этой партии специально и нужен хрупкий мальчишка, но это, судя по всему, далеко не о Сынмине, который ещё и в драку влез, при этом получив "трофей". Ужасно, Ким Сынмин. Разве к этому ты стремился всю жизнь? — Оно и к лучшему, — заключает вдруг Хёнджин. Он поворачивает паренька к себе лицом и пальцем скользит по скуле, на которой раньше была ссадина. Сейчас там едва заметный шрамик. У ударившего было достаточно острое кольцо. Против правил, но кто о них говорит, когда речь о спонтанной драке на почве зависти? Хёнджин, если честно, даже гордится Сынмином, который не стал терпеть такое отношение к себе и врезал кулаком в ответ. Такой хрупкий, но такой сильный. — Что ты имеешь в виду? Почему к лучшему? — Выбирать не придётся. Экзамен ведь важнее для твоего будущего, — улыбается, чтобы приободрить. Но Сынмин лишь строит бровки домиком и шмыгает, отвернувшись. Это правда. Занятия в студии – хобби, набор опыта и связей. Но без диплома и оконченного образования никуда его не возьмут, какие бы навыки ни были. Ему пришлось бы отказаться от роли в спектакле, чтобы успеть на экзамен, который, как на зло, поставили в тот же день. Даже время почти одно. — Обидно всё равно, — шепчет, после закусив дрожащую губу. Чувствует себя ребёнком. Особенно, когда на голову ложится ладонь и начинает гладить по росту волос. Ободок – сегодня пушистый белый, в тон шарфу – снимается чужими пальцами, и чёлка падает на глаза. Даже не возмутиться, потому что Хёнджин сразу же притягивает к себе. Уткнувшись в чужую грудь, а на голове так и ощущая эти нежные поглаживания, Сынмин совсем раскисает. — Дураки они, конечно. Им же хуже, зато тебе лучше. Успеешь ещё по спектаклям побегать, а такой коллектив, как там, бросать нужно. Крысы какие-то, — везёт, что в зале никого больше не осталось, кроме них и копуши Джеюна, вечно долго собирающегося. Сынмин всхлипывает в первый раз и в руках чужую футболку сжимает. Хёнджин говорит обо всём и ни о чём, чтобы убедить парня в том, что всё к лучшему. Ценно. Сразу видно, какой из него тренер. Он в меру жёсткий и строгий, но от него всегда надёжностью веет. Он всегда поддержит и никогда не станет ругать без причины и без дальнейших указаний, чтобы помочь в исправлении. Хёнджин такой... — Хороший, — вырывается. По-детски. Но Сынмин не может подобрать других слов. Все внутри копошатся, вихрятся в буре, которую создаёт общество Хвана. Но буря эта полна спокойствия. Она не ранит, не мучает. Просто есть. — М? Ты что-то сказал? Вместо ответа, Сынмин головой машет, размазывая слёзы по футболке. Но голову не отрывает, даже сильнее вжимается. Сейчас он слаб. И ему нравится чувствовать себя таким в надёжных и крепких руках.

◇

      Детишки пробегают мимо, радостные, что занятие закончилось и у них впереди свободный вечер. Дверь поддерживается Сынмином, который дожидаться пока все выйдут, а только потом заходит сам. В зале ещё есть ученики, шумно обсуждающие какую-то игру. Родители стараются их скорее одеть и увезти, но те не слушаются. На секунду в голове проносится благодарность всему сущему, что Джеюн спокойный малый. — Хён, я здесь! — мальчишка ещё на ринге, машет ручкой в перчатке, опираясь на один из канатов ограждения. Он зовёт старшего ближе к себе и в срочном порядке, что Сынмину приходится быстро отыскать бахилы и натянуть их уже на ходу. Подбежав к рингу, Джеюн указывает на лежащее тело позади себя и победно улыбается. — Я уложил его на раз-два, хён! Ты бы видел! Хёнджин поворачивается, услышав этот активный монолог. Глаза встречаются с беспокойством в чужих. — Ты в порядке? — в голосе почти удаётся скрыть взволнованность. Но у Хёнджина уже улыбка тянется, он кивает, продолжая лежать звёздочкой. — Утомился немного, вот и прилёг, — объясняет, вызывая возмущённый возглас Джеюна. — Нет, это я вас так! Вы же сами сказали, тренер! — Да-да, — он садится, наклоняясь к ученику и специально слышно для Сынмина говорит: — Дай мне побыть крутым в глазах твоего брата. Лицо мальчишки нужно видеть, но Сынмин отворачивается, натянув шарф повыше, чтобы не выдать своего смеха и румянца заодно. Противоречивые чувства. — И вообще, беги уже переодеваться. Занятие окончено, — на резкий выпад со стороны младшего, в протест указу, Хёнджин подпинывает его ближе к краю, не жалея. Джеюну приходится убежать в раздевалку, оставляя двоих взрослых наедине. Хёнджин садится у канатов и укладывает голову на сложенные руки на одном из них. В глазах ещё плещется игривость, но усталость преобладает. — Дети так вымотали? — Ага. Бешеные сегодня, — голова роняется лбом на кулаки. У него сил нет даже подняться. А ведь ему бы тоже в раздевалку направиться и принять душ после целого дня рабочего. Кажется, он так и останется на ринге, завалившись без сил, когда уйдут последние ученики. Пудра заползает в лёгкие. На голове чувствуются пальчики. Они словно вырисовывают что-то, сначала двигаются вразнобой, а потом и одновременно. Некий массажик, пусть они и не сильно давят. Тихий стон срывается с губ мычанием. А стоит приподнять голову, как рука отдёргивается. Сынмин смотрит на неё, лишь раз застенчиво переведя глаза, а потом вернув. — Ну и чего прекратил? — надувается Хёнджин. Чувствует он себя уже забалдевшим. Смешно, конечно, что только от такого невинного и слабого действия. Но, если честно, то его просто в такой балдёж ведёт от Сынмина. Что бы этот парень ни сделал. А делает он всё грациозно, изящно и очаровательно. Манит до одури. Иногда и самому хочется прикоснуться, сжать, добиться какого-нибудь стона ангельским голоском, сделать его открыто нуждающимся, хотя и в этой застенчивости есть своя прелесть. Хёнджин смотрит и очаровывается лишь сильнее. — Это... ничего, — он зарывается в шарф, прячется. — Просто, — глазки-то бегают. Невозможно глядеть без улыбки. — Джеюн сказал, что хочет причёску, как у тебя. — Оу, — неожиданно. — И ты решил потрогать мою голову, чтобы понять разрешать или нет? — Нет же, — закатив глаза, Сынмин отходит от ринга. Кажется, что иначе Хёнджина оттуда не достать. И эта мысль подтверждается, когда рядом раздаётся чужой шаг. — Тогда зачем? — точно приставучий пёс, он крутится около Сынмина, едва ли не прыгая на месте. — Зачем? — Да просто так! Всё, отстань, — приходится упереться в грудь, чтобы удержать Хвана на расстоянии, но это становится причиной усиления жара на щеках. Мышцы под ладонью напрягаются. Вновь хватка на запястье не даёт убрать руку. Мир замер и стало ужасно тихо. Можно даже пульс другого человека услышать, а Сынмину удаётся прочувствовать. Биение сердца. Почему оно такое... быстрое? Своё под него подстраивается, пока глаза практически пожирают друг друга. На устах Хёнджина слабая улыбка, пока он молча сжимает запястье. От таких действий всё в горле пересохло и не только, Сынмин губы облизывает быстро, закусив нижнюю после. Мгновение на то, чтобы чужие глаза спустились к ним. А потом отвелись в сторону и рука высвободилась из хватки, так и замерев в воздухе. Джеюн выскакивает из раздевалки, по пути натягивая куртку. — Я готов! Ты поговорил с тренером? — спрашивает он у брата, но тот пока отходит от произошедшего и, поняв это, Хёнджин обращается к ученику с уточняющим вопросом. Тот рассказывает, что хочет быть похожим на него, поэтому и желает сбрить все волосы. Пока они обсуждают волосы, Сынмин смотрит на руку и осознаёт. В такой тишине они не просто так взглянули на губы друг друга, не так ли? Отчего-то между ними будто бы притяжение какое-то создаётся и противиться ему нет никаких сил. Точнее, не хочется вовсе. Хочется поставить на чашу весов аргумент, что это обыкновенное помутнение или внешняя привлекательность, которая тянет к себе все взгляды. Но даётся тяжелее осознание, что первым к губам опустился именно он. А потом... В воспоминаниях остро зафиксировался плотоядный взгляд Хёнджина. Мурашки от него изнутри бегать начинают. Что же это такое? Опять какие-то паразиты в груди трепет создают. — Хён! — А? Что такое? — вырывается из мыслей, наконец обращая внимание на младшего. — Я хочу, чтобы меня подстриг тренер Хван, — для убедительности Джеюн хватается за штанину и пытается состроить серьёзное лицо. — Ты не можешь просто выразить хотелку. У тренера есть своя жизнь и он не будет тратить её на такое. — Буду. — Будет, — маленькая ладошка направляется на старшего, а брови поднимаются в знаке: "ну вот видишь". — И всё же... Я могу сам- — Нет! Капризный ребёнок. Сынмин глубоко вздыхает, даже не представляя, как это организовать. Машинка есть дома, но тогда получается, что Хёнджина нужно... пригласить к себе? Чёрт. Опять сердце бушует. Приходится прокашляться, а руки спрятать в карманах пальто. Он очень надеется, что щёки прекратят его выдавать. Но вся уверенность рушится, когда он вновь встречается глазами с Хёнджином. И как он так попал? Что за сети?

◇

      — Прости, что так внезапно, — к счастью, атмосфера далеко не неловкая, как того ожидал Сынмин. Машинка проезжается по голове, сбривая лишнюю длину. Джеюн восторженно пищит, дёргает ногами, но от мультика не отрывается. Иногда вертится, получая стальную хватку, фиксирующую на месте. Рука у тренера действительно тяжёлая. Мальчишка восхищён и мечтает стать полностью таким же. Сильным, влиятельным, устрашающим и красивым. Тогда он точно сможет защитить брата! Машинка отключается на минутку, Хёнджин стряхивает с насадки отстриженное и тянет мягкую улыбку. — Ничего, мне же не сложно, — заверяет. Сынмин наблюдает за ними, создавая мнимый вид контроля процесса. Одно колено подтянуто к груди, пока вторая нога вытянута и носочек качается в такт музыке из мультфильма. Он совсем близок к ноге Хёнджина, который полностью сосредоточен на причёске. Видеть его таким серьёзным – будоражит. Открытое разглядывание почти превращается в лапанье глазами. Но раз никто не против, то и признаваться в этом нет смысла. Глаза бессовестно скользят по открытым рукам, по мышцам, что перекатываются под кожей, по выпирающим венам. Хёнджин вообще весь такой... венистый. Никогда ещё Сынмин не ловил себя на желании коснуться их, надавить, ощутить. — Хён, ты красный, — с беспокойством замечает Джеюн, обращая на упомянутого ненужное внимание. — Всё в порядке? — спрашивает Хёнджин, выглядя не так обеспокоенно, как ребёнок. У него хитринки в глазах прыгают, улыбка сдерживается и зрачки расширяются. Ну точно хищник. — Да, — Сынмин поворачивается к телевизору, уткнувшись щекой в колено. Может так будет менее заметно. Он никогда так не краснел! Может у него болезнь какая-то? Или аллергия на Хёнджина. Такое началось ведь именно с его появлением. Лба касается прохладная ладонь, резко контрастирующая с жаром Сынмина. Он дёргается невольно. — Ты горячий. Температура? — Хёнджин тянет руку обратно, чтобы почувствовать получше, но она отталкивается в сторону. Сынмин встаёт с места, отходит. — Просто жарко стало, нечего меня сразу лапать, — самому не смешно? — Заканчивайте уже, я хочу отдохнуть. Ему нужно проветриться. В обществе Хвана он словно в жар весь опускается и тает. Уходя на балкон, он улавливает совсем тихий смешок. Раздражает. Почему только на него оказывается такое влияние? А Хёнджину хоть бы хны. Он... Ха. Возможно, Сынмин его просто совершенно не интересует. Действительно, Хван же выглядит, как обольститель женских сердец. Или, как это ещё можно назвать, – стопроцентный натурал. Такие у Кима под окном и шастают, свистя и кидая едкие комментарии вслед. Тяжёлый выдох, паром растворяется в воздухе. Холод потихоньку обволакивает и щипает, заползая под домашнюю одежду. Сынмин склоняется чуть, чтобы уложить голову на сложенные руки. Рядом лежит пепельница матери с потушенными и недокуренными сигаретами. Валяется пачка и коробок спичек. Зажигалки, по её мнению, опасны. Вспоминая, как близко к его лицу однажды был огонёк, Сынмин соглашается. Тогда, кажется, он ударил одного из них, обматерив и послав в далёкое эротическое. Шиён, глава этой кучки, запомнил всё. Наверняка однажды вновь подкараулят и в этот раз Сынмин так просто не отделается. Пидор – самое частое, что он слышал от них, но, вероятно, самое безобидное. Потому что правда. Но от этого не менее тяжело. Понять, что у тебя встаёт на парней – было ударом. Он долго и упорно открещивался от этого звания, обижался, когда его ещё безобидно называли заднеприводным, просто потому что ходит на балет. А потом он попробовал встречаться с одноклассницей, которой нравился сам. И к чему это привело? К тому, что с ней не чувствовался комфорт, касания не вызывали бабочек и мурашек, а когда дело дошло до поцелуя, то он не смог дать ничего, кроме короткого чмока. Уже потом понял, что женское тело, поведение, голос и прочее, попросту не вызывало эмоций. И дело было не в той девушке. Она была прекрасна. Сынмин до сих пор подписан на неё, восхищается её очаровательностью и красотой. Но не больше. Просто пришлось признаться, что ему нравятся сугубо мужские касания, хрипотца в низких голосах, твёрдость мышц, крепкие хватки и некая доминантность. Ему нравятся мужчины. В этот момент он уже был на втором году обучения в университете. И тогда он влюбился в одного из танцоров со старшего курса. Тогда он получил первую серьёзную угрозу, попавшись в лапы шайки Шиёна. Он понял, что стал очевиднее. И уже не так яро отнекивался от оскорблений. Но до сегодняшнего дня ему удавалось убегать и как-то избегать участи, которую ему всё обещали. Надеется, что так будет и дальше. Просто ему не стоит проваливаться в обуревающие чувства. Хёнджин в его вкусе, но он просто тренер его брата. Возможно, у них получится стать друзьями. Но не более. — О чём ты так задумался? — внезапно звучит рядом, заставляя дёрнуться и подскочить на месте. Он опять близко. Глаза бегают по лицу с застывшим на нём вопросом. Сынмин прокашливается, отодвигаясь. — Вы уже закончили? — никому не стоит знать, что творится в его голове. — Не игнорируй меня, иначе я не скажу, что мы натворили. — Вы что-то натворили?! — пугается. Вот так и уходи, мама, на ночные смены. Поднятая бровь и взгляд в упор дают понять, что Хван серьёзен. — И чего ты вечно докапываешься до меня, — бубнит под нос. — О выступлении думал. Вот и всё. — Звучит, как правда, — усмехается. — Потому что это правда! — Ладно. Ну вот и всё. Сынмин надеется, что теперь его оставят наедине с мыслями. Опять. Но Хёнджин обнимает за плечи одной рукой и к себе жмёт парня. Дыхание спёрло, кажется. — С ума сошёл так долго на улице стоять? Дрожишь уже весь. Не от холода! Сынмин глаза прикрывает. Где его самообладание? Кажется, что оно трескается и разбивается к чёрту, когда горячее дыхание опаляет ухо. — Пойдём внутрь, тебя нужно отогреть, — и большая ладонь пару раз пробегается по длине плеча, растирая то. Сынмин поворачивает голову, ведомый моментом. Их носы почти сталкиваются, а подайся кто-то вперёд, коснулись бы и губы. Нет, нельзя думать об этом. Его сердце уже грозится разорвать грудную клетку. — Я же просил перестать меня лапать, — недовольно произносит Ким, слабо толкая от себя Хёнджина. Но тот руку хватает. Снова так, что голову потерять хочется. Не слушается совсем. Лишь наклоняет голову, глядя сначала в глаза, а после к губам опустившись. Не более, чем на милисекунду, но этого достаточно, чтобы земля из-под ног начала уходить. — Заставь прекратить. Можешь шипы отрастить, но не факт, что меня это остановит, — и подмигивает, нахал! Закусив губу, Сынмин выглядит озадаченным, поэтому Хёнджин смеётся, разбавляя атмосферу. — Не грузись так. У тебя и так вечно мыслей много, — палец упирается в складку между бровей, массирует, разглаживая. — Там Джеюн хочет похвастаться новой причёской. Пойдём. Сынмин правда устал думать. Устал беспокоиться. Устал. Но рядом с Хёнджином почему-то всё сразу легче становится. И словно забот никаких. Может потому что он сам, как дурачок беззаботный выглядит. Всегда расслабленный и юморной. Кажется, что он свободен от волнений. Неужели успел к своим годам постичь дзен, как это любят говорить? Хотелось бы так же, но у Сынмина есть цели, которые без упорства и беспокойств не достичь. И кстати о годах... — А тебе сколько лет? Хёнджин замирает около двери в комнату, но руку Сынмина не отпускает. А когда поворачивается с улыбочкой, то Ким жалеет, что задал этот вопрос. Возможно, лучше бы ему не знать. — Разве это так важно? — Звучишь, как маньяк, — ладошка прижимается ко рту, пока вторая рука тянется на себя, но Хёнджин удерживает её. — Педофил. — Эй! — улыбка мигом стирается с лица. — Скажи сколько тебе! — всё же настаивает Сынмин, чуть наклоняясь и почти ложась на руку Хвана. А вот отпустил бы он запястье и не было бы такого. Сам виноват, будет терпеть тяжесть парня, значит. — А сколько дашь? Один раз точно, а дальше посмотрим... Сынмин корит себя за эти мысли. И почему-то раздражается. — Сорок. — Да ну! Я не выгляжу таким старым, ты врёшь, — Хёнджин даже отшатывается с шоком на лице. Хочется продолжить этот театр, но становится действительно холодно, так что секрет придётся раскрыть. — Двадцать восемь мне, ясно? Что ж. Неожиданно. Сынмин не скажет ему, что думал о меньшем возрасте. Поражённо вздохнув, он не уберёт руку ото рта, продолжая ломать комедию. — Ну чего? — кажется, Хёнджин потерял силы. — Дядька. — Чт. Какой я тебе дядька! — возмущается, пока Сынмин хихикает и прошмыгивает мимо, возвращаясь в гостиную. Хёнджин тут же за ним бросается и слышит писк, когда хватает паренька за талию. Он умудряется удерживать его одной рукой, второй щекоча бок. Сам смешки пускает, ведь пушистые волосы скользят по шее, когда к нему прижимаются в процессе. Джеюн даже не думает к ним присоединяться, будучи занятым своим мультфильмом и попкорном. Брат заливисто смеётся, а значит ему ничего не угрожает. Пусть веселятся.

◇

      Экзамен наступает слишком быстро. Сынмин даже понять это не успевает, но вот уже стоит в гримёрке с кистью в руке и наносит себе макияж для большего эффекта. С него уже свисает тонкая кофточка, похожая на пушистую сеть, под которой торс обтягивает чёрный топ. Волосы зачёсываются привычным ободком так, чтобы ни одна прядка не вываливалась, как это бывает обычно. Это важно для выступления, пусть и мало кто поймёт или обратит внимание. Последние штрихи и можно спешить к сцене! — Ты будешь выступать в этом?  — его ловят одногруппники у выхода из гримёрки. Ещё раз оглядев себя, Ким отмечает, что ничего не забыл. Но лица напротив кривятся в непонимании. — Пуанты со спортивками? — Я сначала подумал, что это длинная юбка, — включается второй. Ну да, широковаты штаны. Но Сынмину такие нравятся. И он немного устал от обтягивающих вещей. — Какая вам разница? — Да никакая. Просто радуемся, что твоё выступление одно из последних, когда мало кому будет до него дела. Опозорил бы нашу миссис Пак. Сынмин скрещивает руки, ставит одну ногу на пальцы и, покачивая коленом, усмехается. Его совершенно не заботят эти красотки группы. Такие везде есть и мало где они стоят чего-то. Вот кто, скорее уж, опозорит бедную женщину. — Миссис Пак видела предварительную запись и уже похвалила меня, так что можете не волноваться. Фырки Сынмин оставил позади, когда грациозно прошёл мимо этой кучки. Хорошая оценка у него в кармане – он это знает, но руки трясутся и, как бы уверен он не был, для него важна оценка совершенно другого человека. Своё выступление он бы хотел подарить ему. Языком тела хочется донести то, что многим бывает тяжело произнести вслух. И Сынмин не исключение. Его посещает страх оплошать именно перед Хёнджином. Он так поддерживал всё это время, даже наставлял немного. Всегда участливо смотрел на короткие тренировочные связки, которые Сынмин ему показывал время от времени. Но это всё было не то, не сформировано, не закреплено. Сегодня. Сейчас. На этой сцене Сынмин совершит огромный шаг. На какой путь он его поведёт? Не знает. Но предвкушает. Взгляд опущен, пока он идёт до середины сцены. Выступление уже началось. Привычная балету классика начинает втекать в зал из колонок. Лёгкая, плавная. Такие и движения. Тихие, плывущие. Сынмин делает мелкие шаги, стоя на коробке пуант, а после широким движением скользит в сторону и тут же приступает к фуэте. Но падает на ступни. Руки опускаются под возглас зрителей, что не ожидали ошибки танцора. На губах возникает усмешка, а взгляд бросается в зал. Ошибка? Ха. Вот и момент для перевоплощения. Осуждённые ранее штаны, срываются. Он становится более открытым, на бёдрах натянуты шорты, совершенно не сковывающие движения. Музыка перерастает в аллегро, становится громче, живее. Тоненькое тельце вновь движется по сцене, уже подняв голову. В такт появившимся заскокам в мелодии, Сынмин падает на ступни полностью, а после встаёт на коробку. Ступни, коробка, ступни, коробка, ступни... Прыжок и шпагат в нём, вызвавший восторг у наблюдающих. Но не успевают они по-ликовать, как вновь мелодия становится плавной, в ход идут жалостливые скрипки, словно резкое выгорание и усталость одолевает. Сынмин обнимает себя, стоя на коробке. Он похож на фонарь. Стоит на пустынной улице. Такой одинокий, шатающийся и хрупкий. Его движения полны отчаяния. Без него ведь нигде нельзя. Всегда нужно отдавать всего себя, показывая жажду. Он правда желает. Он тянется, бежит, скулит, но сражается. Он крутится, теряя голову. Теряя себя. Теряя всё. Сынмин падает. В мелодию пробиваются басы. Словно пульс. Ровный, пока ленивый. Эта часть для него важнее всего. Свет сосредоточен на нём со всех прожекторов. Сжавшись на полу, он закрывается руками. Закрывается ото всех. Но басы ускоряются. Кому-то они напомнят пульс, а Сынмин будет их ассоциировать с ударами. Словно подбадривающий хлопок от друга. Словно разряд дефибрилятора. Словно первый хлопок после выступления. Словно удар о боксёрскую грушу. Он поднимает голову, рукой счёсывает ободок. Волосы тут же падают на глаза. Казалось бы, будут только мешать. Но нет. Он просто видит теперь чуть иначе. Он раскрывается. Музыка вдруг меняется. Это классика, но с добавлением битов. Более резкая, более современная. Его взгляд мигом находит Хёнджина. Тот наблюдает с упоением, скрестив руки и закусив губу. Он всегда внимателен. И сейчас следит за каждым движением, впившись в Сынмина взглядом. Колени раставляются, он в пояснице под бит прогибается, делает шаг, переворачивается, скользит вытянутыми ножками по полу и вновь на колени встаёт. Мурашки по коже, ведь Хёнджин вдруг усмехается. Даже на таком расстоянии заметна тьма в глазах. У него наверняка вновь расширились зрачки, но хищника сейчас изображает именно Сынмин. Руки перешагивают друг через друга по-кошачьи. А потом он вскакивает на ноги, грациозно выпрямляясь. Волосы зачёсывает и на пуанты вновь встаёт. Балет продолжается.

◇

      — Это было невероятно, — хриплость в чужом голосе пускает мурашки изнутри. Прижимая к себе фигурку, что пару минут назад так изящно плавала по сцене, Хёнджин едва сдерживается. Он достаточно крепко вцепился в оголённую тонкую талию и с трудом останавливает себя, чтобы не спустить руки к этим коротким шортам. Сынмин обнимает его за шею. Он вытянут, как струнка, стоя на пуантах, но тело расслаблено. Точно пластилин. Делай с ним, что хочешь, он всему поддастся. — Тебе понравилось? — губы касаются шеи, якобы случайно. — Издеваешься. Я в восторге, — горячо шепчет в губы, стоит Сынмину поднять голову. Они вновь так близко. И теперь тяжело отговаривать себя от надуманных мыслей. Может не зря были все взгляды, не зря были все касания и проведённые вместе часы. Объятия превратились в это, а слова полны восхищения и жара. Тела накалились, казалось бы, до предела. Сынмин плывёт. Он сжимает кольцо из своих рук, чувствует давление на поясницу и как их грудные клетки почти в единое нечто превращаются. Кажется, что сердца вот-вот коснутся друг друга. — Тогда, я хочу награду, — взгляд уже бесстыдно замер на губах. Смелость поглощает с головой. — Поцелуй м- Не успевает договорить. Хёнджин губ касается страстно, передавая то, что чувствует. На тех блеск чувствуется со вкусом персика, но это становится мимолётным бонусом, не задерживающимся надолго. Язык скользит меж губ, зубов касается, просясь внутрь. И Сынмин раскрывает ротик, пуская Хёнджина с новым напором. Хван жаден до стонов, сжимает напряжённые после танца мышцы, всё же опустив руки, но на бёдра. В следующую секунду Ким пищит тихонько, будучи внезапно поднятым на руки. Он обхватывает талию ногами, доверяя сильным рукам. — Твои бёдра дрожат, — отмечает, вдруг прижав к стене. Сынмин откидывает голову, чувствуя губы на шее. — Если не заметил, то я весь дрожу, — вышёптывает, уходя под конец в скулёж. Хёнджина не остановить даже, руки скользят по коротким волоскам, без шанса зарыться, сжать и оттянуть за них. На тонкой коже уже расцветают красноватые бутончики. Сынмин дурманит. Запах пудры сегодня особенно яркий, манящий. Возможно, потому что впервые они настолько близки, что сливаются в одну массу. — Боже, Хёнджин...— из груди вырывается протяжный стон, когда Сынмин чуть соскальзывает, а Хван его сильнее вжимает в стену. Через тонкую ткань шорт, он чувствует жёсткие джинсы и очевидную твёрдость. Бёдрами сжимает бока, выгибаясь в пояснице. — Ты съесть меня хочешь? — усмехается, становясь сплошным оголённым нервом. У него кожа и так чувствительная, а после того, как каждый сантиметр был облюбован, касания становятся ощутимее. — Просто хочу, — отвечает с жаром. Подбрасывает чуть, чтобы удобнее перехватить и толкнуться с намёком на большее. Хёнджин жаден. Он хочет Сынмина всего и без остатка. Хочет до одури. Но для того это всё в новинку. Он уже готов сознание потерять от переизбытка чувств. Мелкая дрожь не прекращается, дыхание тяжёлое, а щёки заалевшие. — Я... — Знаю, — нежный поцелуй оставляется в уголке губ. Успокаивает. — Я и так уже поспешил, — улыбаясь, он отпускает парня на ноги, но продолжает держать за талию. Мягкие поцелуи продолжаются, пока руки ласкают оголённую кожу. Сынмин сжимает плечи, подаваясь навстречу касаниям. — И это был мой первый поцелуй, — зачем-то говорит и его губы вновь захватывают чужие. Мнут, лижут, а он старается подстроиться, отвечая, но это не обязательно, ведь Хёнджин идеально берёт ведущую роль на себя. — А теперь второй, — хрипит старший оторвавшись и вновь тянется. Для красоты картины нужна троица, но пальчики ложатся на губы раньше. Сынмин застенчиво опускает голову, сражаясь с накатывающим смущением. Страсть постепенно отступает. Заряд после выступления теряет свою силу. Тело слабеет совсем, после всех переживаний и действий. — Устал? Вместо слов кивает. Его тут же окутывают с чувством, сжав и приподняв, чтобы чуть расслабить. Носом он утыкается в шею. От того всё также пахнет хвоей, немного древесиной. Это сочетание дарит ассоциацию с теплом. Сынмин трётся слепо о Хёнджина, уютно зарываясь в объятия. И больше никаких слов им не надо. Только бережные касания и лёгкие поцелуи, без какого-либо продолжения.

◇

      Подступающий мороз уже вырисовывает узоры на окне. В уголках можно заметить различные фигуры, силуэты и очертания чего-то знакомого. Сынмин не вдаётся в подробности. Он отходит от окна, следует на кухню и помогает Хёнджину, забирая у него кружки с горячим шоколадом. Оставляет на него мисочку с попкорном. И тарелку с фруктами. — Вроде зима, а ты хочешь посмотреть фильм про байкеров, — усмехается Ким. Оправдания, летящие вслед, он даже не слушает. И сам не против ведь. Просто вредным хочется побыть. Он наклоняется, чтобы поставить кружки на журнальный столик и чувствует прижимающееся тело сзади. Хёнджин освобождается от тарелок, немедленно перенося руки на тонкую талию. Наконец-то. Пусть он и мог раньше касаться так парня, вырывая из него кряхтения и смущения, но всё же сейчас это ощущается законнее. Потому что парень его. И талия эта тоже теперь во владении этих самых рук, которые каждый раз чесались от того, как хотелось взяться, погладить изгиб, сжать и просто обнять. Сынмин в тех балетных обтягивающих футболочках и маечках – нереальное зрелище. Но в широких кофточках, которые скрывают фигуру, он выглядит более интригующе. Потому что только Хёнджин тогда сможет подлезть под ткань и скрытно пощупать нежную кожу. Он без ума от этой привилегии. — Не холодно тебе? — пальцы по бедру голому пробегаются. Наравне с широкими кофточками, Сынмин обожает шорты. И любит дразнить своего парня ножками, притягивая бессовестно-плотоядный взгляд. — Мне нет. А вот у тебя вечно руки ледяные, — он прогоняет конечность с бедра, но она не исчезает совсем. Хёнджин ужасно тактильный. — Я мёрзну. Сядешь на меня? Согреешь, — целуя в ушко, томный голос заползает прямо в голову, в целях вскружить её. Хёнджин чувствует рваный выдох Сынмина. А у того бабочки в животе расплодились от этой просьбы. — Может мы фильм посмотрим, как нормальные люди? — ворчит ведь для приличия. Эти фокусы уже известны и давно раскушены. — Я человек и ты человек. Мы вполне нормальные, так что я воспринимаю твой ответ, как "да", — дразнится, всё же утянув на себя парня, когда садится. Сынмин оборачивается, чтобы взглянуть на довольное лицо. И пусть у него по ногам судорога от предвкушения прошлась, пусть руки затряслись, а в горле пересохло. Правила игры принимаются. Он поворачивается к экрану, на котором уже идёт сюжет, а сам приподнимается, чтобы с колен перейти повыше. Он садится глубже. Расставляет ноги, оставляя их свисать с хёнджиновых. Ёрзает прямо на паху, принимая удобное положение. При выдохе у него совершенно случайно вырывается стон. Одна рука Хёнджина сжала бедро, а вторая уже под кофточку лезет шаловливыми пальцами. Подушечки задевают горячую кожу. — Ледышка, — Сынмин шипит, крупно вздрагивает, останавливая руку и резко обернувшись. Он не совсем ожидает увидеть откинутую на спинку дивана голову, закушенную губу и дёргающийся кадык. — Блять, малыш. Хриплый голос проезжается мурашками по коже. Даже холод так не действует. Хёнджин съезжает чуть. Пальцы остановленной руки вновь касаются живота, вырисовывая на том узоры. Не поднимая головы, он направляет взгляд на Сынмина. Узел в животе затягивается и разгорается сразу. Кажется, что сжигает абсолютно всё внутри, оставляя пустоту и даже та зудеть начинает. Ощущение, что специально подгоняя ближе к решению. На чаше весов два варианта, которые распределились по приоритету, без выявления плюсов и минусов. Сощурив глаза, Сынмин двигает тазом, но только, чтобы поменять позу и сесть лицом к Хёнджину. Горячо выдохнув в чужие губы, он почти мурлычет из-за поглаживаний по спинке. На коленях приподнимается совсем немного, чтобы вильнуть задом и потереться о нарастающее возбуждение. — Сынмин, — стонет, хватаясь за ягодицы. Остановить или вжать в себя? Ответ находится сам. — Я согрею, — подпрыгивает осторожно на месте, скуля от впивающихся в половинки пальцев. — А ты... заполни меня. — Бля-ять. Ты же... Чёрт, это твой первый раз? — ноты беспокойства слышатся в голосе, полном возбуждения. — Да. У меня все первые разы с тобой, — и двигается, потираясь. Губы нежно дотрагиваются друг до друга, ласкаются мягко, растягивая сладость момента. Единственное, в чём не может определиться Сынмин – как держать глаза. Он знает, что у Хёнджина они приоткрыты. Не может иначе. Для него важно следить за состоянием и реакциями младшего. А сам Ким то открывает, то закрывает. Так и хлопает пушистыми ресницами, не зная, что это безумно чарует старшего. — Невинный мой, — Хёнджин целует в уголки глазок. Его топит нежностью изнутри. Какой же у него хрупкий цветок в руках. Совершенный. Искренний. Прекрасный. — Позаботься обо мне. — С удовольствием. С абсолютной, обещанной заботой Хёнджин льёт смазку, не жалея. Параллельно зацеловывает тонкую шейку. Внимание младшего иногда смещается на фильм, вспоминая, что они вообще-то ради него здесь собрались. А после томный выдох срывается с приоткрытых губ, брови заламываются. — Хёнджин-н, — выстанывает, вернув взгляд, и тут же его губы захватываются во владение чужих, разок по ним скользнув. — Не сдерживайся, но расслабься, хорошо? — он растягивает медленно, почти мучительно, но очень осторожно. — Как ты? — Это необычно...— мычит высоко, по бёдрам вновь дрожь пробегается, невольно заставив их свести. Но только усмешка вырывается из Хёнджина. Ощущение зажатости этими ножками – одно из лучших. Сразу после обрывистого дыхания в шею, пока Сынмин пытается справиться со своими ощущениями. — Ты такой горячий. Не могу дождаться, когда войду в тебя, — третий палец добавляется через силу и пищание. Помимо разгорячённости, он ещё и узкий до ужаса, но это только больше будоражит. В штанах уже невыносимо давит и тянет. А от ёрзанья легче не становится. Но Хёнджин всё равно наслаждается постанываниями, вслушивается в них, успокаивая младшего на более громких. Всё же он ещё неопытный, это всё для него ново и непривычно. Пугается неизведанного, но отлично справляется. — Хочу глубже, — смело шепчет и лижет набухшую венку на шее. Как долго он этого ждал. С вожделением смотрел на все вены и мечтал по каждой хотя бы пальцем пройтись. А тут перед ним так заманчиво пульсирует эта аппетитность. Хёнджин поражённо поворачивается, глядя в упор на затуманенные глазки. Сынмин тут же тянется к губам. — Не перестаёшь удивлять меня, ангел, — усмешка касается их прежде, чем чужие накрывают и сцеловывают её. С нетерпением, Сынмин приподнимается, слезая с пальцев. Он отсаживается на колени, чтобы развязать шнурки на спортивных штанах, но путается в них, забавляя и умиляя. Хёнджин помогает, тянет потом штаны вместе с бельём ниже, высвобождая член. Не уверен, что его нужно греть, но от планов не отказывается. Горячий орган притягивает жадный взгляд. С румянцем на щеках, заражающим ушки и сползающим на шею, Сынмин облизывает резко высохшие губы. Взгляд переводится на руку, что уже поглаживает по бедру. В нём было всего три пальца? Уже невероятно, но то, что в него хотят вставить... Сынмин плавно возвращает внимание на увитое венами возбуждение. От тяжести он лежит на животе и рука к нему с осторожностью подбирается. Хёнджин не мешает, дышит глубоко, кусая губу, даёт парню ознакомиться со всем самостоятельно и принять окончательное решение. — Большой, — рука обхватывает его, оценивая вес. Пальчики всё же скользят по венкам, прямо к головке, большой палец давит под ней, гладит. Низкий стон протяжно звучит от Хвана, сквозь плотно закрытые губы, но и те раскрываются, стоит обхватить ладонью уже головку и потереть её. — Невинный, но приятно делать ещё как умеешь, умничка такой, — он зачёсывает локоны за ушко, гладит по щеке костяшками, а Сынмин ластится, прикрывая глаза. — Если передумал, то ничего страшного. Я готов кончить уже от твоих крохотных стонов, особенно, если ты будешь так умело гладить меня. Сынмин ложится на грудь под воздействием ладони, давящей на спину. Он оттопыривает зад, чтобы членом по члену проехаться и улыбку тянет. Пелена перед глазами не мешает наслаждаться блаженным видом Хёнджина. — Скорострел, — посмеивается Сынмин, приподнимаясь. — Мы продолжим. Поможешь вставить? — в глазах Хёнджина огонь никак не потухнет, кажется, что наоборот, только разгорается. Он держится за бок Сынмина, второй рукой направляет себя и дожидается пока тот насадится на головку. Крупный вздрог уже невольно пробивает тело, голова падает, сопровождаясь шумным вдохом. Упирающиеся в пресс руки сжимаются в кулаки, царапая кожу. — С-стой. Погоди, не дави, — он кладёт руку на одну из тех, что покоятся на талии. Тяжёлое дыхание, перебивается моментами скулежом. В попытке привыкнуть к толщине, он случайно опускается, расширяя дырочку. — Боже, ты не большой. Ты огромный. — Ну спасибо, — усмехается в ответ. Большие пальцы гладят кожу, он чувствует чужую дрожь всем своим телом. — Точно всё в порядке? Кивки рваные, почти судорожные, как и дыхание. Сынмина распирает от этого чувства наполнения, но он бы соврал, сказав, что ему не нравится. Более чем. Он в восторге. Это именно то, чего хотелось. Но он взял на себя слишком много. Подняв слезливый взгляд, натягивает уголки губ вверх и всхлипывает. Улыбается, вроде доволен, но брови домиком и влага в глазах сжимают сердце Хвана в тисках. — Помоги, — Сынмин звучит отчаянно. — Ноги сейчас перестанут держать... — Милашка. Иди сюда. Выпрямившись, даёт себя обнять и прижаться. Сынмин утыкается в ключицы, пока Хёнджин аккуратно и плавно входит. Ощущать горячие стенки не пальцами, а членом куда головосносяще. Оказавшись уже полностью сидящим, Сынмин выдыхает, словно последние полтора часа занимался интенсивной тренировкой. Мышцы точно также приятно ноют, пропуская сквозь себя небольшие судороги. Его не отпускают, всё также крепко прижимают в объятиях. На ушко шепчутся комплименты и похвала, от которой Ким прихорашивается и урчит, словно кот. — Тебе тепло? — невинно спрашивает, выглядывая из-под ресниц. Хёнджин гладит по спинке, мычит в ответ, будучи уже разморенным. — Мне ахуенно, — он вновь принимается зачёсывать волосы Сынмина. — Только не кончай. Я хочу погреть тебя подольше, — канючит, щипаясь. — Хорошо-хорошо. Мы просидим так, сколько захочешь. Тебе всё равно надо привыкать. Фырк выходит невольно. Но Хёнджин прав. Свой первый раз Сынмин хочет провести именно так. Спокойно, тягуче, максимально долго и нежно. А вот следующие... На них уже хочется принимать Хёнджина таким, какой он есть в сексе. Отчего-то уверен, что сейчас он сдерживает себя ради того, чтобы доставить удовольствие и комфорт. Хотя по нему не сказать, что происходящее как-то мучает или неудовлетворяет. Хван замечает взгляд на себе и притягивает лицо паренька поближе, чтобы утянуть в медленный поцелуй. Хоть от фильма и прошла половина, они решают всё же уделить ему внимание. Сынмин по большей части слушает, иногда оборачиваясь через плечо, чтобы глянуть на картинку, но ему действительно достаточно того, что он получает ласку, чувствует себя до безумия заполненным и моментами улавливает слова персонажей. В сюжет, если честно, он не вникает. — Когда ты входил, то было приятно, будто задел что-то внутри, — признаётся, вырисовывая узоры пальчиком на груди парня. Хёнджин понимающе мычит. И вновь какая-то хитринка скользит по его лицу. — Хочешь повторить? — Да, но... не хочу заканчивать. — Не волнуйся, просто пару раз сделаю тебе приятно, — Хёнджин целует в кончик носа. — Обопрись на мои ноги сзади. — Л-ладно, — Сынмин следует словам, действуя аккуратно. Каждое его микродвижение воздействует на положение члена внутри, а сейчас он, кажется, собирается двигаться куда активнее. — Так? — Да, верно, — взгляд гипнотизирует обычно полностью плоский живот, но рука идёт первее мыслей и касается возникшего бугорка. Сынмин смотрит за этим с шоком. — Это... — Ага. Смотри внимательно за тем, как я двигаюсь в тебе. Это прибавит ощущений, — заверяет он и, схватившись за талию, приподнимает пластилиновое тельце, а потом возвращает на место. Поддавшись, Сынмин роняет громкий стон и вдруг сильнее дрожать начинает. Хёнджин повторяет, а Ким голову запрокидывает, сжимает парня бёдрами и стонет. — Н-нет, всё, хватит, — останавливает, когда перед глазами искры летят, а из глубин живота словно волна какая-то накатывает. — Уверен? — Да, я не хочу... слезать, — хнычет, протягивая руки обратно к шее, чтобы обнять за неё. Хёнджин не противится, обвивает торс и утыкается за ушком, когда Сынмин полностью на него ложится. Тихий стон-всхлип вырывается из него из-за нового положения члена. — После оргазма я наверняка стану чувствительнее и не смогу тебя больше греть... — Любишь чувствовать себя полным? — Невероятно, — заглядывает в глаза. — Ты заполнил меня всего. И в груди чувства к тебе, и в голове ты, и внутри меня тоже ты. Я чувствую себя хорошо. Улыбка стирается с уст. Хёнджин вдруг сжимает Сынмина и вдыхает его пудровый аромат, который очаровал его в первый же день. — Я так люблю тебя. На грани шёпота произносит, не находя иных слов. Он не умеет составлять красивые предложения, как это получается у Сынмина. Но они оба это понимают. У них разный язык любви, но такой подходящий друг для друга.

◇

      — Тренер сегодня рассеянный! — Где вы летаете, тренер? Дети хвалятся родителям о своих успехах и заодно раскрывают секретное поведение Хёнджина, на что он только головой качает. Да, рассеянный. Да, летает в облаках. Он мыслями весь в Сынмине. В его хрупком ангелочке. Тот сейчас усердно занимается, чтобы его отобрали в основной состав выступающей группы в конце учебного года. Хёнджин в любой удобный момент шлёт слова поддержки. Но они давненько не встречались. И это продлится до конца недели, а потом станет легче. — До свидания, тренер Хван! — Пока-пока, — машет, мило улыбаясь детишкам. Он скользит взглядом по ним, понимая, что всех разобрали родители и сейчас упорно пытаются собрать и оторвать друг от друга. К сожалению, сегодня Джеюна не было, так что он чувствует себя немного тоскливо. Любое напоминание о Сынмине ободряет его, но сегодня от него никаких вестей, кроме пожелания "доброго утра". Сердце ноет. Хёнджин хлопает себя по карманам, понимая, что оставил телефон в тренерской. Выложил, видимо, чтобы не потерять и не разбить. Он с чистой душой прощается со всеми и уходит в комнатку, начав шарить по полкам и поверхностям. Тоска всё больше одолевает. Кажется, он не сможет выдержать до конца недели, рванув к любимому прямо сегодня. Подождёт под окном и они будут допоздна переписываться, хихикая и обмениваясь взглядами. — Тренер! Ему уже мерещится голос Джеюна. — Пожалуйста, помогите! Дверь в тренерскую распахивается и на пороге возникает знакомый мальчишка. Не померещилось. — Что такое? — взволнованность тут же передаётся воздушным путём, видя ученика в растрёпанном и слезливом состоянии. Он здесь один? — Где Сынмин? Или твоя мама? — Хён...— глаза мигом влагой застилаются, та по щекам течёт, а всхлипы мешают разобрать слова. Хёнджин усаживается на корточки и хочет обнять, чтобы успокоить, но Джеюн хватается за руку и тянет на выход. — Ему нужна помощь! — удаётся понять из всего лепета и в голове сразу что-то перемыкает. Хёнджин останавливается, просит подождать его. Хватает найденный телефон, куртку и, не прощаясь с охранником, возвращается к Джеюну на улицу. — Где он? — У дома, — пальчик указывает в названную сторону. К счастью, Кимы живут не так далеко. Хёнджин кивает и они бегут по улице, едва ли не сбивая прохожих. Что могло произойти? Это связано со здоровьем? Но Сынмин ни на что не жаловался. Неужели умалчивал? Хёнджин подавляет волну обиды и злости, пока не разберётся в этой ситуации. В первую очередь нужно помочь, а потом уже выяснять детали. От нужного двора их разделяет один пешеходный переход, горящий красным. Джеюн дышит тяжело, хватается за штанину тренера и плачет. Не может сдерживать, маленький. Хёнджин проверяет телефон, но ни одного уведомления за день так и не было. Его рука находит голову малыша, гладит, чтобы успокоить того немного. Хотя бы дать понять, что он не один. — Он же будет в порядке, когда мы придём? — Джеюна колотит, а слёз только больше. Как и вопросов у Хёнджина. — Что произошло? — спрашивает, встречаясь со стеклянными глазами. — Я же говорил, что хёна обижают, — напоминает. Разве это было не о тех людях со студии? То есть это продолжается так долго, а Сынмин молчал. Неприятно. Им явно предстоит разговор. Двор встречает тишиной, Джеюн оглядывается, ведя Хёнджина за собой. С напряжением они вглядываются в темноту, пока около подъезда не замечается какая-то компашка. Джеюн проходит мимо них в напряжении, а Хёнджин настороженно. Что-то не нравится в том, как едко они хохочут и обсуждают как кому-то всадят "по гланды" в какой-то следующий раз. Отвратительные. Типичная шпана, как их называют. Сейчас не до них, конечно. — Ты домой идёшь? — Они, — мальчишка оборачивается за закрывшуюся дверь. — Это они хёна обижали. Но сейчас его нет среди них... Может он дома? А вот теперь до них. Хёнджин готов сорваться с места и вернуться к той шайке, чтобы выбить все грязные мысли из их свободных от мозгов черепных коробок. Но он всё же хочет убедиться, что с Сынмином всё в порядке. Что бы не происходило, его ангелочек будет всегда на первом месте. — Хён, ты тут? В ответ только шуршание слышится. Они проходят вглубь квартиры. Не спокойно на сердце от слова "совсем". Хёнджин замечает сгорбившуюся над кухонным столом фигурку. Его ангелочек. — Хё-ён, — с дрожью тянет мальчишка, боясь подойти ближе. Хёнджин встаёт рядом, засунув в карманы руки. Больно. За Сынмина больно. И за их отношения обидно. Неужели он не заслужил доверия за всё прошедшее время? Почему он был не в курсе, что у его любимого есть проблемы и тревоги? Он зол на самого себя, что не смог этого заметить. И он разочарован в Сынмине, который скрыл важное. — Я сказал тебе идти домой. Куда ты убежал? — тон сквозит осуждением. — Ко мне он убежал, — возникает Хёнджин и вот у него уже осуждение во взгляде читается. Сынмин резко поднимает голову и волнует без того обеспокоенное сердце. Что? Хмурясь, Хван включает свет и надеется, что ему лишь показалось. Лучше бы, блять, ему это просто показалось. Лучше, естественно, для других. Но нет. У Сынмина разбита губа и синяки виднеются на шее. У Сынмина страх в глазах, которые он тут же прячет, опустив голову обратно на стол. А на том таблетки разбросаны из-за трясущихся рук. У Сынмина проблемы и он не доверяет их Хёнджину. — Кто? — лишь спрашивает Хван, подойдя ко столу и силой заставив посмотреть на себя. Он не хочет делать больно, поэтому не сжимает пальцы на челюсти, даёт право на то, чтобы отодвинуться, но для этого даже попыток не осуществляется. Его ангел словно бы сломан. Внутри кипит ярость. Это та компашка. Но кто именно это сотворил с его ангелочком? — Если не ответишь, то снесу головы им всем. Даёт понять, что в курсе общих черт и смысла скрывать  дальше – нет. Хёнджин далеко не миролюбивый человек, прощающий каждого. Он рос с мыслью о том, что всегда будет защищать то, что ему ценно. И он никогда не спустит кому-то с рук то, что посмели прикоснуться к его ценностям. — Хёнджин... — Я спросил, кто это сделал? Который из? Сынмин мешкается. Поджимает губы по привычке и морщится от боли. Лучше не делает. Пробежавшись языком по зубам, Хёнджин глубоко вздохнул и, казалось бы, успокоился. Но не тут-то было. Он резко отошёл от стола и зашагал на выход. О нет. Что он собирается делать? Страх за чужую жизнь и целостность тут же с головой поглощает. Сынмин выскакивает из-за стола следом, подбегая, пока парень обувается в свои кроссовки. Трясущиеся руки отбрасываются, пресекая попытку дотронуться, остановить. Громкий всхлип никак не действует на Хёнджина. У него вдруг взгляд незнакомый, пустой, пугающий. — Хёнджин, пожалуйста! Ты один, а их четверо, — пытается отговорить, но тот не слушает даже. Дверь открывается, рука цепляется за локоть. Сынмин дрожит, напуганный. — Не надо. — Ты тоже был один, — Хван лишь смахивает это препятствие. Никакие слова теперь не остановят. — Сидите здесь и не высовывайтесь. Понял? Молчание. Хёнджин воспринимает его за ответ. Надеется, что положительный. Дверь хлопает, слышатся удаляющиеся шаги. Сердце начинает заходиться в бешеном темпе. Сынмин оседает на корточки, закрывая голову руками. Он начинает плакать вслух. Не может с этим справиться. Ему больно, стыдно. И страшно. Остаётся надеется на лучшее. Он не хочет опять подвести кого-то. Пусть всё обойдётся. Пусть его любовь не пострадает. Шумный смех слышно аж внутри подъезда. Хёнджин считает про себя до десяти, разминает шею и выходит. Компашка затихает на мгновение, пока новый персонаж зажигает сигарету. Редко он курит, конечно, но каждый раз это не предвещает ничего хорошего. Разговор возобновляется и теперь понятно о ком. Хоть и стоят теперь подальше от двери, в более тёмном местечке у угла, мерзкую речь прекрасно слышно. — Эй, — обращаются к Хвану. Он лениво переводит взгляд, приподнимает бровь в вопросе. — Ты же с пиздюком той балеринки был, — у него два раза уже дёрнулся глаз. Но он выжидает. — Кем ему будешь? — А какая разница? — Да так. Интересно, есть ли привилегии или он со всех одинаково берёт. Эти придурки серьёзно решили опустить Сынмина? Бессмертные. Желваки начинают играть на лице. Хёнджин подбирается ближе, отмечая, что имеет преимущество в росте. Очевидно, что в силе тоже. Отбросы дерутся всегда наугад и не по правилам. Это их главная ошибка. И как бы Хёнджин не осуждал бои вне ринга и без правил, сейчас он отказывается от этих принципов. Потому что они действуют всегда, но не когда его ценность задели. Не когда его отношения под угрозой. Он рассматривает это, как вызов. Этот угол он теперь видит рингом, а рожи перед ним – груши для битья. — А что? Пробовали его уже? — самому противно от того, что говорит. — Ага, — словно в кайфе тянет один из них. Глаза вдруг на руку мелькнувшую переводятся. Так и знал. Этот и выглядит главой этой шайки. Костяшки ещё красные и на щеке царапина. Ну точно же Сынмин постарался. Он себя тоже в обиду без боя не даст. — Строптивая, правда, балеринка. Но ничего... С тобой он так же? Или ты не его клиент? — Не-а, — ещё одна затяжка, после которой Хёнджин бросает сигарету и топчет её носком кроссовка. — Я его парень. Он не даёт им и минуты на осознание, сразу бьёт в лицо того самого "главаря". Пусть они хоть ещё слово скажут своими мерзкими ртами. Пусть только посмеют подумать о его Сынмине. Нет, Хёнджин всю дурь им выбьет прямо здесь и сейчас. Не с тем связались, уроды. Его ангелочка ранили, обидели. Он готов размазать головы их всех по асфальту в отместку. Потому что никто, блять, не имеет права касаться того, что ему дорого Вдали слышится сирена полицейской машины. Проходит время. Много времени. Тишина в квартире давит, почти убивает. Что же Сынмин натворил? Хёнджин всегда говорил, что с ним можно делиться всем и что для него важно это, но не думалось, что эта проблема обернётся таким образом. Не думалось, что откроется она именно так. С болью и разочарованием. Эти эмоции отлично прочитались на лице. И можно так вечность убиваться, но он сейчас там. Без понятия в каком состоянии. Что делает. Страх сковал тело, не позволяя даже выпрямиться. Сколько ещё ждать? Звучит щелчок. Сынмин вздрагивает. Дверь открывается, наконец, и перед глазами чужие кроссовки встают. Он. Хёнджин! Голова задирается, когда к нему уже наклоняются и подхватив под руки помогают подняться. — И чего ты на полу сидишь? — недовольничает, а Сынмин тут же бросается исследовать лицо, на котором ссадина появилась. И всё. Почти целый... Только руки в крови и содраной коже. Парень их в своих держит, ко лбу подносит, всхлипывает. — Прости... — Нет. — Что? — не веря спрашивает. Земля уходит из-под ног. Что это ещё... Но Хёнджин раздевается, проходит мимо ко столу, на котором так всё и осталось. — Ты ещё не обработал ничего? — он спокоен. Почему он спокоен? Нет, он устал. Безразличен? Что? Что с ним? У Сынмина мурашки, когда он подходит к парню. К счастью, Джеюн в это время уже спит от измотанности на диване. Приходится говорить шёпотом. — Садись, я сейчас. Отходит помыть руки. Оставшийся наедине с мыслями, Ким не может понять, что происходит. Он настолько подорвал их отношения, что Хёнджин... больше никаких отношений, собственно, и не хочет? Такой холодный, безразличный. Но при этом он помогает. Как это всё понять? Кажется, сердце камнем падает куда-то в пятки. Сынмин разбит и ему хочется поддержки, но не эгоистично ли это? — Посмотри на меня, — Хёнджин встаёт перед парнем, промакивает вату раствором и за подбородок держит. — Хёнджин, — зовёт осторожно, глядя в пустые глаза. Блять, как же ему неприятно. Он любит, но такого отношения боится. Упомянутый откликается мычанием. — Что происходит? — вдруг губу щипать начинает и он морщится опять. Хёнджин не делает ничего. Он не унимает боль. Только голову поворачивает, точно думая о чём-то. Но не говорит. Скрывает. Вот так? Настолько было больно от молчания? Когда правда вскрылась. — Пожалуйста, не... не веди себя так... — даже шёпот может стать обрывистым и отчаянным. — Прошу, — всхлип получается излишне громким. Сынмин цепляется за край футболки. Тренировочной. Хёнджин бежал к нему даже не переодевшись. — Прости, я не понимаю, что не так, — жмурится. Рука падает ослабленно, он наклоняется к коленям, зарывается в волосы и дыхание пытается восстановить. — Не понимаю. — Я доверия твоего хочу, — говорит вдруг. Он со вздохом опускается на колени. — Не бойся говорить мне о чём-то. Мы бы могли избежать этой ситуации, расскажи ты раньше, что у тебя проблемы. — Они просто... — Не просто, Сынмин. Эти отбросы говорили ужасные вещи, а что у них в мыслях было? Сегодня ты отбился, но что, если бы не смог, а меня не было бы рядом? — наконец-то проявляются эмоции. Сплошное беспокойство. Хёнджин на щёки ладони кладёт. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Я тебе её обеспечу, но пожалуйста, доверяй мне. Сынмин укладывает свои руки поверх хёнджиновых. Доверять. Сложно это. Сколько раз он слышал приятные слова в этих отношениях, но каждый раз закрадывались мысли, что это ненадолго. Скоро Хёнджин наиграется и исчезнет. Ему надоест. Он поймет, что девушки лучше. Эти мысли одолевали Сынмина всё время, но он просто отгонял их. На всякий случай не рассказывал ни о чём лишнем, чтобы не быть проблемным. Он не хотел усложнять жизнь любимого. А получилось всё ровно наоборот. Но теперь он хочет больше открыться. Хочет довериться. Раз так просит. Раз сейчас Хёнджин всё же сидит рядом. Он не бросает, они не расстаются. Просто проходит ещё один этап в их отношениях. Это к лучшему. Обязательно к лучшему. — Дай мне шанс. — Тебе не нужен шанс, ангел, — Хёнджин прикладывает свой лоб к чужому. — Я ничего не забирал у тебя. — Ты забрал у меня себя, — то, каким он предстал сегодня – совершенно иное. Было не по себе. Было страшно. — Прости тоже. Я сам не свой... Сынмин качает головой. — Заслуженно. Да и ты – это ты. В любом состоянии, — улыбается, но уголки вдруг вниз падают. — Но не делай так больше. Пожалуйста, — слёзно просит и тянет руки к плечам. Хёнджин обнимает его, чувствуя крепкую хватку. Словно секунда мешканья и он бы исчез. — Не буду. — Я люблю тебя. И я доверяю тебе, — Сынмин считает важным сказать это вслух сейчас. Хёнджин вдыхает родной запах, окончательно успокаиваясь. — Спасибо. Я люблю тебя. — Всё хорошо? — Теперь да, — заверяет он, сжимая объятия.  — Всё хорошо.

◇

      — Ну и что ты тут опять делаешь? — Хёнджин склоняется над Джеюном, сидящим на ступеньках у входа. Дежавю. — Хён задерживается, — обиженно бубнит мальчишка. Вопрос о том, когда именно Сынмин должен был прийти за братом, Хёнджин задавать не собирается. Занятие закончилось полчаса назад. Опять. Они вернулись в начало? Всё было сном? — Он не отвечает...— Джеюн делает ещё одну попытку вызова и в этот же момент Хван достаёт свой телефон, проверяя чаты. Вдруг Сынмин ему что-то писал и это станет подсказкой. Но нет. Всё пусто. — Он в студии? — спрашивает, готовясь повторять историю. Надеется, что в этот раз Сынмин будет целый. Кивки от младшего не делают легче на душе. Но показывают, что тот опять засиделся за изучением какой-то партии или за исправлением своих недочётов. Ужасно не нравится, конечно, думать и знать о том, что его ангелочку что-то не нравится в себе. На взгляд Хёнджина – Сынмин идеален. Наверное, ему просто не понять эти балетные заскоки. Но он не собирается терпеть такое отношение Кима к себе. От части можно сказать, что его парня обижают, так что Хван должен помочь. — Пойдём к нему? — предлагает, повторяя историю. В третий раз он просто заберёт Джеюна к себе. — Мама уже идёт, — отвечает, удивляя. — Она дома сегодня. Тогда, мог ли Сынмин действительно забыть о том, что сегодня зайти за братом должен был именно он. И даже телефон не в сети, чтобы напомнить о времени, которое он так часто упускает из виду. Вроде всегда собранный и внимательный, но стоит ему начать свою тренировку, как всё. Пропадает. Нужно срочно вернуть в реальность. Поэтому, когда миссис Ким забирает сына, Хёнджин тут же спешит в студию. Он вспоминает, что после переломного момента в их отношениях, Сынмин старался не скрывать себя, свои проблемы и чувства от Хёнджина. Диалоги стали длиннее за счёт того, что они начали прорабатывать некоторые моменты. Чаще, конечно, старший делился своим жизненным опытом и тем, как изменились его суждения со временем. Естественно, Сынмин каждый раз пытался перевести всё в шутки, опирающиеся на их разницу в возрасте, но Хёнджин относился серьёзно ко словам парня, поэтому почти не реагировал, продолжая "наставлять". Но эти шутки заразны. И вот в голове сама по себе появляется мысль, что он идёт забирать непутёвого ребёнка, который всё никак не может наиграться. Всё та же студия, тот же танцевальный зал встречают. Света на этот раз побольше. Играет уже привычная классика, её сопровождает стук коробки пуант о пол. Сынмин отрабатывает движение с вертикальным шпагатом. Заметна лёгкая дрожь ноги, на которую идёт весь упор. Наверняка он уже из последних сил стоит, полностью напряжённый, но элемент доделать нужно.  Это важно. Именно поэтому Хёнджин стоит в коридоре и не вмешивается. Но в какой-то момент силы не выдерживают совсем и Сынмин упирается руками о пол, теряет равновесие, но мягко садится, избежав падения. В этом очарование балерин. Умеют красиво падать. — Зайди уже, — и борясь с отдышкой, промачивает горло. — Ты задерживаешься, — озвучивает очевидное Хёнджин. Через отражение видит закатившиеся глаза. Сынмин к нему даже не поворачивается, только идёт ко станку. Он встаёт на пуанты, крепко держится руками и наклоняется назад, почти образуя мостик. — Уже заканчиваю. Спасибо, что зашёл, обломщик. Недовольничает и ворчит. А ведь его любящий парень всего лишь заботится о нём. Что ж, не привыкать. И не сказать, что это как-то задевает. В этом прелесть Сынмина. А ещё в его грации и пластике. Голову кружит уже от его танцев, но такие разминки... Когда он медленно тянется, словно кот. Когда отходит на шаг назад, чтобы наклониться и прогнуться в спине. Так и хочется сжать эту тонкую талию и пристроиться рядом. А как он мучительно дёргает попкой, когда переступает со ступней на носки. Точно ли ангел? — Ты знаешь, что должен был забрать Джеюна? — Мама сказала, что сама, а я могу задержаться, — говорит выпрямляясь. Он смотрит в глаза Хёнджина через зеркало и ногу закидывает теперь на станок. Растягивается так, словно не сидел на шпагате почти весь вечер. — Так и будешь там стоять? Он ложится на ногу, вытянув руки к носку, но голову поворачивает, чтобы встретиться взглядом вживую. — А ты что-то задумал? — спрашивает, кинув сумку и куртку около двери. Она, к слову, закрывается. Щелчок разносится по залу, перебивая музыку на мгновение. — Почему сразу задумал? — Хм-м, — тянет Хван. Подходит вплотную, к вытянутой фигуре, руки по бокам расставляет, хватаясь за станок. Сынмин оказывается в клетке. Плечи поднимает, чтобы скрыться от щекочущего дыхания, но Хёнджин лишь поцелуями усыпает, поднимаясь к шее. — Наверное, потому что ты знал, что я приду. Ждал ведь специально? Но не звал, нет, — кончик носа скользит по коже, за ушком останавливается, вырывая первый томный выдох. Повернув голову, Хёнджин касается его губами, зубами. Ласкает, но мучительно. — Гордый потому что. Так жаждешь, чтобы к тебе были внимательны без подсказок. Пальцы шагают по бокам, переходя в скольжение. Сынмин стонет, когда его спиной прижимают к груди. Одна рука сжимает низ бедра, сняв ногу со станка, а вторая минует тазовые косточки и ложится на выпирающий из танцевальных шорт бугорок. — Ха-а, я не гордый. — Да? Тогда скажи мне прямо, чего хочешь. Приказной тон кружит голову, вместе с тем, как рука трёт постепенно возбуждающийся член. Глядя в зеркало перед собой, Сынмин видит глаза хищника, а себя уже чувствует самой желанной и аппетитной едой. — Говори, ангел, — шепчет, целует в ушко, в плечо. Ногу отпускает и с паха руку убирает, чтобы обеими взяться за талию. Эта обтягивающая футболка идеальна на точеной фигуре. — Возьми меня, — слегка неуверенно говорит, повернув голову. Хёнджин укладывает свою на острое плечо и толкается бёдрами, вжимаясь всем телом. — Ох, — Сынмин чувствует всё. От сердцебиения, до упирающегося в него члена. Жар немедленно подступает, окутывает. — Прямо здесь? Имитирует новый толчок. — Прямо напротив всех этих зеркал? И ещё толчок. Сынмин уже не сдерживает свои вдохи и скулёж. — Да! Пожалуйста, — он крепко сжимает станок руками, уже самостоятельно трётся о Хёнджина. Добивает тем, что встаёт на пуанты и в спине прогибается. — Вылюби меня прямо здесь и сейчас, Хёнджин. Усмехнувшись, тот хватается за резинку шорт и тянет их вниз. — Как пожелаешь, мой ангел. Сынмин всегда уважал танцы. Уважал балерин, их труд и упорство. Он с горящими глазами и таким же огнём в груди шёл впервые на занятия, окончательно решая посвятить всего себя танцам. Заходя сюда, он мог думать только о танцах и своём самосовершенствовании. Он буквально считал эту студию святым местом, боясь тут лишний раз не так вздохнуть. Но он совершенно не думал, что когда-то будет держаться за станок, пока его трахают. Куда бы не упал взгляд, зеркала отражают пикантную картину. Хёнджин, вцепившийся в талию, толкается ритмично, часто. Эхом от стен отскакивают стоны и вскрики Сынмина. Колени друг к другу сводятся, предупреждая о слабости. — Нх... Не могу, — роняет голову между рук. Хёнджин смотрит на выпирающие лопатки и ему хочется укусить за них. — Упаду, точно упаду сейчас. Услышав своего парня, Хван обнимает его и выпрямляет, подтянув к себе. Сынмин укладывает голову на чужое плечо и чувствует, как член выскальзывает из него, пока Хёнджин чуть наклоняется. — Куда- Ах! — угол попадания головки меняется. Хёнджин поднимает одну ногу, держит за бедро и тянет на себя. Сынмину приходится запрокинуть руку назад, чтобы держаться за шею Хвана, как за единственную поддержку. — Посмотри, как тебя трясёт, Сынмини, — голос пробирающий по самых костей. Получив чмок в колено, он поднимает голову обратно и видит всего себя помято-растрёпанного, что совсем не свойственно, особенно, в стенах этой студии. Но сейчас он раскрасневшийся, часто дышаший, с жалобным лицом, держится за Хёнджина, нуждаясь, пока единственная стоящая нога дрожит, как лист на ветру. — Но какой же ты красивый, да? — продолжает Хёнджин, целуя в шею, а после засасывая кожу, дабы оставить на ней след. Он не останавливается, толкается, каждый раз попадает по простате и вырывает судорожные, срывистые вскрики. От частых вздохов, горло пересохло, но Сынмин чувствует себя ужасно мокрым и влажные хлюпающие звуки совсем не помогают. — Кажется, можно даже увидеть, как я вхожу в тебя, — специально для этого, Хёнджин плавно выходит, а потом проникает глубже резким толчком. Громкий стон разбивается о зеркала. — Ах, я скоро кончу, — пробегающие по телу судороги становятся предпосылками к этому. — Но я хочу видеть тебя! — Сынмин на пуанты встаёт, чтобы слезть немного с члена и остановить Хёнджина, хотя бы на минутку. Тот слегка недоволен, но из-за просьбы любимого, не имеет права злиться. Выходит мучительно медленно, вызывая крупную дрожь, и помогает развернуться, почти танцевально потянув за руку. Рядом с ними есть пустая стенка. Именно в неё он вжимает Сынмина спиной и помогает закинуть на себя ножки. Приятно-оглушающий крик, перетёкший в протяжный стон, звучит в ухо. — Сломаешь меня так, — хнычет младший, обессиленно стукнув кулачком по голове. После же, обнимает за неё, самостоятельно сложившись. Благо, гибкость позволяет. Иначе, закинутые на плечи ноги вышли бы из строя насовсем. Толчки возобновляются, проникновение глубокое и резкое, создающее вместе с хлюпаньем, пошлые шлепки. Удивительно, как у Хёнджина хватает сил на то, чтобы совершать все эти действия и крепко держать на руках. Сынмин видит в отражении сзади Хвана его спину, видит, как тот делает всё чётко, без помех от собственного тела. Сразу видно, что спортсмен. Колючие волоски на голове оглаживаются. Хёнджин примыкает губами к шее, целует дёргающийся кадык, под челюстью и губы, наконец. Целует также влажно, прибавляя ещё больше смущающих звуков. Но долго держать губы в захвате не получается из-за стонов. Сынмин раскрывает рот и уже совершенно не стесняясь, отзывается на каждый толчок. — Хёнджин, а-ах, — скулит, крепко сжимая его внутри. Оргазм подбирается всё ближе, движения становятся резче, сбиваются совсем с ритма. Он чувствует твёрдую стену спиной, прикладывается к ней затылком и сам уже вжимается в неё. — Давай, ангел, — и всё равно целует. Пусть сам, пусть без ответа. Но он блаженно сцеловывает стоны. Дышит загнанно и постанывает хрипло, пуская вибрации по коже. — Так сильно сжимаешь меня, — через силу говорит. Он хочет, чтобы первым кончил Сынмин, поэтому помогает достичь пика, касается члена и двигает рукой. Ноги с плеч соскальзывают, но оно и к лучшему, Хёнджин хватает их вовремя и устраивает у себя на талии, позволяя тем сцепиться на пояснице. Теперь Сынмин цепляется за плечи, впивается в них пальцами и в пояснице выгибается. Чувство взрыва настигает его совершенно внезапно, оно резко переворачивает всё внутри, ошарашивает и с головой в себя опускает. По телу расползаются мелкие разряды тока, а внутри он становится чувствительнее и хнычет теперь из-за этого, мешая с послеоргазменными постанываниями. — Не выходи, — пятки давят на спину, когда он чувствует, что Хёнджин отстраняется. — Кончи в меня. На усмешку никак не реагирует. Только смотрит жалобно. Он правда этого хочет. — Понял, — движения безоговорочно возобновляются.

◇

      — Я ужасно выгляжу, — Сынмин смотрит на себя в зеркало перед тем, как они покинут зал, и пугается. Он таким помятым никогда не был. — И как мне дома показываться в таком виде? — Давай я заберу тебя к себе на сегодня, — почти урча, довольно говорит Хёнджин, притянув к себе парня за талию. Он совсем не считает, что тот выглядит ужасно, но если это нужно, чтобы провести больше времени с Сынмином, то пусть пока так думает, а потом его завалит комплиментами и поцелуями. Ким смотрит скептично, поправляет рюкзачок и скрещивает руки. — Только на сегодня? — Если позволишь, то насовсем. Хёнджин дарит ему мягкий поцелуй, не глубокий, ласкающий только губы, а Сынмин охотно отвечает и чувствует, что силы к нему возвращаются. Внутри всё ещё вибрирует после произошедшего, а ноги едва ли устойчиво держат, но он совершенно не жалеет. Он вообще никогда не пожалеет, что столкнулся с Хёнджином. — Позволяю. Чувствует улыбку на чужих устах и вторит ей. Да, он готов позволить этому "нахалу" всё. И Сынмин никогда не пожалеет, ведь это лучший нахал, что только может быть. И он только его.