Упреждение

      Ты так повзрослел за прошедшие три года. Срезал вечно лохматые непослушные волосы. Обозначившиеся скулы, об острую линию челюсти можно порезаться. Весь ты стал острый и колючий, только глаза прежние, невозможно зеленые, особенно выделяющиеся на фоне розовых костюмов Треугольников и покрасневших от недосыпа век.       Я и сам изменился. Раньше мне и в голову не пришло бы притвориться игроком ради нескольких дней с тобой. Ради возможности залезть в твою голову и понять, как там все устроено.       Не то чтобы мне это удалось… Но мы прекрасно провели время. Да и этому месту давно нужен был аудит безопасности. При других обстоятельствах, в общей спальне, конечно, немедленно был бы выпущен усыпляющий газ, но мне слишком хотелось посмотреть на то, что ты предпримешь дальше в попытках меня найти. Не подозревая, что я куда ближе, чем тебе кажется, буквально плечом к плечу, стреляю в своих же людей, пробивая дорогу к своему же кабинету.       Давненько я так не веселился.       — Понравилось быть героем, Четыреста Пятьдесят Шестой? — говорю я и голос привычно искажается модулятором.       Не Четыреста Пятьдесят Шестой. Гарри.       Я скучал по маске, хоть было и приятно смотреть на тебя своими настоящими глазами, а не через особое «умное» стекло, снабженное всевозможными сканерами.       У тебя учащен пульс, но ты молчишь. Рядом ноет твой рыжий приятель — как же он меня бесил. Я почти оскорбился, что именно его ты потащил с собой на последнюю баррикаду, но так даже проще было выйти из игры. Чтобы вступить в новую, разумеется.       Игры, игры, игры — вот чем мы тут занимаемся, Четыреста Пятьдесят Шестой.       Интересно, думаешь ли ты сейчас об игроке Ноль Ноль Один, Томе Реддле, своем новом друге, который героически погиб какие-то десять минут назад?       Думаешь, знаю. Мне этого мало. Хочу, чтобы ты оплакивал его. Выл по нему, как раненое животное. Чтобы вина разорвала тебя и поглотила, оставила у моих ног жалким и сломленным.       А я починю.       — Все, кто помогал тебе, выбыли из игры, — продолжаю я. — Все до единого. Из-за твоего глупого маленького восстания.       — Убей меня, — просишь ты, подняв, наконец, на меня глаза. — Но не трогай их.       Мне хочется снять маску, но я достаю пистолет. Секунду колеблюсь, будто выбирая, затем стреляю. Не в тебя, разумеется. Рыжие волосы окрашиваются красным, капли попадают тебе на лицо. Поворачиваешь голову…       — Рон! Нет, Рон, Рон…       Треугольники не дают тебе вскочить на ноги и наброситься на меня — или что ты там хочешь сделать. Кладут на пол, лицом к лицу с мертвецом. Не дают отстраниться, отвернуться, не видеть последствия твоей ошибки. Ты страшно кричишь, так страшно, что мне почти становится жаль тебя. Сладко бьешься в хватке пойманной рыбкой. Наконец, затихаешь.       По моему приказу, тебя вздергивают на колени. Я подхожу ближе, ты задираешь голову, смотришь на меня прямо и гордо, только дрожащая челюсть выдает. Теперь слишком смелый и крутой, чтобы показывать слезы врагам?       Мне до одури хочется снять маску. Показать тебе, кто за ней. Кому ты доверял, с кем сражался плечом к плечу в своей бесполезной войне с ветряными мельницами. На поиск кого потратил баснословные деньги — почти весь свой выигрыш. Я следил за тобой все три года — и позволил, в конце концов, найти.       «Мы выберемся отсюда и завалимся в ближайший паб, вот увидишь, — обещал ты мне утром. — Все будет хорошо, Том, мы победим».       — Однажды я убью тебя, — обещаешь ты сейчас, не мне-Тому. Не мне — Ноль Ноль Первому. Мне — Распорядителю.       Я даю тебе пощечину, такую, что с тебя чуть не слетают очки. Как я хочу снять их с тебя и раздавить в ладони. Я знаю, как трогательно и мило ты выглядишь без них по утрам, как беспомощно щуришься. Хочу увидеть это снова.       — Как весело бить безоружного, — сплевываешь ты кровавую слюну. — Как раз в вашем духе, господин Распорядитель.       — Этой ночью я потерял десять своих людей, Четыреста Пятьдесят Шестой, — спокойно отвечаю я, удерживаясь от желания слизать кровь с его лица.       — За годы ваших игр погибли тысячи.       — И с каких пор ты отвечаешь насилием на насилие? Ставишь жизни одних важнее жизней других?       — Твои солдаты сами выбрали свою судьбу, работая на бойне!       О, Господи, я хочу играть с тобой в эту игру вечно. Когда все закончится, я сыграю с тобой во все игры — и начнем мы с пряток.       — Я учел твое недоверие к вопросу добровольности участия игроков и изменил правила, — объясняю я ласково. — Сам видел, после каждой игры все решало мнение большинства. Демократия во всей ее красе. Сегодняшнее голосование окончилось ничьей, вам ничего не мешало потратить ночь на… переговоры, но ты предпочел устроить революцию. Кровь этих игроков, людей, которые уже завтра могли бы ехать по домам с внушительной суммой денег, на твоих руках, Гарри.       Ты дергаешься от звука своего имени из моих уст.       — Подумай о том, что ты делаешь. Сколько людей уже погибло из-за твоего желания остановить Игры. Сколько еще погибнет.       Твоя нижняя губа начинает дрожать, а я все больше боюсь, что не смогу сдержаться. Затащу тебя наверх, в свои комнаты, и уже не выпущу. Сниму с себя маску, бронежилет, да хоть кожу, останусь абсолютно обнаженным и раскрытым перед тобой, как никогда и не перед кем другим, и ты окончательно спятишь, не в силах вынести смотрящего на тебя из Бездны зверя.       Я хочу, чтобы мои прикосновения оставляли на тебе ожоги, чтобы ласки ломали каждую косточку твоего тела, чтобы твоя кровь вскипела, а нервные окончания обуглились от короткого замыкания.       И тогда ты меня полюбишь, потому что не останется другого выхода, не останется другого лекарства. Не останется никого и ничего, кроме меня.       Но пока ты не готов, любовь моя. Пока тебе еще нужна пара доз яда, который с готовностью может предоставить этот мир. Ты думаешь, ты знаешь все о чувстве вины? Нет, ты столкнешься с ним лицом к лицу только после этой ночи. С виной, с презрением, с чужими преданными надеждами. Как жаль, что Тома Реддла пришлось похоронить. Я бы с удовольствием посмотрел на это все воочию, а не на экране.       — Отведите его обратно в общую спальню, — приказываю я. — Следующая игра состоится завтра. Голосования не будет.       Ты смотришь на меня неверящим взглядом. Рассчитывал умереть сегодня? Сохранить подобие гордости? Стать жертвенным символом локальной революции?       — Нет, нет, вы не можете так поступить, не можете… — повторяешь ты, пока Треугольники поднимают тебя и тащат к выходу. — Отпустите их, отпустите их всех, пожалуйста, я останусь играть, только отпустите людей…       — Удачной игры, Четыреста Пятьдесят Шестой, — желаю я и хочу запечатлеть этот момент в вечности. Пересматривать его вновь и вновь.       Ты не умрешь, даже если решишь намеренно проиграть. Будешь возвращаться к игре снова и снова, пока до тебя не дойдет простая истина — мир, во всяком случае эта его часть, действительно живет по моим правилам, и тебе не под силу это изменить.       Мы еще встретимся. Нас ждет еще много-много игр вместе, мой игрок номер Четыреста Пятьдесят Шесть.       Мой Гарри.