Беги

      Джуен хочет бежать, от звезд, смятения, страха. Бежать по серым коридорам, разбиваться об углы до крови и открытых суставов, чесать глаза до розового зуда. Закрывать лицо и никогда не показывать пустые глазницы и космические черные подтеки со слабой изломленной улыбкой.       Ему нужно сбежать.

***

      Джуен, вздохнув, подтягивает тяжелые папки под мышкой и не спеша идет по коридору. Голова болит от постоянных кошмаров. Его взгляд устремлен вперед, ниже уровня глаз, замутнен туманом, что рассеивает серость и джунгливое золото. Он немного углублен в себя, задумчив на пустом месте; он не любит фантазировать, но выпадать из мира — всегда.       Мужчина слабо дергается, когда из палаты слышит чей-то визг, поэтому непременно направляется туда, напрочь забыв, куда держал путь. Девочка лет двенадцати, что подключена к капельнице, визжит и громко плачет, Ли не сразу смекает, что происходит, поэтому подходит и в моменте спрашивает спокойным тоном: — У тебя все в порядке?       Джуен высокий, огромный, как скала; когда он не улыбается, выглядит всегда строгим, хмурым, устрашающим, хотя он таким не является; поэтому он пускает легкую улыбку, чтобы как-то расположить к себе маленького пациента. Девочка продолжает плакать, но когда открывает глаза и видит Ли, кричит чуть тише, постепенно сходя на нет; Джуен проворно оказывается у кушетки и опускается на корточки, чтобы быть на уровне глаз девочки и не беспокоить ее — некоторые пациенты боятся его из-за острой внешности.       — Мне очень больно, — говорит она, слеза скатывается по ее мокрому лицу, черные волосы растрепаны. Ли уже искренне улыбается и, вытащив из грудного кармана, протягивает девочке свой носовой платок, но девочка не понимает, как это облегчит ее состояние, поэтому он аккуратно, медленно подносит ткань к детскому лицу и вытирает влагу. Девочка успокаивается, но когда Джуен убирает платок, то он видит ее недовольно сведенные брови и поджатые сухие губы с многочисленными ранками от покусываний. Он сдерживала боль, как могла.       Ли быстро смотрит на пакет с раствором, подвешенный на капельнице, и видит, что там еще очень много лекарства. Рука девочки обтянута донельзя, масштабно, чуть ли не до стягивания сосудов — кто-то не совсем добросовестно проделал свою работу.       — Давай я тебе облегчу боль, — Джуен, натянув перчатки из тумбочки и обработав их спиртом, закрывает зажим, осторожно вытягивает катетер вместе с иглой, проворно накладывает повязку, позволяя девочке облегченно выдохнуть и откинуться на подушки. Пока она отдыхает, он быстро разбирается с капельницей и дезинфицирует трубку, после помыв руки в перчатках. Стоя к пациенту спиной, он часто оборачивается и бросает на него взгляды, чтобы проследить за изменениями в выражении лица девочки. Когда медбрат заканчивает, то вновь подходит к ней, присаживаясь на рядом стоящий стул.       — Как ты себя чувствуешь?       — Будто руку откусили.       Джуен продолжает робко улыбаться и вежливо просит девочку поднять руку выше груди, она это делает и вроде как ей становится легче.       — Спасибо большое, дядя Джу. Вы единственный незлой дядя.       Ли тихо хихикает, радужно потрепав девочку по волосам, параллельно поднимаясь со стула и задвигая его ногой в пустой угол помещения. Потом он несколько задумывается, неловко прикусив губу.       — Почему ты называешь других дядей злыми?       — Потому что они постоянно делают мне больно и рассказывают всякие ужасы.       Джуен моргает. Не понимает, кто из его коллег мог подобное совершить. Им по уставу запрещается говорить о негативных прогнозах в лечении, дабы не ухудшить состояние пациента. А они делают с точностью наоборот.       Ли обеспокоенно смотрит на девочку и вновь треплет ее волосы, радуясь, когда на чужом лице наконец озаряется улыбка.       — Если тебе что-нибудь понадобится, попроси кого-нибудь позвать меня.       — Хорошо, — просто отвечает девочка, неожиданно зевая. Капельницы всегда выматывают. Джуен укрывает девочку тонким одеялом ласково и, еще раз проверив ее у выхода, выключает в помещении свет. Комната погружается в приятный полумрак.

***

      Быть медбратом не только неблагодарно, но и самопожертвенно. Очень много дел и обязанностей сваливается на их с медсестрами плечи, все необходимо делать быстро, точно, правильно, жертвуя отдыхом и сном; нет, врачам также не сладко, но персоналу на ступень ниже всё же тяжелее, так как они знают чуть ли не больше врачей, но имеют гораздо меньше привилегий.       Джуен сам на это пошел, когда поступал на медицинское, поэтому не жалуется. Он с детства добрый, эмпатичный, всегда беспокоится, если увидит признаки недомогания у кого-либо. Ли добр и к животным и против любой жестокости во всех ее проявлениях.       За чашкой мандаринового чая Джуен от коллег узнает об улучшении состояния Енын — Ли этому неизмеримо радуется и хочет поскорей ее увидеть и порадовать этой новостью — про хорошее говорить можно! Он комментирует это, и его коллеги, прикрывшись аккуратными улыбками, просят его этого не делать.       — Почему? — глупо спрашивает Ли, но врачи только отводят глаза и ничего не говорят. Ли, иногда переживающий внутри смягченный бунтарский период, собирается не следовать их словам, поэтому преспокойно после обеда идет в палату к Енын.       Енын находится здесь третий месяц. Джуену позволяли ознакомиться с ее картой, но он так и не смог понять, что у нее за болезнь; будто такой вовсе не существует. То ли это СХУ, то ли девочка плохо ест, поэтому постоянно лежит на кушетке. Выяснить так и не удалось.       Когда он, лучезарно улыбаясь, входит в палату, его настроение сразу смазывается в уныние, стоит ему заметить пустую койку. «Неужели ее выписали?» удрученно думает Джуëн, с грустью покидая эту помещение, которое навевало у него тепло и счастье благодаря маленькой девочке. «Может спросить у кого», но когда Ли мельком думает об этом, его мгновенно заваливают работой на целую неделю, что он не может нормально отдохнуть даже две минуты.       Затем очень стремительно его переводят в другое отделение, и Джуен принимает это со смирением.       Воспоминания о бойкой милой Ëнын становятся размытыми.

***

      Джуен когда-то слышал об этом отделении, но его существование было под большим сомнением; это что-то вроде местной байки, чтобы развлекаться с коллегами на перерывах.       Медбрат, прищурившись, смотрит на ярко горящую красным табличку над дверью.       «Особо опасные».       Странное название. Внутри него закрадывается неприятное, волнующее чувство, но, поборов его, Ли уверенно толкает дверь и проходит.       Помещение сравнительно с другими палатами небольшое: коридора явного здесь нет, а стены сделаны из стекла, поэтому прекрасно видно, что творится за комнатами, благо, туалеты находятся за непрозрачной перегородкой. Джуена это порядком ужасает — непривычное видение обычной лечебницы, похожей на карцер.       Пациенты выглядят болезненно не сколько в физическом виде, сколько в моральном: один бьет кулаками в стену, разбивая костяшки, второй уныло лежит на кушетке, тоскливо глядя вперед и проводя длинным худым пальцем по краю постели, третий, на удивление, сидит смирно на стуле, пронзительно прожигая Джуена взглядом, от которого на коже выстраиваются мурашки.       С виду человек напротив него вменяемый, почти нормальный; держит себя достойно, элегантно сидя на кривом табурете, словно на троне. Одним словом, необычный пациент.       Никаких особых указаний Джуену не давали, поэтому он просто наблюдает, чтобы сложить какое-либо впечатление.       [Здесь все какие-то странные, но точно не опасные].       — Вам не надоело? — звучит в обращении к нему, но звук глухой из-за толстого стекла. Медбрат приближается к элеганту на расстоянии полметра от прозрачной стены. А тот все взора не сводит.       — Прошу прощения?       — Вы меня прекрасно слышали, — звучит непреклонно, повелительно. — Вас тоже сюда послали, чтобы вы нас сильнее замучали?       Джуен ничего не понимает.       — Вас здесь мучают? — осторожно спрашивает Джуен, но собеседнику будто наскучила беседа — он отводит взгляд, скрестив руки на коленях и громко молчит. Поговорили славно.       — Он всегда такой неприветливый, — тихо доносится из другого конца помещения, и Джуен делает несколько шагов в сторону голоса. Парень, что до этого уныло лежал на койке, садится на нее ровнее и виновато улыбается. — Прости его, пожалуйста.       Ли стряхивает невидимое наваждение и тревогу, когда смотрит на этого дружелюбного высокого, судя по длинным конечностям, пациента, и интересуется:       — Как тебя зовут?       — Енхун.       — Приятно познакомиться, Енхун. Я — Джуен. Меня совсем недавно перевели в ваше отделение.       — Надеюсь, ты не сделаешь нам больно.       Джуен коротко знакомится со всеми пациентами — их всего шесть, и ещё две палаты в начале отделения пусты — проверяет их пульс, давление через датчики — ему нельзя заходить в эти комнаты, у него даже ключа нет, что странно — немного беседует, а после уходит на обед. На первый взгляд, если судить по коротким разговорам, люди в этом отделении самые обыкновенные.

***

      Он с ними подолгу беседует, расспрашивает о состоянии и настроении; не все отзывчиво преподносят ему сведения, но что имеем.       Джуен приносит в отделение стул со спинкой, ставит его у одной из стеклянных палат и разговаривает. Редко, по крайней мере сейчас, он будто выслушивает исповедь каждого, удобно расположив челюсть на собственной ладони.       — Как ты себя чувствуешь, Джейкоб-щи?       — Неудовлетворенно. Мне подсунули сухие макароны с мясом, похожим на чью-то блевотину, в то время как у остальных был нормальный наваристый суп, — субъективно? Джуен откидывается на спинку и кидает взор на соседнюю палату; Сону, поправив свои волосы, смотрит на врача и кивает, возвращаясь к своему занятному внешнему виду. — Я очень голоден, и из-за этого раздражаюсь, — Ли не видит за спиной, но Ханен приветливо машет ладошкой Джейкобу. Бэ падает на койку грузно, закинув ноги и оперев на них подбородок. Его некогда мускулистые руки — Джуен в этом не сомневается — выглядят исхудалыми, дряблыми.       На дверях у каждого есть прорези небольшого прямоугольника на механизме, и как Джуен догадывается, во время обеда его используют, чтобы отдать еду с наименьшими контактом с пациентом. На самом деле жутко — почему к этим людям нельзя отнестись по-человечески?       — Я понял. Я постараюсь донести твою проблему до главного.       — Им все равно на нас, — слышится издалека, но по голосу Джуен определяет, что это Енхун. — Они никогда не хотели нам помочь.       — Я хочу, — твердо, со всей искренностью произносит Джуен, и пациенты не веря доверяют ему. — Я постараюсь сделать все возможное, чтобы вас поскорее выписали.       — Джуен, — зовет его ласково Кевин, — ты очень добрый.

***

      Вторая неделя здесь. Жизненные показатели все еще скачут, особенно, у Ханена — у того пульс зашкаливает, — а у Сону постоянно плохой анализ крови, выдающий постоянный выброс гормонов.       — Сону?       — Я не хочу с тобой разговаривать.       Ли со смиренной улыбкой старается звучать непринужденно-незаинтересованно:       — О, это еще почему?       Ким поворачивает к нему голову, наклоняет ее и в любопытстве приподнимает бровь, надменно прикусывая нижнюю пышную губу.       — Ты не в моем вкусе.       В отделении повисает тишина, ну, почти, ведь Кевин начинает дельфином свистеть негодующе и вопиюще.       Первым приходит в себя Енхун, который звучит обидчиво за медбрата.       — Джуен о-очень красивый, — Чанхи закатывает глаза, скрещивая руки на груди, а Сону воспроизводит звук плевка.       — Это только твое мнение, Енхун-и, — говорит Сону, ни под каким предлогом не намереваясь поддерживать беседу с врачом.       — Ты скучаешь по любимому человеку, — не спрашивает — твердит Джуен, и Сону вздрагивает, удивленно озираясь на мужчину, что выглядит вроде безмятежным, а вроде капельку довольным. — Это нормально, если твое сердце принадлежит другому человеку, я не обязан тебе нравиться. Поэтому у меня есть на причину больше освободить тебя.       — Чудик ты, Джуен-щи.       — Заслуга вашей компании, — ни капли не растерявшись, произносит Ли.       Из разных концов помещения прыскают со смеха Кевин и Чанхи; кажется, они привыкают к его ежедневному присутствию и некоему уважению к ним.

***

      — Э-э, здравствуйте? Можно ли уточнить касательно питания в отделении «Особо опасных». В палату три? Да, именно. Что? Вопрос не оговаривается?.. Извините, но… — трубку вешают.       Джуен отодвигает руку с телефонной трубкой и с непонятным, глупым гневом смотрит на нее.       Может стоит наведаться лично?       Но как будто назло до кабинета ему не удается добраться из-за множества мелких поручений по всей лечебнице.

***

      — Я Ханен, как ты можешь знать.       — Да, я прекрасно это помню. Как ты себя чувствуешь?       — Раздраженно. Меня бесит это место, бесят эти ребята, — Кевин и Джейкоб одновременно возмущенно пищат. — Но я ничего не могу с собой поделать! — и в завершении сильно бьет в соседнюю с Чанхи стену. Чхве поднимает глаза к потолку и считает до тридцати, чтобы не выплюнуть что-нибудь ядовитое.       Джуен близко к стеклу, обеспокоенно рассматривает побитые руки Ханена, искривленные пальцы, замызганные кровью. Если он не будет надлежащим образом заботиться о себе, он может занести себе инфекцию.       Ли, думая об этом весь остаток вечера, подносит телефон к лицу, спрашивая — неуверенно — о возможности перебинтовать руки пациенту из палаты номер пять. На том конце гробовое сипение.       Джуена такое халтурное отношение к пациентам начинает раздражать, и в то же время он бессилен перед верхушкой, его никто не слушает здесь, он лишь червь для них.

***

      Ему эту работу предложили. Талантливый, перспективный, только что выпустившийся, молодой человек, который, конечно, поведется на столь привлекательное предложение о любимой работе.       Она вынудила его оставить прошлое позади, оборвать все связи с родственниками, но, кажется, он просто был отчаян, если действительно согласился на это тогда.       Иногда ему кажется, что он безмерно одинок, но рассказать об этом некому.

***

      — Ты такой же, как я.       Джуен выгибает бровь в недоумении, когда Кевин вот так внезапно вкидывает подобное высказывание во время их разговора. Вместо неловкого вопроса, под безмолвием остальных пациентов, Ли говорит мягко, почти ласково:       — Продолжай.       Кевин ловко закидывает на койку ноги, садясь в позу лотоса, и немного наклоняется, игриво ухмыляясь.       — Есть у меня предчувствие, что ты здесь работаешь не сколько из желания, сколько из-за денег.       Ах, вот оно что.       На самом деле, Кевин не совсем прав — Джуену нравится его работа, ухаживать за пациентами; ему хорошо платят за его щедрость, милосердие и одиночество. Правда, в последнее время Ли часто задумывается о том, а действительно ли деньги стоили этого.       Но хотя бы с ребятами познакомился.       — Шестьдесят на сорок.       — Значит это имеет место быть, — Кевин шире ухмыляется, довольно кивая и с чистой совестью без лишних вопросов заваливаясь на постель.       — Все мы не без греха, если ты об этом.       Джуену показалось странным, что после этой реплики за сегодня ни один из пациентов не промолвил ни слова. Спрашивать он, чисто из любезности, не стал.

***

      Третья неделя. Джуен чрезмерно устал бегать по отделениям, но ноги всегда несут его в «Особо опасных», чтобы узнать про каждого из пациентов чуть больше. Чем больше информации, тем выше шансы им помочь.       — Енхун, что беспокоит тебя.       — Не знаю… Просто непонятное состояние. Мне очень часто становится грустно, я выпадаю из этого мира, а порой мне хочется избавиться от этого чувства… — Ким делает томительную паузу, и уже тогда Джуен понимает, что ему пытаются донести: — И умереть.       — Енхун, — аккуратно начинает Ли, оказавшись прямо напротив Кима. Енхун немного выше него, но есть ощущение, что власти и напористости все же больше у медбрата. Пациент сглатывает. — Я не в праве тебя отговаривать, но давай поразмыслим: твоя смерть ничего не решит.       (Ты уже мертв).       — …ты только усугубишь положение, сделаешь больно любимым людям.       — У меня их нет, — со всхлипом произносит Ким, а Джуен безумно сожалеет, что не может обнять его прямо сейчас и тактильно утешить.       — Неправда. У тебя есть я, — со всей искренностью твердит медбрат, не сводя с Кима глаз. Енхун немного плавится под таким испытывающим, пламенным взором. — Когда мрачные мысли о смерти будут донимать тебя, подумай обо мне, хорошо?       Енхун послушно кивает.       — Хорошо.       На удивление, никто из ребят не подшучивает над ними, что не может не радовать.

***

      — Я поражен твоей смелостью поговорить со мной.       Джуен вскидывает бровь, скрепив руки в замок и положив их на скрещенные ноги. Но, действительно, он откладывал этот разговор, как только мог, потому что Чхве ни под каким предлогом не собирался вести с ним беседу, а сейчас как будто и выбора нет — остался только он.       — Это входит в мои обязанности.       — Такое впечатление, будто тебя подослали сюда подрабатывать психиатром.       — Возможно, — непонятно тянет Ли, почесывая коленку. — На самом деле я люблю выслушивать и по необходимости помогать лаконичным советом. Я действительно хороший слушатель.       — Мы знаем! — искренне кричит Кевин, и Енхун на него шикает из-за шума, а Мун в ответ показывает ему язык. Как дети малые.       — Есть то, что тебя волнует?       — Мне ненавистно внимание, направленное не на меня. Когда лавры достаются другому, а я с пустыми руками — я тоже этого хочу. Всегда есть тот, кто богаче меня, кто умнее меня, привлекательнее, успешнее.       «Если я не могу этим обладать, пускай все человечество окажется на моем ничтожном месте».       — Чанхи…       — На меня твои целительные слова не подействуют, Джуен-щи, — отмахивается Чхве, ни разу не показав открытой позы. Медбрат по-прежнему не может завладеть его доверием.       — Пускай так, но я продолжу. Я тоже замечаю, что в моем окружении есть люди, более квалифицированные, интеллигентные, чем я, но я не завидую им. Я пытаюсь спроецировать на себя, как более совершенную версию себя; как к той версии меня, к которой хочется стремиться.       — А если не хочется? — упрямо спрашивает Сону, а Чанхи кивком дает понять о своем согласии с ним.       Улыбка Джуена дрогает, но не исчезает; он надеется, что его любезный ответственный образ не покажется насмешкой.       — Тогда это безнадежно.       Чхве задумчиво кивает, расслабившись на стуле.       — Я понял, спасибо.       Ли искрится от счастья, что смог хоть немного побольше узнать о чувствах Чанхи.       Когда медбрат после окончания рабочего дня прощается и покидает отделение, Чхве готово озвучивает:       — Мы безнадежны.       И все с ним соглашаются.

***

      Середина четвертой рабочей недели.       — Джуен, а расскажи что-нибудь о себе.       Ли особо не показывает, но безумно радуется, когда речь заходит о нем. Разнообразие тем.       — О, как вы знаете, я медбрат, мне двадцать семь лет. Люблю ухаживать за пациентами.       — Скучно, — комментирует Сону, ровно лежа на койке и располагая ладони на животе. Кевин показушно зевает, но видит это только недовольный этим зрелищем Ëнхун.       — У тебя есть любимый пациент? — сразу спрашивает Джейкоб, пока никто не вставил лишнего слова. — Ну, извне.       Под «извне» эти шестеро страдальцев подразумевают пациентов других, «не опасных» отделений. Джуен вздыхает.       — Была… — Кевин нагло открывает рот, и Джуен поспешно продолжает во избежание черного юмора. — Енын. Ее выписали месяц назад.       Отделение замирает в тишине. Ли тоскливо подпирает ладонью голову, смотря на бетонный непримечательный пол. Каждый из пациентов думает о чем-то своем.       — Она мне как младшая сестренка — я в ней, слово честное, души не чаял, но, по правде говоря, меня не поставили в известность, когда ее выписали.       — Это подло, — мрачно воет Чанхи, поджав губы. Он никогда не бывает разговорчивым, но сейчас, за его некую обеспокоенность и заботу, Джуен благодарен.       — Есть такое, — Ли все-таки удрученно вздыхает. — Поэтому сейчас у меня в приоритете вы, и я постараюсь вам всем помочь.       — Не стоит, — говорит Ханен. Ли норовит задать вопрос, но Енхун ловко перебивает:       — Ты должен думать о другом.       Джуен не понимает.       — Сохрани и сбереги самое ранимое.

***

      [Себя].

***

      Дальнейшее происходит чрезмерно стремительно.       Ли по обыкновению приходит в отделение в семь утра, снимает жизненные показатели, через полчаса передавая их в основной корпус, а затем, возвратившись, разговаривает и разговаривает с ребятами. Они ему практически как семья.       Но сегодня был ужасный — четверг? — день.       В семь утра в палатах «Особо опасных» практически никого не было. Остался лишь Ханен, по-странному затихший Ханен.       Джуен недоумевает и растерянно перебирает конечностями до комнаты Джу. Тот, будто оживившись, набрасывается на стекло и небезопасно стучит по нему. Ли оторопело делает шаг назад, притягивая руку к груди в качестве блока, на всякий случай.       — Они плохие. Они плохие! — кричит Ханен, раскачиваясь и ударяя стену мощнее. Джуен смотрит на него испуганно, потерянно. Ханену нехорошо, он обеспокоен. — Они и тебя убьют. Беги, беги!       — Опять этот мерзавец, — слышит Джуен со стороны и видит, — что происходит? — как человек в коричневом костюме, подобном на ОЗК, полностью со скрытым лицом, вбегает в комнату, отталкивает медбрата в противоположную сторону, а сам, ловко открыв дверь ключом, насильно укладывает пациента на пол, заламывая тому руки, чтобы вколоть снотворное. И все это на глазах обескураженного, обезоруженного Джуена.       Джуену всегда говорили, что он медлителен и в действиях, и по мышлению, и эта его особенность восприятия мира сейчас играет с ним в опасную штуку.       Он понял, что пытались ему донести пациенты. До него дошло, что нужно отсюда бежать.       Но его видят, про его передвижение знают, он у верхушки как на ладони, ему никуда не деться.       Бежать, ему нужно бежать.       Он, не оглядываясь, быстро разворачивается на сто восемьдесят градусов и быстрым шагом скрывается в лабиринте лечебницы. Хоть бы его не выследили, хоть бы не было погони.       Джуену уже на все плевать, он бросает папки, на ходу проверяет инструменты, которые всегда при нем и быстро мчит на улицу. Он должен знать какую-нибудь лазейку в заборе.       Ребята, дорогие ребята, он же обещал им! А теперь все пускает на самотек. Если их забрали, значит ситуация выходит из-под контроля, и Ли нужно приложить не мало усилий, чтобы вырваться из этого гнилого места. Ребята, Джуен вас правда очень сильно любит.       Он наконец-то на улице, немного теряется, чтобы вспомнить, в какую сторону бежать; чуть мешкается, но пока не на хвосте у преследователей, которые бьют тревогу на всю территорию лечебницы. Плохи дела.       Джуен ныряет в заросли, не останавливаясь, пытается найти отверстие в заборе, которое когда-то здесь было. Может, он не туда побежал?       — Вот он, окружай его!       Ли тормозит, когда видит вдоль забора злобных врачей, позади него погоня, а бежать в центр — не вариант. Собравшись духом и мысленно помолившись, он разгоняется и прыгает на забор, карабкаясь через высоту в три метра.       Это было его ошибкой.       Он чувствует жжение на руках, а затем бессильно падает на пыльную землю, придерживая раненые конечности к груди. Жмурится, судорожно хмурится, влага окрашивает его щеки тухлым блеском. Ему больно, очень больно. У него учащается дыхание, а мышцы начинают болезненно ныть и содрогаться.       Черт, забор был под напряжением.       Джуен опускает голову на землю и устало смотрит на ясное серое небо. Он пытался, правда пытался. Ребята, простите его.       Врачи сразу подбегают к нему, подхватывают под мышками, крепко держат его и волочат до здания. Теперь он знает правду, и ему не позволят так просто нести ее по всей земле.       Он будто слышит свыше плач Енын, и ему становится более противно и гадко на душе. Он не смог помочь Енын, позволить ей подольше побыть ребенком с беззаботным временем. Он не освободил ее. Он не помог ребятам.       Он не помог себе.

***

      — Хэй? Хэ-эу? Привет. У тебя все хорошо?       Сидящий на стуле мужчина, одетый во все белое, больничную форму, не подает признаков жизни, лишь изредка дышит, если присмотреться. Практически не моргает.       Табличка гласит, что это восьмая палата. Остальные пустуют.       — Я хочу помочь.       Мужчина наконец-то поднимает глаза и с мертвым равнодушием смотрит на врача. На бейджике, смешливо покачивающемся на цветной ленте, написано «Ли Джэхен». Затем он смотрит выше, на мягкое молочное лицо, обезображенное беспокойством. Да, смотреть на пациента в огромном пространстве отделения по ту сторону толстого стекла — жутковато.       Джуен, хоть ничего и не помнит, интуитивно понимает, что этому доброму человеку ничего хорошего в этом ужасном месте не светит.       Ли раскрывает рот, но чувствует себя бездыханной рыбой — во рту с неделю ни капли воды. Хенджэ больше хмурится и приближается к стеклу, укладывая ладони на него и с еще большим волнением смотря на пациента. Джуен, что есть силы, скапливает слюну и молитвенно жарко шепчет. Хенджэ читает по губам, и на его лице проскальзывает недоумение вперемешку с шоком.       «Беги» ***