Tomorrow

Я не мог поверить в то, что сделал. Белла доверилась мне, впустила в свой дом и открылась мне, а я наконец-то осмелился поцеловать её, прикоснуться к ней, обнять её — и случилось худшее. И что еще хуже, я сбежал. Когда я увидел ужас на её лице, я не знал, что делать. Всё, что я знал, — это то, что моё сердце разбилось, когда я увидел, что она меня боится. Века безупречного контроля рухнули в одно мгновение. И я хотел её — когда я попробовал её на вкус, когда почувствовал запах её крови, старая жажда вернулась с рёвом, как будто она всегда была там, скрываясь под поверхностью. Это был не я, но всё же это был я. Я не думал, что причинил бы ей боль, но я мог бы это сделать, и этого было достаточно. Мне следовало остаться, попытаться утешить её, объяснить что-нибудь. Вместо этого я ушёл. Я вернулся домой и смотрел, как тикают минуты, ожидая восхода, который больше не был гарантирован. В конце концов он наступил, хотя к тому времени, когда первые лучи света проникли в моё окно, было уже почти полдень. Даже в моём стыде и чувстве вины какая-то часть моего разума напоминала мне, что то, что произошло между нами, казалось правильным. Я чувствовал, что часть моего мира встала на своё место, как будто я впервые увидел цвета и свет. Когда я прикоснулся к ней, когда я почувствовал ее рядом с собой, я ощутил желание настолько глубокое и щемящее, что у меня перехватило дыхание. Даже сейчас, несмотря на мою вину и страх, мое тело горело и гудело при воспоминании об этом. Я не знал, что делать. Я встал и начал расхаживать взад-вперёд, пытаясь думать, наблюдая за тем, как солнце движется по туманному серому небу. День тянулся мучительно медленно, и к четырём часам дня солнце уже опускалось к горизонту. Я так и не приблизился к разгадке того, как исправить свои поступки. В тысячный раз я задавался вопросом, как дела у Беллы, чем она занималась с тех пор, как я ушёл. Я выдохнул, разочаровавшись в себе. Это ни к чему не приводило. Мне вдруг захотелось поговорить с кем-нибудь, кто бы меня понял. Я взял телефон и набрал номер, который знал наизусть. Мгновение в трубке было тихо, а потом я услышал женский голос — растерянный, настороженный, но такой знакомый, как моё собственное сердце. — Карлайл? В трубке снова послышались потрескивания и гудение. Но я слышал, что она там, в ожидании. — Розали, — сказал я, дыша в трубку. — Карлайл, — повторила Розали. Я услышал шорох на заднем плане, как будто она поднесла телефон ближе к уху. Я подождал. Через мгновение она снова заговорила. — Что случилось? — спросила она резким голосом. Я почувствовал укол вины. Я не звонил ей несколько месяцев. Наши разговоры — мои разговоры со всеми ними — стали неловкими и натянутыми, мы все были подавлены горем и чувством вины. Мы говорили о пустяках — о погоде, о моей работе, об их работе, о том, что происходит в тех далёких уголках мира, где они сейчас путешествовали. В последний раз я слышал, что Розали и Эммет были в Таиланде. Я знал, что должен был позвонить раньше. Но когда я услышал её голос, на меня навалились усталость и печаль последних двенадцати часов. Я опустился на стул за кухонным столом и закрыл лицо руками. За окном солнце садилось в розовом сиянии над заснеженным горизонтом. Облака рассеивались, что было редким перерывом в постоянных штормах. — Ничего не случилось, — солгал я. — Извини, что так долго не звонил. Ты где? Розали вздохнула. — Не беспокойся об этом. Мы в Японии. В этом году Эммет хотел покататься на лыжах в Нисеко. Я попытался прикинуть, который сейчас час у неё — где-то ближе к вечеру. — О, — сказал я, и на мгновение повисла пауза, слишком долгая. — Карлайл? Ты в порядке? — тихо спросила Розали. Я моргнул. Раньше Розали была вспыльчивой. Но она также изменилась после смерти Эдварда. Теперь она была более спокойной, погруженной в себя. Шли годы, и они с Эмметом постепенно сблизились в своем маленьком мире. Я знал, что они с Элис часто разговаривали, а она с Эсме - не говорила совсем. Я вздохнул, проведя свободной рукой по волосам. — Я в порядке, правда. Я просто скучал по тебе. Приятно слышать твой голос. — Я тоже рада тебя слышать, — сказала Розали, и я услышал искренность в её голосе. — Если бы ты позвонил на час раньше, я могла бы позвать Эммета. Но он уже ушёл. Он сказал, что хочет начать пораньше. Лично я считаю его сумасшедшим. Катание на лыжах — это ужасно: холодно и мокро. Никаких плюсов. Я улыбнулся. В некотором смысле она была все той же Розали. — Звучит ужасно, — сказал я. Еще одна короткая пауза. — Где ты? — На Аляске, — сказал я. — Ауксалак. К северу от полярного круга. — Какого черта ты там делаешь? —Спросила Розали, и я услышал удивление в ее голосе. — Исследования, — сказал я, что отчасти было правдой. — Последние два месяца. — И как там? — спросила она с любопытством. — Я никогда не была севернее Денали. — Холодно и сыро, — сказал я, повторяя её слова, и она рассмеялась. Она замолчала на мгновение, и тишина снова затянулась. Когда Розали заговорила, её голос был тихим, настойчивым. — Так что же на самом деле происходит? Ты никогда не звонишь мне без повода, и, честно говоря, у тебя ужасный голос. Я моргнул. — Правда? — Да, — сказала она, и я услышал, как она снова передвинула телефон, словно меняя позу. — Ты говоришь… Не знаю. Грустно. Устало. Даже больше, чем обычно. Я вздохнул. Мне не нравилось, что она видит меня таким — я не знал, когда стал этим меланхоличным человеком, мрачной тенью себя прежнего. — Кроме того, — продолжила Розали. — Элис в последнее время постоянно говорит о тебе. Она сказала, что беспокоится, хотя и не говорит мне почему. Я нахмурился. Почему-то я не подумал, что Элис будет проверять меня. После смерти Эдварда она стала молчаливой о своих видениях. — Я в порядке, — сказал я. — Я просто много думал с тех пор, как попал сюда. Здесь тихо. Много времени наедине с собой. — Ты всегда сам по себе, — сказала Розали без обиды, но я все равно поморщился. — Что было у тебя на уме? Я хотел рассказать ей, что именно произошло, но не был уверен, как она отреагирует. Мои отношения с Беллой — кем бы мы ни были друг для друга — всё ещё казались такими новыми, такими хрупкими, и я не был готов поделиться этим. Вместо этого я обратился к мыслям, которые не давали мне покоя. — Я думал о своей жизни, — медленно начал я. — О нашей жизни. О том, что значит жить вечно, — я сделал паузу, подбирая правильные слова. — Раньше у меня была работа, а потом наша семья, а теперь всё это кажется… просто пустотой. Ничтожеством, пока не появилась Белла. Но, возможно, теперь я разрушил и это. Розали молчала, слушая. Когда я замолчал, она заговорила тихим, задумчивым голосом. — Вечность — тяжёлое бремя. Ты знаешь, я тоже боролась с этим, больше, чем кто-либо другой в нашей семье. — Я знаю, — сказал я почти шёпотом. — И мне так жаль, что я взвалил это на тебя. — Я знаю, — сказала она. Она снова замолчала. — Я больше не злюсь из-за этого, Карлайл. Я попытался ответить, но у меня перехватило дыхание. — Я правда не злюсь, — настаивала она. — Когда Эдвард умер, я поняла, что не хочу вечно злиться на всех. У меня есть Эммет, и Элис, и… и ты. Мы никуда не уйдём, Карлайл. Мы — твоя семья. Мне всё равно, что Эсме ушла. Мы не уйдём. Я кивнул, хотя знал, что она меня не видит. У меня защемило сердце. Мы оба снова замолчали на какое-то время, а потом она продолжила: — Хотя мне всё ещё тяжело, и я всё ещё не знаю, что делать со своей жизнью, со своим временем, сейчас мне достаточно того, что вы все есть в моей жизни, что мне есть чем заняться, чтобы скоротать это время. Может быть, ты слишком долго был один. Приезжай в Японию. Ты можешь покататься на лыжах с Эмметтом. Наслаждаться холодной и дождливой погодой. Я издал звук, нечто среднее между смехом и рыданием. — Спасибо, — сказал я через мгновение, прерывисто выдохнув. Я подумал о её предложении, и на мгновение у меня возникло искушение. Я не мог причинить никому вреда там, на другом конце света. Но я вспомнил прошлый раз, как я сбежал тогда, и во рту у меня появился горький привкус. Я не мог быть трусом, не мог сбежать и на этот раз. Мне нужно было остаться здесь, посмотреть в лицо тому, что я сделал. Попытаться всё исправить. Я сделал вдох. — У меня здесь ещё есть незаконченные дела, которые мне нужно уладить. Но скоро я их закончу. — Хорошо, — сказала она всё тем же тихим голосом, и мы оба замолчали на мгновение. В промежутке между словами я подумал о чём-то неожиданном. — Розали, — сказал я. И сделал вдох. — Если бы ты могла отказаться от всего этого, променять бессмертие на нормальное человеческое существование, сделала бы ты это? Ты все ещё хочешь этого? Я не знал, откуда взялся этот вопрос. — Я не знаю, — удивлённо ответила Розали. — Десять лет назад я бы с лёгкостью ответила «да». Теперь я не уверена. Как я уже сказала, у меня есть Эммет, и я не знаю, захочет ли он когда-нибудь вернуться к тому, как всё было. Может быть, если бы я попросила его… — Она замолчала. — Я не знаю. Это сложный вопрос. Почему ты спрашиваешь? Она была права. Это был сложный вопрос, и, насколько я знал, он был неуместным. Это было невозможно — мы все это знали. Нельзя было вернуться назад, ничего нельзя было изменить. Бессмертие — это не то, от чего можно просто отказаться. Но я имел в виду то, что сказал, когда сказал, что в последнее время жизнь кажется слишком долгой. Это было неестественно. Такая долгая жизнь что-то с тобой делает, искажает твою душу. Одиночество может быть сокрушительным. — Я не уверен, — честно сказал я. — Просто мне пришло в голову кое-что. Я знаю, что ты бы сделал всё, чтобы быть человеком, до… до Эдварда. Она вздохнула. — Теперь я не уверена в своём ответе. Это невозможно, поэтому я не позволяю себе думать об этом. Думаю, что ответ всё равно был бы «да», если бы Эммет согласился. Есть всё то, за что я бы убила — семья, постоянный дом, — но помимо этого, мне просто трудно представить вечность. Даже спустя столько лет я не могу не задаваться вопросом, что было бы дальше. Что ещё могло бы быть для меня. Для любого из нас. Я снова кивнул, в голове у меня крутились её слова, и я поднял голову, чтобы снова посмотреть в окно. Солнце всё ещё неуклонно двигалось к заснеженному горизонту, теперь оно сияло сквозь просвет в розовых облаках. Я всё ещё не понимал, почему задал этот вопрос — это было невозможно, — но впервые согласился с её ответом. Я также начал задаваться вопросом, что будет дальше, что ещё может быть в этой жизни, кроме выживания и одиночества. Мой телефон издал сигнал, и я отнял его от уха. Низкий заряд батареи. Я огляделся в поисках зарядного устройства и нахмурился. Глупо — я оставил его в лаборатории. — Розали? — позвал я. — У меня садится телефон. Подожди, мне нужно сходить за зарядным устройством на работу — это всего в нескольких минутах ходьбы. На всякий случай, если он разрядится, я тебе перезвоню. — Как по-человечески, — рассмеялась Розали, и её голос стал мягче. Она, казалось, была рада перерыву в нашем серьёзном разговоре. — Забыл зарядку. Я улыбнулся, пытаясь избавиться от тяжести наших слов. — Я знаю. Просто побудь со мной, пока я схожу за ним. Расскажи мне о вас, о Элис. Расскажи мне, чем вы все занимались. — Хорошо, — сказала Розали, и я услышал, что она тоже улыбается. Она начала рассказывать, что происходило за последние три месяца. Я накинул пальто и вышел на улицу, чувствуя, как холодный воздух обжигает лицо. Я шёл в лабораторию, слушая Розали. На какую-то безумную секунду я задумался, увижу ли я Беллу или мне стоит пойти к ней домой — она жила неподалёку, и, может быть, она была дома. Но я всё ещё размышлял, всё ещё обдумывал, как мне к ней подойти, и решил продолжить путь. Я добрался до лаборатории, по-прежнему прижимая телефон к уху, и вошёл, воспользовавшись своим пропуском. Я отпер двери клиники и прошёл в свой кабинет. Там было тихо, свет не горел, и я увидел на своём столе зарядное устройство. В тусклом свете я заметил маленький инкубатор, стоявший под моим столом. Розали рассказывала мне об Элис — она, по-видимому, сейчас была в Амстердаме — и я что-то бормотал в ответ, чтобы показать, что я её слушаю. Я убрал зарядное устройство в карман и наклонился к инкубатору — я оставил образцы бактероидов в чашках Петри с пятницы и хотел проверить их. Я достал чашки и аккуратно поставил их на стол. Я проверил каждую чашку по очереди. Все они реагировали так, как я и ожидал. Заходящее солнце освещало мой кабинет через окно, и несколько лучей падали на мой стол, озаряя его умирающим светом. Я достал последнюю тарелку, на которой были кусочки моей кожи. Я чуть не выронил её. В пятницу на блюдце отражался свет, миллионы крошечных клеток сверкали в своих крошечных, похожих на призмы клеточных оболочках. Теперь там вообще ничего не было. Я присмотрелся повнимательнее, поднеся чашку к свету, проникавшему в окно. Я достал микроскоп и поставил его на стол. У меня перехватило дыхание. — Розали, — сказала я. — Подожди секунду. — Я слышал, как она что-то говорит на другом конце провода, но мои руки не слушались, онемели, и я не мог понять, что она говорит. Я положил трубку. Я с ужасом заметил, что мои руки дрожат. Действительно дрожат. Я подготовил предметное стекло, аккуратно поместив его под микроскоп и настроив параметры. Я посмотрел. Нет, ничего такого — клетки всё ещё были там, перечеркнутые мазками бактериодов. Но теперь что-то изменилось. Я присмотрелся, и от того, что я увидел, мой мир перевернулся. Я взял телефон. — Мне придётся перезвонить тебе, — выдохнул я.