Tomorrow

Январь плавно перетёк в февраль, а февраль плавно перетёк в март. Время ускользало, двигаясь так быстро, что я не успевала его уловить. Наши дни были заняты учёбой и исследованиями, а также всеми теми мелочами, которые случаются между ними. Карлайл уволился из больницы и полностью посвятил себя нашей работе в лаборатории. Я знала, что ему не нравилось оставлять своих пациентов, но наши исследования требовали нашего времени, нашего внимания, каждой свободной минуты. Я тоже чувствовала это — неистовство открытий, прогресса. Мы начали в шутку называть Карлайла нулевым пациентом. Но на самом деле он был первым пациентом. Первым подопытным в неслыханном, невообразимом эксперименте, живым доказательством того, что трансформацию можно каким-то образом обратить вспять. Не всё изменилось — он сохранил свои нечеловеческие чувства, часть своей скорости, и ему по-прежнему было трудно спать по ночам. Но его сердце билось, и он был полон крови и жизни. Кроме того, как мы выяснили методом проб и ошибок, он снова мог есть. Ему больше не нужно было пить кровь, чтобы выжить, и он вообще перестал охотиться. Мне доставляло удовольствие готовить для него, наблюдать, как он пробует блюда, которыми не наслаждался сотни лет. Однако каким-то образом я знал, что реальный мир вторгнется в нашу жизнь. Он уже угрожал нам на задворках нашей жизни, неизбежное течение несло нас вниз. Мы не могли существовать в этом вакууме, в этом совершенном мире, вместе. Первое вторжение реальности произошло в феврале, когда Карлайл рассказал остальным членам своей семьи о нас и о том, что мы обнаружили. Он держал в секрете моё участие в исследованиях от всех, кроме Калленов, — это была мера предосторожности, но мы вместе решили, что нам нужно рассказать им о том, что мы делаем. Элис предвидела это, предвидела всё, но никому не рассказала — она держала это при себе, позволив Карлайлу самому решать, когда и как делиться информацией. Остальные восприняли это — ну, как-то. Даже Розали. Я получила от неё сообщение. Всего один текст — одна строчка, которая заставила меня одновременно рассмеяться и поморщиться. Добро пожаловать (обратно) в семью. Что-то подсказывает мне, что на этот раз всё будет по-другому. Я вспомнила прежнюю Розали, которая никогда бы не впустила меня в дом, никогда бы не протянула руку помощи. Казалось, мы все изменились. В глубине души я задавалась вопросом, что она думает о лекарстве. Когда-то она так отчаянно хотела стать человеком. Мысль об этом подстёгивала меня. Если бы мы смогли масштабировать наше исследование, это могло бы изменить жизнь многих людей. Но я знала, что мы с Карлайлом приближаемся к границам того, что мы можем разумно изучать в лаборатории. И это изменение — лекарство — было слишком важным, чтобы держать его при себе. Я боялась того, что будет, если мы позволим себе представить, что оно выйдет за пределы нашей лаборатории, покинет электронные таблицы на наших ноутбуках и бесконечные каракули в наших блокнотах. Я также каким-то образом знала, что это может отнять у меня Карлайла. Ему нужна была настоящая лаборатория, место, где ему не пришлось бы скрывать свою работу, где он мог бы расширить свои исследования. Я боялась поднять эту тему, боялась, что если заговорю об этом, то всё станет реальным. Всё было слишком идеально, слишком счастливо, слишком прекрасно. Я проводила с ним почти каждую ночь в течение нескольких недель, мы валялись в постели, смеялись и разговаривали до хрипоты, пока я в конце концов не погрузилась в сон от усталости, его тепла и убаюкивающего голоса. Утром мы возвращались в лабораторию, скрывали наши исследования, воровали образцы и каким-то образом сводили концы с концами. И все же время шло своим чередом. Однажды апрельским вечером я застала Карлайла сидящим за столом. Мы были у него дома, и он сидел на кухне. Его кухня была зеркалом моей собственной, и, глядя на него, я вспомнила ночь в своем доме, ночь, когда я впервые почувствовала биение его сердца. Мое собственное сердце забилось быстрее при этом воспоминании, и я остановилась в дверях кухни, чтобы понаблюдать за ним. Его голова была склонена к блокноту, ноутбук отодвинут в сторону, светлые волосы падали на глаза, когда он что-то записывал. Теперь его волосы были длиннее - они росли впервые за столетия. Когда погода улучшилась, мы начали совершать длительные прогулки по тундре, и его кожа загорела, потемнев на несколько тонов - быстрее, чем моя собственная. Он выглядел здоровым, красивым, как всегда, и невероятно, по-новому ожившим. Затем он услышал меня и поднял взгляд. Его глаза - голубые, от синевы которых у меня до сих пор перехватывало дыхание - встретились с моими. Он улыбнулся. Я подошла к нему, и он уронил ручку, протянув мне руку. Я взяла её, и он притянул меня к себе. — Карлайл... — сказала я, наполовину протестуя, но он уже притягивал меня к себе на колени. От него пахло мылом и снегом, и я вдохнула его, когда он обнял меня. — М-м, — тихо сказал он мне на ухо. — Моя любимая футболка. Я приняла душ после того, как мы вернулись домой с работы, и переоделась в поношенную футболку, которая была на мне ещё со времён учёбы в колледже, настолько изношенную, что она была почти прозрачной. Теперь он просунул руки под подол, касаясь моей кожи пальцами, и я рассмеялась, отталкивая его руки. — Остановись, — сказала я, слабо протестуя, когда он поцеловал меня в шею, убирая волосы, чтобы вдохнуть мой запах. Когда я заговорила снова, мой голос был тихим, прерывистым. — Покажи мне, над чем ты работаешь. Он вздохнул, его теплое дыхание коснулось моего уха. Я чувствовала биение его сердца там, где его грудь прижималась ко мне - ощущение, к которому я все еще, так или иначе, не привыкла. Я переместила свой вес, позволив ему обнять меня, и он наклонил ноутбук ко мне. Экран мигнул, и я увидела, как он вывел таблицу, в которую вводил текст. Это было наше исследование, организованное в виде диаграмм и таблиц, все образцы и тесты, которые мы провели. — А, — сказала я, наклонившись вперёд. — Ты всё переставил. — Да. Я подумал, что так данные будут выглядеть логичнее. Он остановился, перелистнув страницу в модели, и я прижалась к нему, когда он обнял меня. — Подожди, — сказал он, — Мне нужно изменить эту функцию. Она неправильно отформатирована. — Его пальцы застучали по клавишам, и я прижалась к нему, а он крепче обнял меня за талию, пока печатал. Я смотрела, как его длинные пальцы бегают по клавиатуре, и не могла сдержать дыхание. У него были такие красивые руки — руки врача, руки, которые так часто прикасались ко мне самыми разными способами. Я закашлялась, пытаясь заглушить стук своего сердца. У него по-прежнему был нечеловечески хороший слух, и он наверняка услышал бы его. Он заметил мою реакцию, и его пальцы замерли на клавишах. — Продолжим? — спросил он, наклонившись к моему уху. Его губы были тёплыми, голос низким, и я почувствовала, как краснею. — Или мне показать тебе эту модель в другой раз? Мы можем посвятить этот вечер чему-то более весёлому, чему-то более увлекательному. — Нет, — сказала я, пытаясь вывернуться из его объятий. — Продолжай. Мне хорошо. Его рука крепче сжала мою талию, но он отстранился и рассмеялся. — Я и не знал, что электронные таблицы могут быть такими сексуальными. — Я тоже, — сказала я, улыбаясь. Влияние Карлайла на меня не ослабевало ни на йоту — он был таким умным, добрым, весёлым и хорошим. Было приятно наблюдать за тем, как он работает, приятно быть втянутым в его поток, смотреть, как он решает проблемы. Однако, когда я увидела, как он печатает, моя улыбка померкла. Так было легче читать данные, и, видя их здесь, упорядоченные и аккуратно разложенные, я поняла то, что мы оба осознавали уже несколько недель. Мы подошли к концу нашего исследования — к тому, что мы могли добавить к данным. Мы больше ничего не могли добавить к нашим выводам, ни здесь, ни с нашими текущими ресурсами. Я положила руку на его ладонь, и его пальцы снова замерли на клавишах. Я повернулась, и на этот раз он ослабил хватку на моей талии, позволив мне полностью развернуться к нему лицом. Теперь его взгляд был серьёзным, и он поднёс руку к моему лицу, убирая прядь волос. Мгновение мы смотрели друг на друга. Я первой нарушила молчание. — За последние месяцы мы многое сделали, но с нашими ресурсами… — я сделала паузу. — Я не знаю, что ещё мы можем добавить к этому без полноценной лаборатории, без других испытуемых, на которых можно было бы протестировать лекарство. — Да, — Карлайл пристально смотрел на меня, его губы сжались в тонкую линию. — Твой друг… — начала я и снова запнулась. Я не в первый раз упоминала его друга из Исландии, который исследовал трансформацию, у которого была хорошо оборудованная, полностью функционирующая, полностью частная лаборатория. Идеальное место для Карлайла, чтобы продолжить свои исследования. Каждый раз Карлайл отмахивался от этого предложения. Но на этот раз он не возражал. Он просто снова вздохнул и притянул меня к себе, положив подбородок мне на плечо. — Твой друг, — снова начала я. — Ты с ним разговаривал? — Да. Вчера. Он пригласил меня. Снова. Теперь настала моя очередь вдохнуть и выдохнуть, я и не подозревала, что задерживала дыхание. — Что ты сказал? — Я сказал, что мне нужно подумать. Но я не могу поехать. — Почему? — спросила я, снова поворачиваясь к нему лицом. Он выглядел огорченным. — Это слишком далеко. У меня здесь работа, и у меня... — Он замолчал. — Другие вещи удерживают меня здесь. Вещи... люди... я не хочу уходить. Я откинулась назад, прижавшись к нему. Таблицы с нашими данными были передо мной, и внезапно это стало всем, что я могла видеть, на чём могла сосредоточиться. Я больше не могла игнорировать реальность, которая разворачивалась перед нами. Я не могла удерживать его здесь. Это было слишком важно. Карлайл сделал вдох, словно собираясь с силами. Когда он заговорил, его голос был тихим. Почти нерешительным, каким я его никогда не слышала. — Если только... если только ты не хотела бы поехать со мной. В Исландию. Я моргнула. Я не знала, почему не подумала об этом раньше, почему мы не обсуждали это до сих пор, но когда он это сказал, у меня внутри всё сжалось. Я могла бы поехать с ним. Моя работа в Ауксалаке никогда не предполагалась постоянной. Это был годовой контракт, временная должность, которую я могла использовать на полную ставку или уйти в конце года. Но я была только на полпути к этому, и у меня оставалось еще пять месяцев до окончания моего контракта. Я не могла бросить свою работу. Я не могла бросить свои исследования — настоящие исследования, свою настоящую работу. Я не могла бросить свою семью, не могла быть так далеко от рассеянной Рене, от одинокого Чарли. Не могла уехать за границу. Даже когда я думала об этом, я знала, что это были отговорки, и к тому же неубедительные. Это была просто работа, и мир не рухнул бы, если бы я ее бросила. С моей семьей все было в порядке, и я уже и так жилв за тысячи миль от них. Но меньшая, испуганная часть меня нашептывала мне, напоминая о том, что произошло в последний раз, когда я потерялась в ком-то, в последний раз, когда я была готова пожертвовать частью себя ради отношений. Я знала, что на этот раз все по-другому. Я знала Карлайла, я влюбилась в Карлайла, и я знала, что он никогда не будет принимать решения за меня, никогда не будет указывать мне, что делать. Но я боялась, что это была я , которая не отличалась от других, я, которая не изменилась. Я, которая совершит те же ошибки, которая все разрушит. Карлайл словно услышал мои мысли. Он притянул меня к себе, проведя рукой по изгибу моего плеча, моей руки. Я вздрогнула. Он поцеловал меня в плечо, и этот жест был таким милым, таким нежным, что я почувствовала, что вот-вот разрыдаюсь. — Карлайл, — сказала я, но он повернул моё лицо к себе и нежно поцеловал. — Всё в порядке, — сказал он. — Мы… мы подумаем об этом. Нам не нужно ничего решать прямо сейчас. Я кивнула, хотя чувствовала, что моё сердце разрывается на части. Уйти с ним было опасно во всех смыслах — опасность подступала со всех сторон. Опасность для моего сердца, для моей карьеры, для моего физического «я». Мы не забывали, что есть бесконечное множество других людей, которые никогда не захотят, чтобы лекарство стало достоянием общественности. Но если бы я не пошла — если бы я осталась здесь и отпустила его, позволила своему страху взять верх — я не знала, что бы случилось. Эта мысль причиняла боль. Я закрыла глаза. Карлайл снова поцеловал меня, и я позволила себе раствориться в этом поцелуе, позволила его прикосновениям стереть мои мысли, мои страхи. В этот момент мы принадлежали друг другу. Остальное было неизвестно. Но я позволила всему этому исчезнуть, позволила его рукам увлечь меня в этот огромный, вечный поток. Его притяжение было бесконечным, таким сильным, что у меня перехватило дыхание. На данный момент я позволяю ему стереть всё остальное.

***

В мае Карлайл уехал. Я поехала с ним в аэропорт, на частную взлётно-посадочную полосу, расположенную примерно в десяти милях от Ауксалака. Мы аккуратно упаковали образцы бактериодов в криоконтейнеры, достаточно маленькие, чтобы их можно было нести вертикально и незаметно в его сумках, но мысль о долгом перелёте всё равно заставляла меня нервничать. Мне стоило больших усилий вынести их тайком, и меня бы точно уволили, если бы нас поймали, чего, к счастью, не произошло. Мы были так сосредоточены на всей операции, что у меня почти не было времени думать, бояться. Но теперь, когда настал день его отъезда, я была на взводе. Я не могла перестать думать о лице Карлайла за несколько недель до этого, когда я сказала ему, что не поеду с ним. Мы были в постели, и это вырвалось у меня, как будто ждало своего часа. — Я думаю, что мне… мне нужно остаться здесь, — сказала я дрожащим голосом. — Мне нужно закончить свой контракт. Я… когда он будет закончен, тогда… Он долго ничего не говорил. Он просто смотрел на меня, молча ожидая. Когда я замолчала, не в силах подобрать слова, он протянул руку, чтобы коснуться моей щеки, заправить прядь волос за ухо. — Хорошо, — сказал он. — Я понимаю. Это было все, что он сказал. Его лицо было мягким, без упрека, без гнева, но когда его глаза встретились с моими, я увидела в них печаль. Но с ним - это всегда был мой выбор, и он не спорил. Он просто наклонился, чтобы поцеловать меня, его прикосновение было мягким и сладким, его поцелуй стирал все, что я еще могла сказать, смывая мои слова. С этого момента все пошло быстро. Слишком быстро, так быстро, что я не могла этого понять. Мы были полностью сосредоточены на завершении наших исследований, на транспортировке бактериодов, и не успела я опомниться, как он забронировал билеты и подтвердил свое прибытие в лабораторию в Исландии. Теперь пришло время отпустить его. Я сказала себе, что прошло всего четыре месяца. После этого я могла бы решить, возвращаться ли в Калифорнию, ехать в Вашингтон или присоединиться к нему в Исландии. Я думала, что знаю, что буду делать, но тот старый страх, та неуверенность в себе затуманили мой взор, мешая ясно видеть. Мешая представить себе дальнейший путь. Но я все равно не могла смириться с мыслью, что он уйдет. Последние пять месяцев были самыми счастливыми в моей жизни. Месяцы, проведенные со смехом до слез, потраченные на обмен книгами, обедами и знаниями, месяцы, в течение которых я думала, что утону в притяжении его интеллекта и юмора. Месяцы, которые подтвердили то, что доходило до меня в течение нескольких месяцев - что я любила его, что он был лучшим человеком, которого я когда-либо знала, что я не могла вынести мысли о том, чтобы отпустить его. Я почувствовала его руку на своей щеке, его тёплые пальцы вывели меня из задумчивости. — Белла, — сказал Карлайл, поворачивая моё лицо к себе. Мы прошли полмили от парковки до самолёта, и всё это время я цеплялась за его руку, притворяясь, что он не уезжает, сожалея, что не уезжаю с ним. Это было ошибкой, конечно же, это было ошибкой — он больше не был бессмертным, и я была дурой, что позволила ему уехать без меня, что потратила наше драгоценное время впустую. — Белла, — снова сказал Карлайл ровным голосом. — Всё в порядке. Всё будет хорошо. Я посмотрела на него и выдохнула. — У тебя, — начала я и остановилась. — У тебя есть всё, что нужно? Ты ничего не забыл? — Нет. Я ничего не забыл. — Хорошо, — несчастным голосом сказала я. А потом, после паузы: — Я совершаю ошибку? Это пространство. Эта дистанция — это слишком, слишком рано. Скажи мне, если это слишком. — Это не слишком, — сказал он, и я подняла на него взгляд. Та же синева, бесконечная синева тёмного неба и бурного моря. — И это не слишком рано. Эти последние месяцы были такими чудесными, Белла. Такими особенными для меня. И что бы ты ни решила, мы снова найдём друг друга. Я кивнула, протянув руки, чтобы схватить его за запястья. Я чувствовала его пульс под своими пальцами, медленный и ровный. — И ты будешь в безопасности, — сказала я хриплым голосом. — И я буду в безопасности. И ты будешь в безопасности. И ты постараешься не слишком поражать всех своим талантом, чтобы они не захотели продлевать твой контракт, и у меня будет шанс увезти тебя отсюда через четыре месяца. Я рассмеялась, звук получился отрывистым, сдавленным. Он наклонился, чтобы поцеловать меня, его пальцы коснулись моей щеки, того места, где бился мой пульс. Мы оставались в таком положении несколько долгих мгновений, наши дыхания смешивались, и я пыталась запомнить всё, что было в нём. Я хотела сохранить это в себе, сохранить звук его смеха, образ его улыбки, воспоминание о его прикосновениях. Четыре месяца, снова напомнила я себе. Всего четыре месяца. Он поцеловал меня в последний раз, и когда он отстранился, я опустила руки. — Береги себя, — сказал он, приблизив губы к моему уху. А потом тише добавил: — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — сказала я. Мой голос почему-то не дрожал. Я обняла его за шею, притянув к себе. Он обнял меня в ответ, почти сдавив в своих объятиях, прижавшись лицом к моим волосам. Когда он отстранился, я почувствовала влагу на своих щеках. На мгновение мне показалось, что я плачу. Но нет — голубые глаза Карлайла блестели, и он смахнул слёзы, смущённо поморщившись. Я никогда не видела его плачущим, и при виде его слёз моё сердце сжалось. — Я поговорю с тобой завтра, — сказал он, отпуская меня. Наша старая мантра, которую мы произносили каждый вечер, когда нам приходилось расставаться. — Завтра, — повторила я. Когда он ушёл, я не заплакала. Я не плакала, пока не села в пикап — пикап Каи, взятый напрокат, пикап, который так напоминал мне мой собственный. Я плакала за рулём и плакала, когда Кая открыла дверь, чтобы впустить меня. Плакала, когда она притянула меня к себе для объятий — она была на шестом месяце беременности, но я эгоистично позволила ей утешить меня, вытереть мои слёзы и прижать к себе. — Завтра, — напомнила я себе. — Завтра я получу от него весточку. Перед нами простирался весь мир. Вся наша жизнь. Жизнь, которая теперь была другой, жизнь, которая навсегда изменилась. И прошло всего четыре месяца. И я могла решить, что делать дальше. Четыре месяца, такие короткие по сравнению с жизнью. Четыре месяца, такие долгие без него. Но с ним — это всегда был мой выбор. И теперь, несмотря на страх, несмотря на ужас, горе и печаль от его ухода, я заставила себя взглянуть в лицо проблеме, подумать о том, чего я на самом деле хочу. Я знала, что люблю его, и знала, каким я хочу видеть своё будущее. Я думал, что знаю, что буду делать.