Страсть в кровавой палитре

Карандаш носился по бумаге, твердо сжатый дрожащими пальцами и поспевающий за стремительными мыслями. Это был двадцатый набросок, но все равно Она не выберет и трех. Моника поежилась от осязания того, как по спине под ее изящной блузой с кружевами скатилась капелька пота. Она не была дизайнером и не мыслила в высокой моде, а просто оказалась в нужное время в нужном месте. Можно было бы сказать, что так не бывает и такое случается только в мелодрамах с "тропом Золушки", но Моника попала совсем не в сказку, и никакой феи-крестной у нее и в помине не было. Страстью Моники было искусство, она писала картины, которые выходили очень живые и глубокие для самоучки, и намного больше ее привлекали сами формы, чем драпировки и дизайнерски одетые силуэты. Это было чудом, что Ла Зарра, сама законодательница моды и королева среди всех парижских кутюрье, вообще обратила внимание на ее эскизы, хотя Моника и нарывалась сама. Ничейной художнице пришлось нарушить кое-какие правила, чтобы проникнуть на званый вечер в дизайнерский салон модного дома, где однозначно не ждали бедных, вроде нее. Монике было плевать, она нуждалась, на каком-то первобытном уровне, в том, чтобы глянуть хотя бы одним глазком на тех родившихся с карандашом в руках, кого заметила богема, и показаться самой. Ее работы выглядели блестяще уже на стадии набросков, и тем вечером Моника сделала ставку на то, что большинство будет очаровано изящными эскизами самых модных гостей, выполненными с натуры.  Она была почти уверена, что ее вышвырнут на месте. Уверена в том, что охрана, по просьбе ли хозяев или по доносу гостей, возьмут ее под белы рученьки и укажут на выход. Но нет, никто не обратил внимания на странную художницу с большим альбомом в руках, а гораздо большего внимания удостоились ее работы. Большой зал был полон красивыми женщинами в изысканных платьях и мужчинами в роскошных смокингах, а весь салон гудел от звуков их разговоров, а также музыки струнного квинтета. Моника вдыхала воздух, в котором смешивались ароматы изысканных напитков и дорогого парфюма, ее голова слегка кружилась от обилия деталей. Она бродила по залу, ее взгляд перемещался с лиц гостей обратно на ее зарисовки, которые обретали все более и более завершенный вид. Вдруг чей-то длинный наманикюренный ноготок постучал по ее плечу, и послышался низкий, холодный голос. — Mademoiselle? Моника вздрогнула и обернулась. Перед ней, в шелковом платье с открытыми плечами, обтягивающим лифом и юбкой, облегающей широкие бедра, но от колен расходящейся пышным, с рюшами, конусом в пол, стояла, держа в руке бокал шампанского, Ла Зарра. Ее темный взгляд был опущен на эскизы в альбоме юной художницы, который она тут же поспешила выхватить, жадно разглядывая содержимое. Ее брови слегка приподнялись от удивления. — Вы рисовали все это по собственной инициативе, mademoiselle? Удивление в голосе великого модельера звучало вполне искренне. Она изящно, но хищнически-педантично вырвала одну из страниц, мгновение изучала рисунок и оставила его себе, пряча в лиф платья. Моника внезапно почувствовала сильное желание выпить рюмку коньяка, или даже две. — Довольно... Неплохо. В вас есть потенциал, и негоже такой светлой головке оставаться без места, а золотым рученькам без дела. Немного огранки не помешает, и, évidemment, не всем молодым талантам огранка приятна, но и от моих предложений редкий откажется человек, vous me comprendrez? Шутка судьбы или этому и суждено было случиться, но так попала юная художница в модный дом госпожи Ла Зарры. Монике было там не место, и она знала, что и от дизайнеров и до моделей все были того же мнения, кроме Ла Зарры, видела что-то свое. У Моники не было нужного образования, и ее привлекали красивые люди, а не красивая одежда, но она особенно чувствовала харАктерность форм и цветов и, что наиболее возвышало ее в глазах законодательницы моды, имела в себе кое-что родственное чувству прекрасного самой Ла Зарры, словно оно у них было общим. — Я не нанимаю дилетантов, — предупредила Ла Зарра, но тут же добавила: — Mais oui, ваши рисунки интересны. Такого стиля, как у вас, я ни у кого не видела, что, безусловно, является большим достоинством. Ла Зарра была выдающейся личностью, можно даже сказать феноменом. Со стороны казалось, что она никогда не была одна, личную жизнь ей заменяла публичная. Не было известно ничего о том, была ли Ла Зарра замужем или имела ли постоянного партнера, но ее возможные романы никем и никогда не обсуждались. Она курила почти постоянно, пила немного больше, чем нужно, на званых вечерах и слишком мало спала. Она часто оставалась в мастерской до поздней ночи, не замечая, как приходил и уходил персонал и темнели окна вечером. А Моника пыталась это скрыть, но наблюдала за ней со своего местечка и поверх своей папки. Иногда Ла Зарра проходила мимо, поглядывая на нее из-под своих длинных ресниц, а потом останавливалась и брала эскизы своими тонкими пальчиками, изучая все линии, словно от них зависела ее жизнь. В такие моменты она была так близко, что Моника почти чувствовала запах дорогих сигарет, исходивший от коротких светлых волос великой кутюрье. Монике нравился ее низкий хриплый смех, который звучал почти как вздох, еще ей нравились редкие улыбки кутюрье и то, как она небрежно играла с мундштуком в пальцах правой руки, и то, как белый дым поднимался в воздух, исчезая под потолком. Ла Зарра говорила много, размеренно и отлично владея своим хорошо поставленным голосом. Она рассказывала о показах, будущих коллекциях, своих мечтах, желаниях, мыслях и других дизайнерах и кутюрье. Моника не замечала, как вечера наблюдений за Ней давно перешли в вечера, когда ей приходилось работать над эскизами даже в присутствии Ла Зарры. Иногда она стояла прямо за спиной Моники и наклонялась, жадно наблюдая за работой внимательным, слегка прищуренным взглядом, а Моника вдыхала аромат, вьющийся вокруг Нее: сигаретный дым, что-то цитрусовое и горькое, пряный одеколон, и, если Ла Зарра наклонялась ниже, чувствовала ее дыхание и сладостное давление пышного бюста. Этими моментами Моника думала, что если немного пошевелится, то почувствует прикосновение слегка влажных губ Ла Зарры к своей шее. Последнее время она стала слишком часто думать ее губах. А пока Моника продолжала работать, сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Время от времени она останавливалась для раздумий. За пределами круга света от бра на стене было темно, тихий голос радио вещал на заднем плане, а скрип карандаша по бумаге был громким в тишине. Она как раз заканчивала эскиз последней детали на шляпке, которые были особенной страстью Ла Зарры, как вдруг ее окликнул голос одной из горничных. — Мадемуазель Линките, госпожа Ла Зарра желает вас видеть.