Страсть в кровавой палитре

— Мадемуазель Линките? — горничная вошла в студию, и в полумраке было невозможно разглядеть ее лицо, выделялась только белая униформа. — Госпожа Ла Зарра желает вас видеть. Сердце Моники замерло. Она вытерла потные ладони о брюки и поднялась с пола. Такого еще никогда не случалось, ее никогда не приглашали так приватно. Горничная внимательно ждала у двери, готовая показать ей дорогу, и Моника пошла за ней по лестницам и извилистым коридорам. Это была та самая комната, от которой персонал и дизайнеры старались держаться подальше как можно дольше. Это было как место паломничества Ла Зарры, в каком-то смысле священный чертог. Дверь, которая всегда была крепко-накрепко закрыта по вечерам, в ту ночь была слегка приоткрыта. Моника остановилась перед ней и толкнула ее. Ла Зарра сидела в полумраке, в кресле у окна, в том же облегающем, но струящемся платье, в котором Моника видела ее весь тот вечер. Рядом с ней был виден небольшой столик, а снаружи, из окна падал свет, подчеркивая длинные тонкие пальчики, нервно играющие с мундштуком. — Подойди, — голос Ла Зарры был тихим, но властным, и Моника почувствовала, как ее ноги немного подкосились, пока она, затворя дверь, шла к креслу. Она подошла к Ла Зарре, но не решилась остановиться так близко, поэтому она стояла рядом, наблюдая за ее лицом в полумраке. Это был первый раз, когда Ла Зарра обратилась к ней на "ты" вместо "вы". Волосы кутюрье были слегка растрепаны, как будто она весь вечер проводила по ним руками, а ее темные глаза пристально смотрели на художницу. Сделав затяжку, Ла Зарра выдохнула дым вверх и плавным движением отставила пепельницу в сторону, затем жестом пригласила Монику встать перед собой. Она указала на место на полу у своих ног. — Ближе, — повторила она, глядя прямо в глаза Моники. Ла Зарра никогда раньше не была такой, ее голос звучал как голос строгой учительницы. Только сейчас, стоя так близко, Моника могла видеть, что глаза ее наставницы были слегка стеклянные, а ее грудь поднималась и опускалась в неровном ритме. Лицо было серьезным и слегка напряженным. Казалось, что Ла Зарра внутренне конфликтовала, словно в ее стройном, изящном теле происходила борьба, и именно эта борьба мешала ей ровно дышать. В голове Моники промелькнула смутная мысль, что даже такая женщина может столь соблазнительно дрожать, и ее щеки покраснели от этих мыслей. Ла Зарра слегка наклонилась вперед и протянула свою тонкую ручку с алыми ноготками. — Покажи работы. Нерешительно Моника протянула свою папку с набросками. Ее руки слегка дрожали, хотя она изо всех сил старалась держать их неподвижно. Она старалась не отрывать взгляда от от лица своей менторши, но было трудно не смотреть на темную бархатную ткань ее лифа. Когда девушка, не говоря ни слова, слегка дрожащими руками передала эскизы, Ла Зарра тут же опустила взгляд на бумагу и начала критически их рассматривать. Ее пальцы листали папку, тщательно прослеживали линии по контуру платьев и шляп, формам тела, и иногда останавливались на некоторых деталях. Казалось, что мысли кутюрье были далеки от работ художницы. Но потом Ла Зарра положила блокнот с эскизами на колени в раскрытом виде и посмотрела на Монику. На мгновение воцарилась полная тишина, пока они смотрели друг на друга. Моника попыталась встретиться взглядом с наставницей, но ее взгляд невольно опустился на пышные, подведенные алой помадой губы Ла Зарры, а затем опустились на ее грудь. Ткань лифа кутюрье была туго натянута на ее груди, ее дыхание было неровным, поверхностным, и тонкая струйка пота стекала по ее бледной шейке, выглядывающей из-под ее светло-русых волос. — Ты талантлива, — это был не комплимент, а констатация факта. Голос Ла Зарры был низким, и ее акцент раскатывал "р" как приятный шелест. — И очень наблюдательна в том, что касается моей страсти, говоря о дизайне. И ты всегда внимательно смотришь на людей, следишь за каждым шагом, словно боишься что-то упустить. Ты вбираешь мир в свои глаза, как будто хочешь, чтобы он остался в тебе навсегда. Даже я. — Почему... Почему вы... — голос самой Моники звучал тонко и дрожаще. Голова слегка кружилась, как будто все предыдущие месяцы проносились перед глазами в спешке. Спокойный взгляд Ла Зарры, ее слова и то, как она сейчас сидела. Впервые в присутствии наставницы девушкой почти овладело желание убежать, хотя она продолжала стоять на ковре между ее вытянутыми ногами. Ла Зарра молча продолжила просматривала эскизы Моники, и та не могла перестать поглядывать на лиф ее платья. Глубокий вырез обрамлял ее ключицы и открывал вид на темную впадинку между ее пышными грудями и в целом оголяя половину ее молочной груди, и Моника не могла не облизнуть губы. С каждым вдохом лиф, который едва удерживал ее полные груди, ходил ходуном, и девушка не могла сдержать фантазий о ее персиковой коже, мягком изгибе нижней части живота и темном треугольнике между ее разведенными в стороны ногами. — И ты все замечаешь, не упускаешь ни одной детали, — голос Ла Зарры звучал хрипло, низко, почти как мурлыканье. Ее пальцы продолжали рассеянно скользить по краю папки с эскизами, царапая плотную бумагу кончиками ногтей. — Все это время здесь ты наблюдала, рисовала, слушала... Ты когда-нибудь задумывалась, почему? Сердце колотилось в груди, а руки Моники слегка дрожали, пока ее воображение продолжало рисовать в голове всевозможные страстные образы. Она думала, что все это сон, или, может быть, ее наставница начала немного больше пить по вечерам. Вот почему ее голос звучал так странно, а руки беспокойно двигались по бумагам. Но в то же время слова женщины напротив Моники были ясными и четкими, как будто ни капли алкоголя не коснулось ее прекрасных губ этим вечером. — Почему я не против, когда ты так смотришь на меня, как на изысканный десерт? — Ла Зарра слегка поерзала на стуле, скрестив ноги. Ткань ее платья слабо шуршала, и взгляд Моники невольно упал на длинные, стройные ноги, едва видные из-под подола выреза ее юбки. — Почему я пригласила тебя в свою студию и позволила тебе увидеть мои творения, хотя остальные могут только пытаться догадываться и воображать, как именно я создаю шедевры? Ты когда-нибудь задумывалась, почему? За все последние месяцы Моника ни разу не позволяла себе открыто рассматривать тело Ла Зарры, несмотря на свое постоянное очарование им. Модельерша была фигуристой и высокой, с длинными стройными ногами, почти модельным телом с широкими женственными бедрами и большой грудью. В ней было что-то кошачье, что-то почти хищное. Большая кошка: стройная, спокойная и уверенная в себе. — Ну давай, ответь мне. Я не люблю повторяться, — сказала Ла Зарра неожиданно холодным и строгим голосом, с ноткой упрека, и взгляд Моники взметнулся вверх, встретившись глазами с кутюрье. Лицо женщины было таким же спокойным, как и всегда, но было что-то напряженное в том, как ее грудь поднималась и опускалась, а пальцы лежащих на ее коленях рук нервно подергивались. — Нет, я... нет, я не... — голос Моники был таким тихим, что его было едва слышно, а ее лицо горело. Ее сердце колотилось в груди, ноги в изящных туфлях потирали ковер на полу, а ее взгляд невольно метнулся к горлу наставницы. Шейка Ла Зарры была тонкой и уязвимой, и художница ясно видела, как ее пульс бешено колотится у основания ее горла. — Лгунья, — тихо ответила Ла Зарра, не меняя выражения лица. Ее грудь продолжала быстро и ритмично подниматься и опускаться, и она откинулась на спинку стула, немного отведя плечи назад. Глубокий вырез напрягся еще больше, и Моника могла совершенно отчетливо видеть, как твердый маленький бутон ее соска прижимался к ткани ее платья изнутри, немного смещался обратно на выдохе, а затем снова прижимался к материалу. Грудь Ла Зарры была такой же большой, какой она казалась на расстоянии; два холмика, мягкие и округлые, растягивали ткань платья почти до предела. Моника сжала бедра, чувствуя, как ее собственное тело становилось теплее. Она никогда не видела Ла Зарру настолько близко, и чем больше она видела, тем больше ей хотелось рассмотреть каждый сантиметр тела этой женщины, почувствовать прикосновение ее кожи и обвести ее изгибы собственными руками. — Ты лжешь одним своим взглядом, а теперь еще и снова думаешь о чем-то неподобающем, — движение груди Ла Зарры стало еще более быстрым и выраженным, а лиф платья дрожал с каждым вдохом. Мягкие холмики ее грудей терлись о ткань, и скоро Моника могла поклясться, что ясно видела ее твердые соски сквозь тонкую ткань платья еще несколько раз. — Ты всегда так пристально смотришь на меня, — голос Ла Зарры упал до более низкого, более интимного тона. — Я вижу, как твои глаза блуждают по моему телу, и я почти чувствую твой взгляд, как прикосновение к моей коже. Щеки художницы покраснели еще сильнее, и на мгновение она одновременно ощутила укол стыда и странное, неправильное желание. Она уже думала об этом раньше: о том, чтобы прикоснуться к телу Ла Зарры, исследовать его, почувствовать ее тепло, узнать, была ли кожа кутюрье такой же мягкой и сладко пахнущей, как обещала ее внешность. — Ничего такого, госпожа... — голос Моники дрогнул, и ее язык внезапно почувствовался сделанным из ваты. Ее нижняя губа слегка задрожала, а пальцы все еще сжимались в замок. Художнице хотелось спрятать лицо в ладонях, но она не могла отвести взгляд от вида вздымающегося лифа, скользящих теней на теле кутюрье и учащенного пульса на молочной коже ее шеи. — Ты так дрожишь, — заметила Ла Зарра, словно разговаривая сама с собой. Затем, так резко, что Монику это заставило вздрогнуть, встала и наклонилась вперед, потянувшись к ее волосам, взяв в пальцы горсть блондинистых локонов. — Посмотри на меня, — голос был таким медово-сладким, а лицо было так близко, что Моника не могла отвести взгляд. Она слегка наклонила голову, чтобы посмотреть в темные глаза женщины. — Так-то лучше. Я хочу видеть твое лицо. Изящные пальчики Ла Зарры продолжали бегать по мягким прядям волос, накручивая один локон, затем другой, но в то же время ее лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица художницы. Моника могла учуять тонкий, сладкий аромат духов кутюрье и видеть тонкие морщинки на ее бледном лбу вблизи. Ее сердце едва не остановилось, когда кончики пальцев менторши коснулись раковины ее ушка. — Дрожишь, как осиновый лист, — прикосновения Ла Зарры посылали искры статики вдоль позвоночника Моники. Она чувствовала дыхание женщины на своих губах, отчетливо видела, как двигались тени на ее коже от движения ее груди при дыхании. — Неудивительно, что ты так напряжена... Держу пари, тебе и думать становится все труднее. Моника чуть не подавилась воздухом, но Ла Зарра внезапно остановилась. Более того, она резко отстранилась. Сердце художницы замерло, а руки едва не дрогнули, словно пытаясь дотянуться и схватить кутюрье за ​​талию, чтобы она не ускользнула окончательно. Словно по прихоти, она даже издала непроизвольный, сдавленный звук, дрогнувший в горле. Но ее наставница, казалось, окаменела, а через мгновение она снова откинулась на спинку кресла со вздохом, увеличив расстояние между собой и Моникой. В кабинете снова повисла тишина. Единственными звуками были громкое сопение Моники, потрескивание камина и скрип старого кресла, когда кутюрье ерзала на своем месте, закидывая ногу на ногу. Через мгновение Ла Зарра снова наклонилась вперед, на этот раз медленнее, и заговорила, но теперь ее голос снова был мягким и спокойным. — Но не будем торопить события. Если ты еще не сбежала, Моника, то нет нужды торопиться, — она посмотрела на Монику с небольшой, слегка насмешливой улыбкой на губах. — Это, то, что произошло только что, это то, чего ты хотела уже давно, не пытайся отрицать это. И ты терпеливо ждала меня все это время, так что можешь подождать и еще немного, верно? Моника сглотнула, но не смогла оторвать взгляда от собеседницы. В тусклом свете, даже в сумерках, Ла Зарра была как произведение искусства. Ее высокие скулы и красивые миндалевидные глаза выглядели как шедевр, который можно было бы написать маслом и поместить в галерее. Каждая черта, каждый изгиб, каждая линия были настолько совершенны и прекрасны, что художница не могла отвести взгляда. А эта длинная тоненькая шея... Глаза кутюрье, казавшиеся бездонными в тусклом свете, пристально следили за ней, изучая каждое движение, каждое подергивание губ или рук Моники. Тени на коже Ла Зарры мягко двигались с каждым вдохом, и она была затаившейся хищницей. — Ты соберешься и выйдешь, как всегда , как каждый день. А потом будешь ждать мою машину на углу улицы. Ты сядешь рядом со мной, когда водитель остановится подле тебя. Это не вопрос и не приглашение. Исполняй. Приказ был спокойным, тихим и ясным. В голосе кутюрье не было ничего угрожающего, и художница находила себя не в том положении, чтобы согласиться или отказаться вообще. Она попыталась что-то сказать, но по какой-то странной причине слова не сорвались с ее губ. Только через несколько неловких секунд и довольно напряженного взгляда Ла Зарры она внезапно кивнула.