Страсть в кровавой палитре

Стоя в легкой куртке на холодном ветру, Моника сомневалась в целесообразности своего послушания. А что, если Ла Зарра решила просто поиграть с ней, достать ее чувства и поиздеваться над ней? Ветер был резким и холодным, и капюшон куртки плохо защищал от него художницу. Порыв ветра сдул ей в лицо немного дождевой мороси, и она сунула руки в карманы и еще сильнее закуталась в куртку, ожидая. Улица была тихой, изредка проезжали машины. Вокруг не было людей, и единственным источником света был уличный фонарь, отбрасывавший тени на край тротуара. Время шло, и холод просачивался сквозь брюки Моники, а ее руки и ноги начали неметь. Она чувствовала себя все более и более глупой, пока ждала машину Ла Зарры: она что, выставляла себя дурой ради нее? Неужели кутюрье уже наигралась и теперь сидит дома и смеется над художницей? Но как раз в тот момент, когда Моника начала чувствовать себя до отказа глупо и холодная дрожь нервозности пробежала по ее коже, она услышала звук двигателя машины позади себя. Художница быстро обернулась и увидела черный лимузин Ла Зарры, приближающийся к ней очень медленно. Он остановился прямо перед ней, и задняя дверь открылась. — Садись, — раздался голос кутюрье из салона лимузина, и Моника повиновалась. Она поспешила и забралась на заднее сиденье, закрыв дверь и сев рядом с Ла Заррой. В полумраке заднего сиденья лицо кутюрье освещалось только тусклыми проезжаемыми уличными фонарями, которые время от времени мелькали за окном. Ее глаза снова пристально смотрели на художницу, и было что-то почти хищное в том, как она окидывала взглядом Монику сверху вниз. Ее лицо снова было спокойным, и, кроме этого взгляда напряженного любопытства, не было и намека на какие-либо другие эмоции. На Ла Зарре было темное пальто и кашемировый шарф на шее, а кончики ее золотых волос торчали из-под воротника, слегка растрепанные ветром. Сердце художницы снова забилось, как у зверька, пойманного в ловушку. — Я заставила тебя ждать, мне жаль, — внезапно сказала Ла Зарра ровным, почти бесстрастным голосом. Моника вздрогнула от ее слов и выпрямилась, глядя в бесстрастное лицо наставницы. — У тебя холодные руки. Дай-ка мне. Не давая художнице возможности отреагировать или возразить, Ла Зарра протянула свою руку и потянулась к одной из рук Моники. Она перевернула ладонь художницы и схватила ее за запястье, потянув на себя. Свет от уличного фонаря на мгновение коснулся ее тонких пальчиков, выделив их оранжевым свечением. — Совсем ледышка, — пробормотала кутюрье, а затем прижала пальцы Моники к внутренней стороне своего запястья. Ее кожа была теплой и мягкой, и когда художница почувствовала биение пульса Ла Зарры, что-то внутри нее внезапно сжалось и разжалось. — Почему ты не надел перчатки? — Ла Зарра снова посмотрела в лицо художницы. Монике пришлось подавить желание отвести взгляд, и она попыталась пожать плечами, но смогла только неловко дернуться. — Может быть, я ждала, когда меня согреют, — ответ вырвался из ее уст без раздумий, и глаза художницы расширились от ее собственных слов. Это была слабая, неуклюжая попытка флирта, и Монике тут же захотелось ударить себя за то, что она звучит так глупо. Безэмоциональные черты лица Ла Зарры лишь слегка дрогнули, и она не ответила художнице. Вместо этого она начала гладить внутреннюю часть запястья Моники кончиками пальцев, прослеживая контуры венок. Художница невольно откинула голову назад, когда дрожь пробежала по ее коже от нежного прикосновения, и ее собственные пальцы инстинктивно дрогнули, желая схватить руку кутюрье. В этот момент машина внезапно дернулась, остановившись на светофоре, и художница толкнулась вперед, а в следующее мгновение внезапно оказалась на коленях Ла Зарры. Действие было настолько неожиданным, что она изумленно ахнула. Ее сердце внезапно подскочило к горлу, и Моника инстинктивно попыталась вырваться, но свободная рука кутюрье схватила ее за талию, словно тиски, удерживая на месте. — Нет, — голос Ла Зарры был холодным и ровным, когда она посмотрела на художницу, лежащую на ее коленях. — Место. Моника лежала на коленях Ла Зарры лицом вниз, левая сторона ее головы терлась о ее тело. Груди Ла Зарры, под слоями одежды, сладостно тяжелели на затылке Моники. Лицо художницы было прижато к теплой, мягкой как кашемир ткани пальто кутюрье. Материал был невероятно уютным и таким нежным, что она невольно закрыла глаза на мгновение и сделала глубокий вдох. Рецепторы окутал знакомый аромат сладких духов и чего-то, что пахло самой кутюрье. Ей вдруг захотелось повернуть голову набок, уткнуться в тело и снова вдохнуть этот аромат полной грудью; он казался и родным, и в то же время таким невероятно соблазнительным. И снова машина внезапно дернулась, и Моника покачнулась от движения. Рука кутюрье внезапно сжалась вокруг ее талии, удерживая ее на месте. Чувствуя себя в ловушке, художница рефлекторно двинула рукой так, чтобы это было началом толчка, чтобы встать. Но по какой-то причине ее рука оказалась где-то между ней и Ла Заррой. Пальцы Моники коснулись лацкана пальто кутюрье, а затем начали скользить вниз по ее груди, под шарф и пальто. Моника вспомнила, что там, под всем этим, был глубокий вырез ее обтягивающего корсетного платья. Она вспомнила пляшущие тени на прекрасной груди кутюрье, которые она видела, но как только пальцы Моники коснулись края выреза, тонкая ручка внезапно схватила ее запястье. Хватка была достаточно крепкой, чтобы художница мгновенно замерла, пока Ла Зарра говорила. — Замри. Я не говорила, что ты можешь ко мне прикасаться. Слова были сказаны тихо, но голос Ла Зарры был совершенно ровным и спокойным. Ее взгляд был сосредоточен на художнице, и выражение ее лица снова стало бесстрастным, но хватка ее руки на запястье художницы была твердой и непреклонной. Она держала Монику на месте, как насекомое, пришпиленное под стеклянным колпаком. Волна разочарования и волнения одновременно прошла сквозь художницу. — Зачем вы позвали меня сюда? — внезапно спросила она, подняв голову и глядя в глаза кутюрье. Это была попытка перевести тему со своих предыдущих действий, но ее голос не звучал так твердо и повелительно, как она хотела. Ла Зарра посмотрела во встревоженное лицо Моники, словно обдумывая свои слова. Тени города снаружи периодически проходили по ее чертам, отбрасывая на ее кожу чередующиеся свет и тень. Моника вздохнула и поднялась, снова сев рядом с Ла Заррой. В машине было тихо, ночной город и дождь гипнотизировали снаружи. Внезапно кутюрье заговорила. — Тебе было холодно. Моника посмотрела ей в лицо, ожидая увидеть намек на насмешку, но не нашла. Выражение лица Ла Зарры так и былоплоским и непроницаемым, и художница не имела ни малейшего понятия, серьезна она или нет. — Почему вас волнует, что мне холодно? — вопрос должен был звучать немного саркастически, но голос Моники прозвучал немного выше. Ла Зарра взглянула на нее. — У тебя замерзли пальцы, — пауза. — Тебе нужны перчатки. Это был первый раз за вечер, когда кутюрье сказала что-то, кроме приказа или команды. Но ее слова были такими же бесстрастными и отстраненными, как и прежде, словно это был просто случайный комментарий. Художница почувствовала себя почти раздраженной, услышав это. Последнее, чего она хотела, — чтобы ей указали на ее замерзшие руки. Это казалось почти насмешкой, но в голосе Ла Зарры не было ничего, что указывало бы на насмешку. Она просто констатировала факт. Внезапно Ла Зарра сняла перчатки: красивую и дорогую пару бархатных перчаток. — Теперь твои. Глаза Моники расширились, а ее голова дернулась вверх, когда Ла Зарра поднесла перчатки прямо к ее лицу. Модельер никогда не славилась своей щедростью, поэтому этот жест стал полной неожиданностью. — Но... Они же ваши, — только и успела сказать художница. — Я сказала, что отдаю их тебе. Возьми их, — голос Ла Зарры был почти строгим, и Моника быстро потянулась за перчатками. Ее пальцы обхватили их, и материал под ее прикосновением оказался мягким и теплым, и это тепло, тепло от тела Ла Зарры, вскружило девушке голову. Но она опять вздрогнула, когда Ла Зарра внезапно заговорила снова:  — Одно условие. Моника сглотнула, чувство удивления и замешательства усилилось. — Какое? — спросила она после небольшого колебания. — Когда тебе холодно, не стой просто так и не отмораживай себе пальцы, — говорила кутюрье как ни в чем не бывало. — А пока дай мне свои руки, и я их согрею. Поняла меня? Внезапно разум художницы опустел. Возникло замешательство, странное чувство ожидания и что-то еще, что она пока не могла описать. Девушка умудрилась просто кивнуть, отвечая: — Да, госпожа, я поняла. Пока они ехали дальше, Моника почти заснула, и она уронила голову на грудь Ла Зарры. В этот момент Моника пришла в себя, но боялась показать это, поэтому притворилась, что все еще спала. Когда ее голова упала на грудь кутюрье, художница почувствовала, как Ла Зарра мгновенно и невольно напряглась. Мышцы ее тела напряглись, и она на секунду перестала дышать. Затем, через несколько мгновений, кутюрье медленно выдохнула и снова расслабилась. Художница все еще притворялась спящей, но ее сердце билось как сумасшедшее. Поездка продолжалась, а грудь Ла Зарры была сладостно теплой под головой Моники. Она неуклонно поднималась и опускалась, и художница слушали тихий звук сердцебиения кутюрье. Оно было спокойным, даже немного медленным, и художница представляла себе Ла Зарру, сидящую в своем особняке в кресле, читающую книгу или потягивающую вино у камина. Мысленный образ был настолько ярким, что на мгновение она почти полностью забыла о ситуации, в которой она находилась, и о том, какой была настоящая кутюрье. Ту-дум, ту-дум... Художница снова вернулась к реальности. Да, это был звук сердца Ла Зарры; сердца прекрасной, безжалостной, могущественной и опасной женщины. Но ее голос внезапно прервал мысли художницы: — Можешь, перестать притворяться спящей. В груди художницы от шока подпрыгнуло сердце. Значит, ее уловка не сработала. Она задавалась вопросом, как давно Ла Зарра на самом деле знала, что она не спала? Или как давно она это осознавала? Моника подняла голову, внимательные глазки кутюрье были прикованы к ней. Ее взгляд был темным, непроницаемым, но напряженным, а лицо, как всегда, бесстрастным. Но когда Ла Зарра заговорила, ее голос был почти ласковым. — Тебе однозначно нужен кто-то, кто позаботится о тебе. Моника сглотнула. Это был не приказ или вопрос. Просто небрежное утверждение. — Я... Могу прекрасно о себе позаботиться сама, — ответила она через несколько секунд. Ее голос звучал почти слишком оборонительно, когда она села и заправила несколько прядей волос за ухо. Ла Зарра просто посмотрела на нее. Ее взгляд был пронзительным и непоколебимым, и из-под прядей ее золотых волос сверкали глаза. Наконец, через секунду или две, она слегка усмехнулась и отвела взгляд от художницы — Ну если ты так говоришь... — в ее голосе звучала почти насмешка, хотя бы немного. Художница не могла не почувствовать себя немного расстроенной этим заявлением. — Именно так! — внезапно сказала она вслух. Кутюрье взглянула на нее и слегка приподняла бровь, но на ее лице не было никакого удивления. Художница изо всех сил старалась звучать уверенно и твердо, но слова прозвучали слишком быстро и немного высоко. Она сказала, что может позаботиться о себе сама, как будто кутюрье ее оскорбила, и это внезапно показалось почти детским поведением. Наступила тишина, и, к удивлению Моники, Ла Зарра просто вздохнула. Она провела пальцами ее по волосам, и художница внезапно отвлеклась на плавное движение ее длинных пальчиков. Золотые волосы у кутюрье в сумерках были темными, казались почти черными, но их шелковистая текстура была невероятно красивой. — Сколько тебе лет? — внезапно спросила Ла Зарра. Вопрос был настолько внезапным, настолько совершенно неожиданным, что Моника на мгновение лишилась дара речи. — Ч-что? — удалось выговорить ей. — Сколько тебе лет? — переспросила Ла Зарра, ее тон был беспечным, но каким-то требовательным. Мозг художницы несколько долгих мгновений был в смятении, пока она пыталась понять, почему кутюрье вдруг спросила это. — Мне двадцать четыре, — ответила она. — Зачем вам? — Ты все еще ведешь себя как ребенок, — не теряя ни секунды, ответила Ла Зарра, звуча почти безразлично. Моника уставилась на нее с недоверием. — Простите? — сказала он недоверчиво. Кутюрье усмехнулась. — Ты меня услышала. Ведешь себя по-детски. Ты реагируешь не думая, ты наивна и эмоциональна. У тебя нет ни малейшего чувства самосохранения. Художница почувствовала горячее, клокочущее раздражение внутри себя. — Я могу позаботиться о себе, большое спасибо! — рявкнула она, скрестив руки на груди. — И вы не представляете, что мне довелось пережить. Еще раз насмешка. — О, я задела оголенный нерв? — голос Ла Зарры был почти как смех, и Монике захотелось стереть это выражение с ее лица. Она собиралась открыть рот, чтобы возразить, когда кутюрье продолжила. — Тогда, я полагаю, мне жаль? Раздражение художницы тут же утихло при словах "Мне жаль", и она лишилась дара речи. Ла Зарра сожалела? Она вдруг не знала, как реагировать. Через несколько секунд она снова нашла слова, хотя и неохотно. — Вам не жаль, вы просто так говорите, — пробормотала девушка. Ла Зарра снова усмехнулась. — Ты права, мне действительно не жаль, — ее голос был ровным, как и всегда. — Но я дам тебе совет, который я усвоила в своей жизни и который не помешает и тебе, если ты не хочешь закончить плохо. Ты не какая-то трагическая героиня романа или сказки. Мир не пожалеет тебя за то, что ты из бедной семьи. Тебе понадобится кто-то, кто прикроет твою спину, пока ты идешь по жизни. Потому что такой человек, как ты, определенно не сможет добиться успеха в одиночку. Сердце Моники сжалось от ее слов, но в то же время в ее груди возникла странная боль. Ла Зарра была права. Она была сама по себе большую часть своей жизни, и мир не был добр к ней. Не то чтобы она когда-либо признавалась в этом кутюрье. — И кто этот "кто-то"? — спросила она. Еще одна насмешка, но на этот раз она была немного мягче. Ла Зарра полезла в передний карман пальто и достала серебряную сигаретницу. Она была дорогой и экстравагантной, и Моника внезапно обнаружила, что смотрит на нее. Но слова Ла Зарры снова вырвали ее из раздумий. — Не глупи. Разве не догадываешься? Моника ничего не сказала, но она знала, что, а вернее кого мела ввиду Ла Зарра. Наступила тишина, когда кутюрье закурил сигарету, и запах табака наполнил воздух. Он был немного резким, но в нем был странно приятный терпкий подтекст. — Вернись на мою грудь. Художница почти вздрогнула от этих слов, но голос кутюрье прозвучал как ласковый приказ. Пытаясь сбить жар, который она чувствовала на своем лице, Моника неохотно наклонилась, чтобы снова лечь на Ла Зарру. Ее щека снова прижалась к груди кутюрье, и она обнаружила, что снова слушала биение ее сердца. Ту-дум, ту-дум, теперь оно звучало немного быстрее.