Хороший химик, но скверный лётчик

/Пятнадцатое апреля 1925 года. Германия, окрестности Берлина/ Ветер, словно призрак, бродил по бескрайним полям, нежно касаясь травы и полевых цветов. Вдали, там, где сосновая роща скрывала свои тайны, пели птицы. Это место, словно забытое богами, находилось неподалёку от поселения Штеглиц-Целендорф. Но корсиканский химик Наполеон Гинимер прибыл сюда не случайно. В машине, которая везла его и сопровождающих, витало напряжение. Они ждали результатов своего изобретения, которое должно было стать главным оружием в борьбе с коварными чехами. Вместе с корсиканским химиком, чья слава не так давно прогремела по всей Европе, в салоне автомобиля сидели молодой офицер и военный эксперт, присланный правительством «Двуглавого Орла». Этот альянс не так давно объединил Германию и Советский Союз. Молодая Советская Россия и новорождённая социалистическая Германия не хотели подчиняться Америке и её союзнице Чехии. Они решили объединиться против капиталистического Шер-Хана и трусливого Табаки, если вспомнить книгу Киплинга об обитателях диких джунглей. Не только Германия и СССР выступили против заокеанского гегемона. Другие европейские страны тоже стали союзниками «Двуглавого Орла», включая восточные, южные и азиатские государства. Америка, как огромный дракон, стремилась завладеть всем миром, скупая всё на своём пути и становясь единственной крупной страной-монополистом. Девиз американского народа гласил: «Деньги решают всё!», но в Европе этот девиз вызывал лишь презрение. Американское правительство со своими миллиардами долларов имело лишь несколько союзников в Европе: Чехию, Португалию и Турцию.       Наполеон Гинимер не слишком волновался во время этой поездки. Уже несколько успешных проверок своего изобретения он провёл во Франции. В газетах начали писать о его изобретении — всесжигающем газе. Газ этот из соображений рациональности проверяли на приговорённых к казни. Газ не убивал, а просто выжигал человека изнутри, и тот не умирал, а превращался в пепел. После того как его изобретение прошло испытания, Наполеон Гинимер получил от правительства «Двуглавого Орла» патент на всесжигающий газ. Теперь его предстояло проверить и в Германии. В Штеглиц-Целендорфе был оборудован полигон, на котором испытывались новые химические боеприпасы. Именно сюда и приехали Гинимер с военным экспертом. В машине было жарко, и Наполеон открыл окно. — Красиво стало при социализме, — заметил он. — Не то что в Германии времён кайзера… — Да, но тогда было ещё хуже! — ответил бойко офицер, закурив сигарету. — Особенно после того, как мы выиграли ту большую войну. Тогда вся страна была в окопах и под огнём! — Это правда, — кивнул Наполеон. Он уже начинал уставать от бесконечных разговоров о политике и войне. Он сильнее надвинул кепку на глаза и поправил скромное чёрное пальто. От французского правительства он получил солидный гонорар за своё изобретения — миллион франков, но на этом останавливаться не стал. Он решил, что получит ещё больше за испытания в Германии. И вот теперь он ехал сюда — проверить газ на людях и получить разрешение для его использования против чешского режима. Он не сомневался в успехе. — А вот и наша лаборатория, господин Гинимер! — воскликнул военный эксперт, чьего имени Гинимер пока не знал. — Мы уже на месте. — Конечно, — сказал Наполеон и открыл дверь. Он вышел из машины первым.       Полигон оказался довольно большим: вокруг сосновой рощи раскинулась поляна, которая была огорожена бетонными стенками и колючей проволокой. На ней стояли несколько больших деревянных ящиков, а на них — солдаты в тёмных мундирах и с оружием. Солдаты, увидев гостей из Парижа и Германии, вытянулись, как на параде. Один из них снял фуражку и отдал честь. На полигоне были и другие люди: несколько инженеров в белых халатах с какими-то приборами на поясе; два военных инженера со знаками различия полковника артиллерии при оружии стояли рядом у одного из ящиков. — Я надеюсь, что это безопасно? — спросил Гинимер. Он чувствовал, что здесь всё будет хорошо — и для него самого, в том числе. — В Париже всё проходило более чем прекрасно. В это время с соседней дороги к ним подъехал грузовик. — Не беспокойтесь, господин Гинимер, все будет организовано на высшем уровне, — заверил военный эксперт, быстро развеяв все сомнения ученого. — А вот и наши гости прибыли, — произнес молодой офицер с ехидной ухмылкой. Из огромного бронированного грузовика вышли двое военных в черных кителях и фуражках. Отдав честь Гинимеру и его сопровождающим, они уверенным шагом направились к бронированным дверям грузовика. Отперев массивные двери, один из военных ловко запрыгнул внутрь, в то время как другой достал из кожаной кобуры пистолет и направил его на каторжного рабочего. — Пошевеливайся! — приказал военный, грубо толкая рабочего в левое плечо. Вскоре из грузовика показался невысокий человек с бледной кожей и серьёзными увечьями на лице. Несколько свежих шрамов, небольшие ссадины и тёмные мешки под глазами нагоняли страх даже на хладнокровного господина Гинимера. Рот рабочего был разрезан от уха до уха, создавая на его лице знаменитую вечную улыбку. Облачённый в полосатую робу, этот человек вызывал лишь отвращение в глазах обычных горожан, а правительство и вовсе не считало арестантских рабочих за людей. Да и людьми они, по сути, не были. Чешское правительство намеренно уродовало неугодных граждан, превращая их в покорных рабов. В Германии в подобных экземпляров превращали в основном предателей родины и политзаключенных. Иногда попадались бунтовщики, но такое случалось крайне редко. Покачиваясь на своих двоих, рабочий растерянно взирал по сторонам. Его густые тёмные волосы трепал ветер. Руки были сложены за спиной и крепко связаны кандалами. Ноги были свободны, но сбежать виновник даже не пытался. Рядом с ним находилось множество людей с огнестрельным оружием, помимо конвоя в лице двух военных. Шею каторжника сжимал огромный металлический обруч — ошейник. На нем поблёскивала гравировка «DES» — так назывался завод, где изготовляли эти ошейники для дешевой рабочей силы. Помимо этого неудобного, а иногда даже удушающего аксессуара, на ошейниках имелась бирка с номером. Имен такие рабочие не имели, и поэтому правительство «Двуглавый Орёл» дало им прозвище «Болванки» или «Помплы». — Вот он, господин Гинимер. Наш манекен для испытаний, — с усмешкой произнес один из военных, указывая на рабочего. Гинимер внимательно осмотрел «Болванку». Его серебристые, почти бесцветные глаза задержались на шрамах и ссадинах, а затем скользнули по ошейнику. Он почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Рабочий смотрел на него с той же вечной улыбкой, которая, казалось, проникала прямо в душу. То был словацкий каторжанин Медолован. Или не словацкий… Гинимер не слишком разбирался в географии Восточной Европы. С тем же успехом каторжника можно было принять за болгарина или серба. — Его всё же казнят? — спросил Гинимер, стараясь скрыть волнение в голосе. — Да, господин Гинимер. Этот экземпляр идеально подходит для ваших нужд, — ответил военный, его голос был полон уверенности. Гинимер кивнул, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Он знал, что этот рабочий умрёт. И он был прав. «Болванки» были созданы для того, чтобы служить своим хозяевам, и они делали это с усердием и покорностью. Пусть хотя бы пользу приносит. — Напо... Напо... — отчаянно простонал рабочий, столкнувшись с ледяным взглядом Гинимера. — Леон! — Герр Гинимер, кажется, он пытается вам что-то сказать, — с издёвкой заметил военный эксперт, в голосе его звучала насмешка. — Безмолвный раб вдруг заговорил! Ха-ха-ха! Да этих рабов только на эксперименты и годятся, это же низшие слои нашего общества! — он рассмеялся, обнажая свои белоснежные зубы. — Да что там общества, всей планеты! — подхватил офицер, элегантно подкручивая свои чёрные усы. — Как же он жалок... — прошипел военный эксперт, стискивая свои белые зубы. — Довольно, господа! — внезапно вмешался Наполеон. — Я не потерплю подобного поведения от высших чинов! Запомните раз и навсегда, мы не алчные американцы и не подлые чехи! Не стоит опускаться до их уровня, мы же цивилизованный народ. Ладно они, глумятся над нищими и слабыми, но мы... Мы разве такие?! Да, он политзаключённый, но его существование скоро прекратится. Эксперт и офицер замолчали. Гинимер не отводил глаз от рабочего. В небе парил бомбардировщик. Именно он должен был сбросить заряд со всесжигающим газом на каторжника. Чёрная точка на фоне неба быстро росла, превращаясь в самолёт, который стремительно снижался. Наполеон и офицеры отошли подальше, чтобы не попасть в зону поражения. А рабочий вдруг встал на колени, протянул вперёд руку и прошептал: «Напо... Леон!» Гинимер обернулся — в глазах каторжника было только отчаяние. В этот момент он услышал тихий свист, и в следующий миг над головой каторжника раздался удар. Вокруг него поднялось бесцветное облако, похожее на дым, и он рухнул на землю, корчась в конвульсиях. Его тело горело и тлело изнутри, от него валил пар и дым. Гинимер отвернулся. Бомбардировщик взмыл вверх, оставив после себя белый столб дыма над горизонтом. Когда дым рассеялся, от тела каторжника осталось что-то чёрное, дымящееся. Оно ещё шевелилось, но движения были слабыми и неестественными. Это уже нельзя было назвать жизнью. Каторжник, как рыба, выброшенная на песок, пытался вдохнуть воздух в свои сожжённые лёгкие, но это не приносило облегчения. Резко выгнувшись в спине, он бросил взгляд на Гинимера и хрипло произнёс: — Ненавижу тебя! Его речь была ясной, голос звучал хрипло, но уверенно. Казалось, он снова стал человеком. Неужели усилия Наполеона не прошли даром, и зазомбированный чешской пропагандой рабочий вновь обрёл способность говорить осмысленные слова? Но последние слова Медолована заставили Наполеона вздрогнуть. Гинимер поджал губы, замечая ошарашенные взгляды германских коллег. Офицер стоял с широко открытыми глазами и приоткрытым ртом, а военный эксперт даже вытер лоб белоснежным платком. — Мне не показалось, господа, или он сказал… — эксперт не осмелился продолжить, потому что последние слова каторжника напугали даже гениального химика и его свиту. — Он меня ненавидит, — пробормотал Гинимер, и у него по губам пробежало кривое подобие улыбки. — Как будто меня это должно волновать. Да, я сделал из него человека, но не настолько же. — Брат, — вдруг подал голос офицер. — Так я и думал, что тебе будет в конце концов плевать на этого славянского дикаря, которого ты превратил в человека. — Замолчи, Луи, — осадил его Гинимер, не повысив голоса. Он оглядел присутствующих с таким видом, как будто перед ним была аудитория из тридцати человек на лекции по философии или анатомии человека. Глаза его смотрели куда-то вдаль сквозь всех собравшихся; лицо было спокойным и сосредоточенным. — Я не говорил, что мне плевать на него или его ненависть к себе. Как видите, господа, эффект от газа всё тот же. Человек сгорает заживо, и не в переносном, а самом что ни на есть прямом смысле. Его сердце перестаёт биться от жара — это как бы смерть человека внутри его собственного тела. Если он жив ещё несколько минут после остановки сердца по причине того же горения плоти, — продолжал Гинимер с видом знатока своего дела, — то всё равно уже мёртв. Ему предстояло ещё несколько экспериментов в Берлине и Москве. Военный эксперт и офицер Луи Гинимер переглянулись. На лицах их было написано недоумение — как могло быть, чтобы человек сгорал заживо и при этом ещё мог говорить? Труп Медолована тем временем догорел окончательно и превратился в горстку пепла, которую вдруг сдуло сильным ветром в сторону. *** /10 октября 1925 года. Берлин/       Чёрный «Мерседес» медленно полз по Женевальской улице, словно раненый зверь. Мотор ревел, как голодный зверь в клетке, покрышки визжали, поднимая клубы пыли и мусора. Наполеон Гинимер сидел на заднем сиденье, глядя вперед, как в трансе. Он не сразу заметил, что они уже проезжают мимо здания песочного цвета с белоснежными колоннами — библиотеки на улице Женевальштрассе, 134. Наполеон спустя несколько недель разъездов хорошо ориентировался в Берлине. Молодой водитель, Вальдо, молча кивнул и нажал на педаль газа. Машина рванула вперед, но это было раннее утро, и на дорогах почти никого не было. Так что можно было немного нарушить правила. — Ох, ну и много же хлопот доставил вам этот чудак! — холодно бросил Вальдо, бросив на Гинимера мрачный взгляд. — Более чем достаточно, Вальдо! — ответил Наполеон. — Он знал слишком много, и я вынужден был это сделать. Он слишком много знал. Его следовало убрать… — А вы не боитесь, что кто-нибудь узнает? — спросил Вальдо с тревогой в голосе. — Это будет зависеть от того, как я все обставлю и кому это станет известно, — ответил Наполеон Гинимер со странной улыбкой на лице. — А сейчас не время и место. Не будем портить настроение, Вальдо… — Я понял вас! В следующий раз я буду более осторожен! Машину Вальдо вёл, как опытный гонщик. Они уже миновали несколько улиц и выехали на окраину города — в сторону от Берлина уходила дорога к Дюссельдорфу или Франкфурту-на-Майне. На горизонте виднелись шпили церквей, а за ними — далёкие горы и лес. Наполеон смотрел в окно и думал, что вот уже несколько лет он проводит свои дни, как в бреду. Это его изобретение, становление зловещего режима в Чехии, этот словацкий каторжанин… Вот уже почти три года, как он не знал покоя и отдыха. Он никогда не спал по-настоящему. Всё время он был на ногах и работал, работая до изнеможения — словно это было самое важное дело в его жизни. И это было в самом деле так. И всё же, думал он иногда — неужели это и есть настоящая жизнь? Неужели в этом смысл его жизни?! В последние дни ему часто снился этот словацкий каторжанин. — Тот каторжанин был одним из тех, кому промыли мозги чехи, — подумал он вслух. — Он был их послушной жертвой, безмозглым рабом. Понимаешь, Вальдо? — Не переживайте, месье Гинимер, скоро мы будем на месте и сможем изучить всё, что от него осталось, — ответил Вальдо, пересекаясь с ним взглядом через заднее стекло автомобиля. А осталось от него совсем немного: тот самый ошейник с номером и некоторые документы, которые были найдены в архивах. По ним и удалось восстановить историю словака — а также его последние слова, которые были записаны на бумажке в тот момент, когда он был уже мёртв. В общем, это был обычный словацкий каторжник. У него была жена и двое детей, да и те куда-то сгинули. В общем, обычная история. И вот он умер, а ошейник с номером остался.       Весь остаток пути Гинимер и его шофёр ехали молча. Наполеон иногда бросал взгляд в окно и тяжело вздыхал. О покойном каторжнике было известно немного, да и те сведения, что имелись, вероятно, были ложью. Каторжанина привезли в апреле прошлого года обычным товарным поездом в деревянном ящике. Известно было только то, что его, как и многих других граждан Словакии, насильно затолкали в вагоны и отправили на чешские оружейные заводы. Поскольку Словакия не была союзницей Чехии, она пострадала от нападения больше всех. Но Наполеон не верил в версию о похищении и угоне в чужую страну. Он слышал теорию, что этот словацкий каторжанин уже много лет жил в Берлине. Пытаясь выяснить о нём больше, он обратился к одному из высоких чинов государственного правительства Двуглавого Орла. Тот любезно предоставил ему уцелевшие документы. В них не было ни имени, ни фамилии, а часть информации была утрачена. Единственное, что удалось узнать — его национальность, возраст и место проживания последние двадцать лет. Оказался он действительно словаком, но с немецкими корнями. Никто не знал, кто из его родителей был немецкого происхождения, а графа «Семейный состав» была пустой. Да и зачем этим безмозглым рабочим имя? Правительство Чехии намеренно уничтожало все следы. У рабочих были только порядковые номера на бирках — это и было их новым именем. Попадая на заводы, они теряли все права и превращались в биомассу. Наполеон часами сидел над документами, сверяя их с более ранними. Он пытался найти любую зацепку или несоответствие. И если теория долгого проживания в Германии подтверждалась с трудом, то информация о семье, жене и двух детях всё ещё оставалась под вопросом. Возможно, дубликаты документов на рабочих хранились в секретных архивах чешского правительства, но об этом тоже ничего не было известно. — Благодаря моему газу 503-й ушёл из жизни быстро и безболезненно, — сказал Гинимер. Его голос звучал тихо, но в нём слышалась тревога: он не любил вспоминать о своём неудачном эксперименте с газом смерти и старался свести его к минимуму на будущее. — И всё же мне до сих пор неспокойно. Я чувствую свою вину перед ним за то, что не смог уберечь его от ужасных чешских экспериментов. Чехи стали очень изобретательны с приходом нового режима. Я узнал, что они научились выкачивать из людей всю кровь до последней капли. Вместо неё в рабочих они вливали бензин, керосин, а иногда даже дизельное топливо. Вальдо внимательно его слушал, и в его глазах отражалось всё больше ужаса. Он понимал, что не может сказать ничего утешительного. Наполеон уже давно проводил опыты над заключёнными, приговорёнными к смертной казни, и прежде по большей части ему было на них плевать. У них больше не было права на жизнь. Но теперь, когда в его руках был один из самых эффективных и страшных газов смерти — а значит возможность превратить людей, вернее, биомассу во что угодно. Он не думал о гуманизме, впрочем, как и никто в этом веке. Он просто делал своё дело, и в его работе не было места сантиментам. Он знал, что скоро люди начнут умирать в газовых камерах и крематориях. Они уже умирали, докладывали из Чехии. Но Лиге Наций было плевать. — Выходит, они превращали людей в бездушных рабов? — Вальдо засмеялся, но смех его прозвучал жалко и даже немного истерично. Наполеон посмотрел на шофёра в зеркало заднего вида: тот сидел за рулём, бледный от ужаса; казалось, вот-вот он упадёт прямо здесь за борт машины или начнёт блевать себе под ноги своим содержимым из желудка.       Чехи стали искусными мастерами своего дела. Они научились удалять участки мозга, отвечающие за страх, сон и память, а также заменять кости на металлические прутья. По сути, они натягивали человеческую кожу на стальной эндоскелет, лишая будущего рабочего мышц, костей и органов. — Удивительно, что во время лейкотомии чешские хирурги удаляли лишь важные частички серого вещества, — задумчиво говорил Гинимер, но взгляд его серебристых глаз беспокойно бегал из стороны в сторону. — Неспроста на животах рабочих были специальные молнии с застёжкой. Это было сделано для упрощения техобслуживания. — Они настоящие психи, раз додумались до такого способа уродовать людей, — холодно заметил водитель, не отрывая взгляда от дороги. — Если нам удастся провести экспертизу, это будет просто замечательно! Лучшие немецкие нейрохирурги и лаборанты уже заждались вас, господин Гинимер. Наполеон одобрительно кивнул. Предвкушая скорую встречу с учёными-лаборантами, он надеялся найти ещё больше зацепок на уцелевшем ошейнике покойного Медолована.       Тем временем машина доехала до Франкфурта, где Гинимеру назначили встречу в лаборатории. Там якобы располагался морг, где можно было бы исследовать останки Медолована. Вальдо ориентировался по карте и теперь не отвлекался на разговоры. Дорога предстояла ещё долгая, и Наполеон Гинимер решил вздремнуть. Право же, на Корсике им бы гордились. Прославленный химик, который в таком молодом возрасте поднялся так высоко. Вообще мать и отец возлагали на него большие надежды, и не ошиблись. Они, коренные французы, уехавшие на Корсику подальше от континентальных бурь, являли из себя больших поклонников Бонапарта и никак не могли упустить шанса назвать детей в честь великого французского императора и его родственников. И к этому шагу в их городе отнеслись с пониманием, ведь приняли за простую причуду аристократов, которые даже поселились поодаль от простых людей, в небольшом замке на скалах. От замка до города было рукой подать. С раннего детства Наполеон Гинимер проявлял нездоровый интерес к наукам. Он читал книги по химии, биологии, анатомии и высшей математике, словно они были заклинаниями, открывающими врата в мир, недоступный другим. В то время как его сверстники бегали по улицам, играя в салочки и прятки, он сидел в отцовской библиотеке, окружённый пыльными фолиантами и свитками. Его глаза, словно серебро, блестели от возбуждения, когда он изучал строение человеческого тела и химические реакции, словно это были древние ритуалы. Особенно его завораживала таблица русского химика Дмитрия Ивановича Менделеева, в которой он видел нечто мистическое и непостижимое. Его младший брат Луиджи, на три года моложе, был отправлен в военное училище с пятнадцати лет. Родители не питали к нему таких же надежд, как к старшему сыну, ибо отец Наполеона был генералом, прошедшим через огонь и воду. Луиджи, в свои двадцать два года, уже носил офицерский чин, но в отличие от брата, он не стремился к знаниям и открытиям. Его привлекала компания военных сослуживцев, с которыми он пил немецкое пиво, играл в карты и развлекался с красивыми дамами из богатого общества. Луиджи избегал научных кругов и предпочитал проводить время в барах и публичных домах, где царили разврат и веселье. Наполеон же был полной противоположностью своему брату. Он избегал неблагополучных компаний и предпочитал уединение лаборатории, где смешивал химические компоненты, словно алхимик, пытающийся создать философский камень. Его общество составляли учёные, химики, профессора, учителя, врачи и даже патологоанатомы. Иногда в его компанию забредали странные личности, но это лишь добавляло остроты его научным изысканиям. Если Наполеон и выходил в люди, то только для того, чтобы прочитать лекцию на кафедре университета или поработать в лаборатории со своими коллегами. Его учителем и наставником был Иоахим-Абрахам Бальмонд, выдающийся химик и учёный, специализирующийся на токсикологии. Бальмонд, которому к нынешнему времени уже перевалило за полвека, был знаменит своими исследованиями ядовитых веществ и считался лучшим их лучших. Он гордился своим талантливым учеником и называл его своим сыном, которого у него никогда не было.       В таких воспоминаних о прошлом Наполеон не заметил, как пролетело время. Он проснулся от того, что его начал тормошить верный шофёр Вальдо. На улице стало темно, но на небе уже горели звёзды. Он понял, что они прибыли в лабораторию. Перед ним возвышалось огромное здание из белого камня с большими окнами и металлическими дверьми. Внутри горели яркие лампы. Из здания выскочили два солдата и побежали к машине. Один из них что-то сказал на своём языке, другой махнул рукой в сторону лаборатории — они вошли внутрь. Наполеон с трудом подавил зевок: он слишком устал от долгого путешествия по горной дороге через ночной мрак; его клонило ко сну даже при свете фонарей. Что ж, не время было спать, и он намеревался выстоять. Он вышел из машины, и его ввели в большой коридор. В приоткрытых дверях Гинимер видел столы с микроскопами — некоторые были пусты; вокруг сновали люди в белом. Они что-то писали на больших бумажных листах или собирали образцы крови у лежащих перед ними трупов… Наполеон понял сразу же по их лицам — это те самые врачи. Они все выглядели одинаково солидными стариками без возраста. Изредка он замечал в коридоре двух-трёх женщин, которые выглядели так же. Они были одеты во всё белое и ничем не отличались от врачей — даже у них были бледные лица и строгие, отрешённые взгляды. Он заметил, что они часто глядят на него с любопытством и удивлением. Некоторые даже улыбались — как бы в знак приветствия; но улыбка была какой-то странной: губы женщин были плотно сжаты. Наполеону казалось, что всё вокруг смотрит на него с опаской, словно он был предвестником какой-то жуткой, неизбежной беды. Они медленно шли по просторному, почти пустому коридору, где свет настенных светильников едва пробивался сквозь полумрак. Из некоторых кабинетов доносились приглушённые голоса учёных, а где-то раздавалось тихое постукивание колб или шаги лаборантов и профессоров. Но Наполеону было всё равно, что его окружало — ему нужно было как можно скорее дойти до кабинета и приступить к своей работе. Вальдо шёл позади Гинимера, держа в руках небольшую прямоугольную коробочку бледно-голубого оттенка. В коробочке лежал железный ошейник с биркой покойного каторжника. — Долго ещё идти? — холодно спросил Наполеон, показывая свою усталость и раздражение от долгого пути. — Ещё немного, герр Гинимер, — ответил солдат с сильным немецким акцентом, направляясь к большой арке, ведущей на второй этаж. — Поднимайтесь прямо, увидите деревянную дверь из красного дуба, она будет вторая слева! Над ней будет висеть голова медведя! На двери будет золотая табличка с номером «302» — это кабинет. — А нельзя было назвать номер сразу? Я же не дурак, — отозвался Наполеон, зловеще рассмеявшись. Его серебряные глаза блеснули в полумраке, а улыбка была настолько широкой, что солдат невольно вздрогнул. Нервно сглотнув, рядовой растерянно пожал плечами и повернулся к ним спиной, зашагав обратно в главное фойе. — Видал, Вальдо, какой солдат на службе? — спросил Гинимер, всё ещё улыбаясь своей зловещей улыбкой. — Всё чётко доложил! Да, он определённо любит свою работу. Они дошли до указанного кабинета, и Гинимер деликатно постучал. Услышав: «Войдите», он открыл дверь. На стене висела огромная голова медведя, а под ней была табличка: «Профессор Иоганн Фридрих Геринг. Доктор медицины, профессор Берлинского университета. Специалист по судмедэкспертизе». В кабинете было полутемно, но Наполеон не стал зажигать свет и сразу подошёл к столу. Там стояла большая чёрная бутыль из толстого стекла с белой крышкой, а рядом — пара колб и пробирки. И ещё здесь было два кресла, стоявших рядом друг с другом. В них сидели двое — должно быть, сам профессор Геринг, а в другом — его ассистент. Геринг и его ассистент были в чёрных сюртуках с белыми воротничками. Это был немолодой человек с густыми седыми усами, в пенсне и круглой чёрной шапочке. Он выглядел как настоящий профессор — за исключением того странного выражения на его лице, которое могло быть только у того, кто не раз видел смерть. Он был похож на старика с потухшим взором, который всё понимает и уже ничему не удивляется. — Профессор Геринг? — спросил Наполеон. — Это вы занимаетесь судмедэкспертизой? Вы знакомы с доктором Геббельсом? Он очень хотел встретиться. Я обещал ему… — Да, да, — ответил профессор по-немецки и повернулся к своему ассистенту: «Ганс! Приготовь мои инструменты!» Высокий юноша с голубыми глазами и рыжими волосами покорно кивнул, поднялся с кресла и направился к белому чугунному столику. На нём были разложены колбы и скальпели, которые профессор Геринг использовал для своих исследований. В центре кабинета стоял стол патологоанатома, застланный белой простынёй. Профессору часто приходилось заниматься изучением трупов, особенно тех, кто умер на каторге. — Вы привезли то, что я должен исследовать? — скрипучим голосом спросил старик, потирая морщинистые руки. — Конечно, профессор, — ответил Наполеон Гинимер, его голос был тихим, но уверенным. Он махнул рукой, и к нему подошёл Вальдо Асмус, его шофёр. Вальдо покорно подошёл к хозяину и передал ему прямоугольную коробочку. Гинимер открыл её и показал профессору содержимое. Внутри лежал металлический ошейник с биркой. Профессор вмиг раскрыл карие глаза и уставился на предмет с ошарашенным выражением лица. — Вы серьёзно? Я должен исследовать металлический ошейник? — голос профессора звучал растерянно, но в нём также чувствовалось возмущение. — И как я, по-вашему, проведу экспертизу по одному лишь ошейнику? Это невозможно! Мне нужно что-то ещё. На что вы рассчитывали, когда привезли мне этот ошейник? Гинимер спокойно ответил: — Я предположил, что на нём осталось достаточно материала для исследования. Кровь, кожа… Возможно, я действительно поторопился. От тела не осталось даже отпечатков пальцев. Я как-то даже не подумал, что мы ищем. Этот каторжанин мёртв, и от него осталось только это. Если мы вас зря потревожили, то тогда прошу прощения и вынужден откланяться. Профессор Геринг вздохнул и развёл руками. — Мы так надеялись, что сможем найти что-то ещё, — тихо проговорил Вальдо. — Мне сообщили, что этот ошейник принадлежит умершему словацкому каторжанину. Я пытался поднять архивы, но ничего не нашёл. Возможно, это связано с новым чешским режимом. Не вы один пытаетесь с этим разобраться. Но дам вам совет, юноша: не лезьте в это. Хватает одного, что вы изобрели всесжигающий газ, который может стать потенциальным оружием. Я по себе знаю, что политика — грязнейшее дело. Вы и не заметите, как станете пешкой в большой чужой игре. Так что забирайте ошейник и возвращайтесь во Францию. Не нужно вам это всё. — Профессор, а что, если мы всё же попробуем исследовать ошейник? — подал голос ассистент профессора. Он начал расставлять на хирургическом столе необходимые принадлежности. — Возможно, мы сумеем добыть ДНК кожи или каких-нибудь жидкостей каторжанина. К примеру, впитавшийся пот… Профессор Геринг возмущённо перебил его: — Голубчик, вы себя слышите? Его кожу натянули на эндоскелет, какой, к чёрту, пот? Или вы думаете, что человеческая шкура на железном каркасе, совершенно без мышечных тканей и натуральной эпидермы, будет потеть? — голос профессора звучал негодующе, но он всё же решился взять коробку из рук Наполеона. — Что ж… Мы попробуем! Но ничего не обещаем, так как это очень мало для обследования. Поймите, герр Гинимер, я не хочу показаться в ваших глазах унылым и ворчливым старикашкой, но поймите меня правильно. Один ошейник — это явно мало. Да, он с биркой, на которой имеется номер каторжанина, но у нас нет базы данных по Помплам. Его явно отправили из чешского завода, раз он вёл себя так агрессивно по отношению к немецким военным. — Странно, ведь со мной он вёл себя очень даже спокойно, — возразил Гинимер, поджимая свои почерневшие губы. — Вы уж исследуйте ошейник, возможно, хоть что-то нам станет известно. Профессор Геринг кивнул и, взяв коробку, направился к столу патологоанатома. Ассистент последовал за ним, расставляя на столе необходимые инструменты. Вальдо Асмус, стоявший в стороне, молча наблюдал за происходящим. — Господин Гинимер, вы не пытались найти информацию об этом каторжнике на заводе, где он работал? — спросил Ганс, подготавливая пробирки для анализа ДНК. — Возможно, у них есть данные о рабочих, которых доставляют из Словакии, СССР или других городов Германии. Вероятно, наши власти покупают у чехов этих рабов по бросовой цене, а то и вовсе достают их почти даром! — Цыц! Что ты такое говоришь? — шикнул на ассистента профессор, улыбаясь белоснежными зубами. — Может быть, его доставили к нам из Чехии по недоразумению. На земле миллиард людей, думай, прежде чем говорить! Профессор Геринг вместе со своим ассистентом Гансом выполнили все необходимые действия: сняли образцы с ошейника, поместили их под микроскоп и провели анализ. Результаты не дали ничего существенного — просто кровь и остатки кожи. Из этого невозможно было ничего узнать. Медолован перестал быть человеком в привычном смысле, он стал гибридом человека и машины: вместо крови в его венах текла дизельная жижа. Искать здесь было нечего. — Это бесполезное занятие, герр Гинимер, — ответил профессор Геринг. — Лучше сосредоточимся на вашем всесжигающем газе. Мне кажется, он может быть использован как оружие. Чехия проявляет чрезмерную активность, и нам не по себе. Думаю, наш старший товарищ по Двуглавому Орлу тоже будет рад такому приобретению. — Вы предлагаете купить у меня формулы? — спросил Наполеон. — Более чем. Вы просили за них миллион франков у французских военных, и они вам их предоставили. Франция получила нечто мощное, но я опасаюсь, как бы… неважно. Двуглавый Орёл может также приобрести эти формулы. Назовите цену, и сделка будет закрытой. — Насколько мне известно, ваша экономика растёт, — произнёс Наполеон, размышляя вслух. — Я подумаю над этим предложением, профессор. — Не упустите эту возможность, иначе будете жалеть всю свою жизнь, — сказал Иоганн, ухмыляясь. — Тем более правительство Двуглавого Орла щедро заплатит вам за формулы. Вы сможете стать богаче, чем сам кайзер Вильгельм! Только представьте, дорогой герр Гинимер, если у вас будет такое мощное оружие, как ваш газ, Двуглавый Орёл сможет править всем миром, не опасаясь нападений Чехии и Америки! — В какой-то степени вы правы, профессор, — задумчиво произнёс Наполеон, глядя в пространство. — Но я опасаюсь, как бы мои формулы не попали в плохие руки. Сами понимаете, на политической арене человек человеку волк. Сплетни, слухи, интриги и даже предательства — всё это лишь рушит людские судьбы, а не развивает человечество до уровня богов из мифов и легенд. Не поймите меня неправильно, я очень хочу, чтобы альянс Двуглавый Орёл процветал, но у этого есть и обратная сторона медали. — Моё дело предложить, а решать вам, господин Гинимер, — холодно сказал Геринг, возвращая молодому химику ошейник с биркой. — Оставьте его себе на память, юноша. А если хотите узнать правду об этом каторжанине, поезжайте на завод, где он работал.       Вальдо повёз Наполеона обратно в Берлин. Они с Луи жили в отеле «Атлантика», снимая хорошие комнаты. Возвращаться во Францию пока не планировали, да и когда ещё выпадет шанс посмотреть мир? Вальдо вёл машину спокойно и уверенно, словно наслаждаясь ароматом дизеля, дрожью колёс и пьянящим пейзажем вокруг. Наполеон не мог не признать, что после войны Германия поднялась и расцвела. Союз с Советской Россией приносил много преимуществ: строились огромные заводы, экономика поднималась за счёт общих средств. Гинимер подумал отдать миллион франков на государственные нужды. Сам он не бедствовал и мог позволить себе жить хорошо, а бюджету лишний миллион никогда не помешает. Они добрались до Берлина за полночь. Вальдо жил и работал на кофе, чтобы не уставать в дороге, но даже после долгого пути его начало клонить в сон. Их комнаты располагались на третьем этаже. Проходя мимо фойе, Наполеон увидел привычную картину: те, кто не мог позволить себе снять комнату, спали на длинной скамье, привалившись друг к другу. Это немного позабавило Гинимера. Спящие люди выглядели как стайка крохотных воробьёв, решивших вздремнуть на ветке дерева. Наполеон и Луиджи заселились в номер 503 и жили там уже давно. Но возвращались они в комнату только под вечер или глубокой ночью. Наполеон часто уезжал на встречи с учёными, читал лекции по химии, биологии и анатомии, иногда практиковался в морге. Луиджи предпочитал кабаре, бары и не брезговал публичными домами или квартирами богатых дам. Он не искал одну женщину, как его брат, погрязший в науке. Офицер предпочитал даму на одну ночь. Вечера Наполеона проходили спокойно. Он не любил шумные компании и общался с женщинами как с коллегами. Гинимер мечтал встретить ту, в которую влюбится без памяти. Лишь сердце могло подсказать, кто станет его избранницей, кто родит ему ребёнка и будет с ним до конца. Луи думал иначе. Он менял женщин как перчатки, не задумываясь о том, как больно делает доверчивым или легкомысленным девушкам. Иногда он заводил романы сразу с несколькими девушками, но всё тайное когда-нибудь становится явным. — Ну наконец-то мы дома, — сказал Наполеон, падая на диван, мокрый после душа. — Луи, как обычно, где-то носится. — Не то слово, — сказал Вальдо, падая в кресло рядом, раскинув полы халата. — Иногда мне кажется, что вы, месье, как будто не из нашей семьи. Ваш отец — человек весьма горячих кровей. — Не смеши, Вальдо, — рассмеялся Наполеон. — У меня тоже кровь горячая, просто кипяток. Ты просто не видел! — Ладно, месье, — вздохнул Вальдо. — Идёмте спать. Думаю, вашему брату уже бесполезно читать морали. На этом они разошлись по комнатам. Вальдо снимал комнату поменьше и победнее, соответствующую его статусу, но не жаловался. В новом веке никто уже не обращал внимания на происхождение, длину титула и список земель. Человек теперь сам создавал себя, сам делал себе имя. Личный шофёр господина Гинимера предпочитал скромную комнату, в отличие от своего хозяина, который мог себе позволить подолгу проживать в роскошном люксе со всеми удобствами. Кровати были деревянными, с золотыми светильниками-бра, которые висели прямо над ними. В таких дорогих номерах постельное бельё меняли по три раза на день, за что Наполеон Гинимер оставлял сотрудникам гостиницы неплохие чаевые. Переодевшись в пижаму и ночной халат, Гинимер погасил свет, излучаемый из настенного светильника, и упал в глубокий сон. За стеной, в своей просторной, но скромной комнате, Вальдо сидел на кровати и смотрел на тёмное окно. Он думал о том, что мир изменился, но люди остались прежними. Он думал о том, как много тайн хранит этот новый век, и о том, как мало он знает о своём хозяине.