Хороший химик, но скверный лётчик

      Наполеон проснулся с первыми лучами солнца, когда они ещё только начинали пробиваться сквозь плотные шторы. Он лежал на кровати, не до конца осознавая, что происходит, и пытался понять, где он находится. В голове царил хаос, словно кто-то разворошил муравейник. Он приподнялся на локтях и огляделся. Всё вокруг было как в тумане. На соседней кровати лежал его младший брат Луи. Мундир офицера был распахнут, обнажая белую ночную рубашку, которая, казалось, была пропитана потом. Одна штанина галифе свисала с кровати, а сам Луи спал, не снимая фуражки. На его шее виднелись следы красной помады, как будто он пытался кого-то соблазнить, но безуспешно. Наполеон сразу понял, что вчерашний вечер был у брата просто великолепным. Запах перегара ударил ему в нос, но он уже привык к этому. Луи явно перебрал с алкоголем, и это было видно невооружённым глазом. «И такую службу он несёт в Германии… — подумал Наполеон, глядя на спящего брата с осуждением. — Если бы я мог, я бы рассказал отцу о твоём поведении! Но ему, как и моей матери, нет до тебя никакого дела. А ведь ты мог бы стать прекрасным военнослужащим и доказать нашим родителям, что ты тоже важная часть нашей родословной. Но, конечно, легче просто пустить всё на самотёк и погрузиться в пьянство и разгульную жизнь. Зачем все эти пережитки восемнадцатого века?!» Гинимер оделся и вышел из номера. Будить брата и читать ему морали он не стал — пусть выспится. Он пошёл вниз по коридору. В коридоре было пусто, но на полу у дверей нескольких номеров виднелись следы бурной ночи — видимо, там были пьяные офицеры и солдаты. Возможно, даже друзья его брата. Гинимер, стараясь ступать как можно тише и не смотреть на следы попоек под ногами, пошёл по коридору. Его шаги гулко отдавались в пустоте, словно он шёл не один — но вокруг было тихо. Ему нужно было срочно договориться с коалицией Двуглавого Орла на предмет покупки формул. Но что делать с этими деньгами, он пока не знал. Одно радовало: карьера стремительно шла в гору. Он продал формулы всесжигающего газа Франции, а теперь должен был их продать Германии и России. Его положение в обществе стало очень прочным, а это означало ещё больше денег. Если бы только он мог продавать не формулы, а свои таланты… Но для этого нужно было много денег. «Главное — теперь действительно не вляпаться в политические интриги,» — подумал Гинимер. Он знал, что уже достаточно умён и осторожен для этого — но все-таки не стоило рисковать зря. Он знал, что если его жизнь изменится к худшему — он может навсегда потерять свои таланты. Но пока всё было хорошо: с утра в гостинице не произошло ничего экстраординарного. Наполеон Гинимер спустился на первый этаж гостиницы. В полумраке зала царила сонная тишина. Персонал и некоторые гости всё ещё спали, свернувшись калачиками на своих местах. Он остановился у стойки регистрации, где дремали мужчина и молодая девушка. Их сон был таким глубоким, что даже звонок не сразу их разбудил. Когда они всё же проснулись, их лица исказились от неожиданности. Мужчина подскочил, схватившись за стойку, а девушка отпрянула к стене с негромким визгом. Гинимер, удивлённый такой реакцией, пожал плечами. — С добрым утром, господин Гинимер, — произнесла девушка, стараясь скрыть испуг. Её голос дрожал, но она всё же попыталась улыбнуться. — Что-то не так? — спросил Гинимер, приподняв бровь. Он не привык к такому вниманию. — Ваши глаза… Они такие яркие, такие серебристые, — ответила девушка, глядя на него с восхищением. — Они светятся, как у ночных птиц. Гинимер усмехнулся. — Это всего лишь глаза, — сказал он, отмахиваясь. — Сегодня у меня много дел. Уже подают завтраки? Я хочу успеть поесть, пока не стало слишком поздно. Девушка кивнула, всё ещё не сводя с него взгляда. — Конечно, господин Гинимер. Завтрак уже готов. Что желаете? Гинимер задумался на мгновение, затем улыбнулся. — Принесите мне что-нибудь сытное и горячее. И не забудьте про кофе. Я сегодня много работал и нуждаюсь в подзарядке.       После завтрака Гинимер вызвал такси и умчался на завод. Проще было начать с него. А дальше действовать по ситуации. В коалиционное правительство он пока не совал нос. Там связей он ещё не наладил, поэтому не знал, с кем можно было поговорить. Завод был самый обыкновенный — филиал IG Farben, где производили красители. Только загвоздка работы подобных предприятий состояла в том, что в случае войны их можно было мгновенно перепрофилировать на производство боевых отравляющих веществ. Там у него работали знакомые смотрители цехов по производству анилина. Они обещали всё уладить быстро и без лишних вопросов — а может, просто не хотели связываться с конкурентами на рынке красящих веществ. Он был уверен, что его примут и сделают всё необходимое. Поэтому он приехал на завод не раньше десяти часов утра — но к этому времени там уже было полно народу: рабочие готовились к началу дня. Они работали в серых комбинезонах, надвинутых на головы касках и защитных очках. Оранжевое зарево рассвета отражалось в стёклах их очков. Ему нужно было найти двоих — смотрителей цехов по фильтрации и упаковке красителей. То были некие Сигурд Шольц и Габи Фрайман. Их фамилии ничего Гинимеру не говорили, но он знал их в лицо и потому сразу пошёл к ним в цех. Цех фильтрации и упаковки был разделён на несколько секторов, а сектора — на более мелкие зоны. Самая маленькая из них, которая вела сразу в несколько других секторов огромного цеха, называлась упаковочной зоной. Это было небольшое помещение, обложенное красным кирпичом, с холодным бетонным полом. Слева от огромной арки, ведущей в фильтровальный сектор, располагался огромный конвейер, по ленте которого рабочие отправляли бумажные свёртки. Перед конвейером, буквально в семи шагах, находилось множество коробок и свёртков на поддонах. Рядом с ними были железные ступеньки, ведущие на так называемый второй этаж с балконом. Именно на таких возвышенностях обычно и наблюдали за порядком бравые смотрители, чтобы каторжники-работяги не отлынивали от работы и не лезли куда попало. Сигурд Шольц был мужчиной двадцати восьми лет, знакомым герра Гинимера. Он был черноволосым, усатым и пребывал всегда в хорошем настроении. На своём рабочем месте он поддерживал идеальный порядок. Его строгость и хладнокровие давали понять безмозглым каторжникам, что они не в театре или цирке, а на заводе Их обязанность — работать на благо родины и улыбаться. Вечно улыбаться. Габи Фрайман была совсем молодой девушкой, ей было всего девятнадцать лет. Однако строгости и бойкого нрава у неё было ничуть не меньше, чем у Шольца. — Доброе утро, — Гинимер поздоровался с ними строгим рукопожатием. — Вы сейчас не очень заняты? — Пока что нет, — ответил Сигурд Шольц. — Рабочие работают безукоризненно, и их иногда можно оставить без присмотра. — Но рисковать всё же не стоит, — ответила Габи Фрайман. — Вам что-то нужно? Гинимер предпочёл пройтись вместе с ними по цеху, обдумывая ответ. Это выглядело несколько жутко — в стране победившего социализма использовался каторжный труд. С этим нужно было что-то делать. — Вас смущают эти Болванки, — заметила Габи Фрайман. — Да, грешок за новой социалистической Германией всё же водится. Мы бы и рады их освободить и наделить всеми правами, да только чехи их сделали практически беспомощными. Руководство сообщило в вышестоящие инстанции, но у меня складывается ощущение, словно сообщения не доходят до Москвы… — Это всё происки Чехии, — процедил Сигурд Шольц. — Я бы на месте Двуглавого Орла давно бы пошёл на них войной. — Нападение первым — это всегда рискованное решение, ведь мы не знаем, какие планы у капиталистических агентов Америки, — тихо пробормотал Гинимер, сложив руки за спиной. — Благодаря моему самовоспламеняющемуся газу мы сможем завоевать весь мир, но меня беспокоит лишь одно… Как бы мои формулы не попали в чужие руки. — Если вы передадите их в государственный штаб Двуглавого Орла, я уверена, что они будут в полной безопасности, — заверила его Габи, идя рядом с Наполеоном. — И всё же, по какому делу вы решили посетить наш завод? — осторожно спросила девушка, тоже сложив руки за спиной. — Неужели вам снова понадобился рабочий для экспериментов с вашим газом? Гинимер тяжело вздохнул, отводя взгляд в сторону. Химик хотел узнать хоть какую-то правдивую информацию о покойном рабочем с номером «503». На руках у Гинимера было три документа, и в каждом из них информация о данном человеке отличалась. Однако ни в одном из этих документов не было указано ни настоящего имени, ни фамилии, ни даже состава семьи. Только в одном была размытая информация о супруге с двумя детьми, которую Наполеон сразу же исключил. Теория о семейном составе 503-го не была официально подтверждена, а значит, в чешском документе эту информацию могли написать просто так. — Да, я приехал сюда, чтобы узнать о документах, — задумчиво произнес Наполеон, проходя мимо фильтровального сектора. — Помните, я брал для эксперимента с газом словацкого каторжанина под номером «503»? Осталась ли у вас хоть какая-то информация об этом загадочном человеке? — Нет, к сожалению, не осталась, — ответила Габи. — 503-й работал хорошо, иногда даже перевыполнял норму. Во время праздников, когда играла музыка, он даже танцевал. Но про себя он ничего не смог сказать. Все Болванки, которые здесь работают, ничего не могут о себе рассказать. Мы знаем их только по номерам, а чешские поставщики не стали снабжать нас документами. — Мол, зачем этим существам документы? Только бумагу расходуют, — подхватил Сигурд. — Так, пора заканчивать нашу беседу, нам нужно вернуться в цех. Габи, поторопись! И оба смотрителя вмиг вернулись к чанам с краской. Действительно, рассудил Наполеон, зачем нужны тонны документов? Чешский режим экономил на бумаге и типографской краске. Очень странно оказалось это всё. Как и все Болванки, Медолован носил тюремную робу. Некоторые рабочие на германских заводах получали специальную форму. Однако чешские смотрители выдавали рабочим белые или полосатые больничные пижамы. Рабочие не нуждались в еде, воде и сне. О естественной нужде не могло быть и речи, поскольку у всех Помплов не было внутренних органов. Иногда чешские хирурги, забавы ради, удаляли у этих несчастных людей половые органы или грудь, если речь шла о женщинах. Рабочие говорили плохо, они не могли произнести даже простое предложение, не говоря уже о длинных диалогах. Помплы предпочитали общаться при помощи невнятных жестов, обрывистых слов или фраз. Иногда их обращение или приветствие сводилось к банальному размахиванию руками. Они выглядели нелепо и скорее напоминали душевнобольных в доме скорби, но когда-то это были абсолютно адекватные люди. Просто в какой-то момент их жизни свернули не туда, и кто-то встал на кривую дорожку, а кого-то чешские солдаты насильно загнали в вагон, увезя невинного гражданина на вражеские земли. Если бы Наполеон только осознавал, до чего сумело докатиться человечество, он бы не захотел рождаться на этот свет. Свет, который был полон зла, обиженных, оскорблённых и агрессивных людей, готовых совершить жестокую расправу над ближним своим. И пусть Наполеон являлся атеистом, на подобное ему было тяжело смотреть без сожалеющего взгляда. Но эти дикие мысли он вмиг отвёл от себя. В новом веке, после той большой войны, гуманизму места не осталось. Гинимер сам признавал, что готов пойти даже на такое деяние, как испытание изобретения на людях. Подопытные мыши и кролики ушли в прошлое. Нужно было действовать решительно, испытывать сразу на людях. Пока что никаких конвенций по поводу испытаний научных средств на людях не выпустили, как то случилось в Гааге на предмет обхождения с ранеными и больными. — Ладно, господа, тогда я с вами прощаюсь, — Гинимер пожал смотрителям завода руки. — Возможно, всё это действительно тупиковая затея.       Через пару дней он связался по телефону с профессором Герингом из Франкфурта. Тот, как оказалось, имел связи в коалиционном правительстве и мог помочь с продвижением и покупкой формул. — Да, хорошо, я сообщу о вас в штаб-квартиру, и вам назначат встречу, герр Гинимер, — говорил в трубку профессор Геринг. — Звонка ждите дня через три. — Спасибо, я буду всегда рядом с телефоном! — уверенно произнес Наполеон Гинимер, заливаясь звонким смехом. Профессор тоже не смог сдержать улыбки, ведь он восхищался молодым химиком не только за его блестящий ум, но и за отличное чувство юмора. Вернувшись в гостиницу, Гинимер решил занять себя чем-нибудь, чтобы скоротать время в одиночестве. Однако мысли о потерянных документах на рабочего под номером «503» не давали ему покоя. Он думал о том, какой из документов на покойного каторжанина является подлинным. Все документы были напечатаны на старой пергаментной бумаге, пожелтевшей от времени. На ней не было ни печатей, ни подписей, а часть написанных слов была тщательно зачёркнута синими чернилами. Скорее всего, чешские рабочие не успевали выводить чернила или сжигать важные графы в документах, поэтому руководство заводов и предприятий приказывало им зачёркивать эту информацию. В спешке работники могли только наспех зачёркивать важные сведения о похищенных немцах и словаках. Тем временем его брат Луи продолжал кутить в барах и публичных домах, где с ним постоянно случались всякие неприятные истории. Наполеон откровенно устал с ним ругаться и этим вечером лишь сказал: — Брат, если ты когда-нибудь подцепишь одному Господу известную дрянь, от меня помощи не жди. Фармация — не мой профиль. Луи смерил его презрительным взглядом. Наполеон молча пожал плечами и пошел в свой номер, чтобы не выслушивать возможные оскорбления. Он знал, что брат не успокоится. Когда Луи приходил в себя после очередного приступа ярости и начинал говорить по-корсикански — а он часто говорил на нём даже во время пьянок у проституток, — Наполеон молча уходил из гостиницы. Луи, впрочем не обращал на это внимания и продолжал пить и развлекаться. «Какого ЧЁРТА я вообще взял тебя с собою, братец?» — думал Наполеон. Он был уверен, что Луи в любой момент может сорваться с катушек и натворить таких дел, что потом устанешь разбираться. Если с ним что-то случится и его найдут бездыханным на дороге или просто брошенным умирать под забором после очередной пьянки у проститутки… Проклятье. Тем временем в отеле «Атлантика» он всё чаще стал примечать двух странных молодых женщин, одетых в модные платья с геометрическим рисунком и шляпки-колокола. Они вели себя странно: часто гуляли по саду и подолгу стояли у входа в гостиницу, словно ожидая кого-то. Как только Наполеон подходил к ним поближе — они тут же исчезали из поля его зрения или уходили куда-нибудь на другой конец гостиницы. Тогда он оставил все попытки знакомства с ними и сосредоточился на сделке с коалиционным правительством и деле о каторжанине под номером 503.       Гинимер сидел за своим рабочим столом и, склонившись над микроскопом, погружался в таинственный мир молекулярной синтетики. Уже полтора месяца он бился над созданием этого вещества, но каждый раз, когда ему казалось, что он близок к успеху, результат оказывался либо бордовым, либо синим. Фиолетовый цвет никак не давался ему. Он пробовал добавлять разные соединения, но это только ухудшало ситуацию. Гинимер был готов сдаться, когда его мысли вновь обратились к злополучным документам. — Да чтоб вас всех… — прошипел он, тряся перед собой тремя листами. — Даже если это правда, что у него есть жена и двое детей, то это может быть и неправдой! Словак, живущий в Германии… Тридцать лет… А вдруг и это ложь? Эти чешские сволочи словно замазали маскировочными чернилами все важные детали… Хотя, погодите… Чернилами… — повторил он медленно, словно под воздействием гипноза. — Чернилами! Ну-ка… Он схватил стеклянную пипетку и набрал немного чернил из чернильницы, стоявшей на столе. Пару капель он капнул в свою синтетическую жидкость. Через мгновение жидкость стала ярко-фиолетовой. Гинимер откинулся на спинку стула и, прищурившись, посмотрел на пробирку. В его глазах блеснул странный огонёк. Он знал, что теперь у него есть то, что нужно. Но пока что он не стал портить единственные документы, которые у него остались. Сначала требовалось сделать копии, чтобы ничего не испортилось. Ему нужна была копирка, а за этим нужно было обращаться в типографию, а он не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Поэтому пришлось отложить эксперименты до завтра и заняться бумажной работой — что-то записывать в блокнот или просто расхаживать по комнате взад-вперёд с видом человека погружённого глубоко во внутренний мир своей работы. На следующий день он инкогнито вышел из гостиницы и направился в ближайшую типографию, чтобы сделать несколько копий документов на каторжника под номером 503. Там ему сделали несколько запасных копий, и Гинимер смог с чистой совестью на замазанных оригиналах продолжить опыты с чернилами. На замазанных участках состав дал неожиданный эффект — проступили какие-то буквы, пока что не слишком понятные, ведь чешского языка Гинимер не знал. Он быстро переписал их на чистый лист бумаги, а затем перечеркнул всё на оригиналах синим карандашом. Гинимер знал, что с помощью этих чернил можно сделать много интересного. Невидимыми чернилами посылали тайные сведения, а проявлялись они лишь при ультрафиолете. Это было интересно, потому что получались не только секретные документы. С помощью таких чернил можно было передавать любые сообщения — например вести с фронта или даже тайные приказы от правительства; они поступали в виде зашифрованных посланий по обычной почте и сразу же попадали на стол к адресату без всяких следов дешифровки. Это было очень удобно, особенно если речь шла о секретных сообщениях. Наполеон давно уже знал про них от одного человека из своего окружения и даже несколько раз их посылал. Когда он убирал оригиналы и копии в шкаф, то услышал, как резко распахнулась дверь номера, и к нему резко ввалился непутёвый братец Луи. Наполеон сдержал прожёгшую губы ругань и проговорил, не оборачиваясь: — Брат, ты окончательно забыл весь этикет. Стучать не учили? — процедил он сквозь зубы. — Это и мой номер тоже! — с легкой хрипотцой произнёс Луиджи Гинимер, уверенно переступая порог роскошного гостиничного номера. — Пока ты занимаешься своими экспериментами, я, между прочим, тоже выполняю важные задачи! — И какие же, дорогой братец? — спросил Наполеон, безразлично повернувшись спиной к брату. — Пить пиво литрами и иметь множество случайных связей не считается подвигом или значимым достижением. Вспомни Наполеона Бонапарта, его достижения и подвиги. Его законы во Франции действуют и по сей день. А я вот занимаюсь полезным делом для нашего государства. Возможно, мой газ поможет остановить этот беспредел с Америкой, и тогда мир сможет спать спокойно. — Не надейся, дорогой, войне однозначно быть! — возразил Луи, облокотившись рукой о стену. — Зачем устраивать кровопролитные бои, когда мой газ способен уравновесить таких капиталистических агрессоров, как Америка, Чехия и их мелкие союзники — Турция, Сербия и Португалия. Пусть только попробуют, мало им не покажется! — с уверенностью добавил Наполеон, его лицо светилось от возбуждения. — Мир должен процветать, а не деградировать! Разве я не прав, дорогой брат? Его этот бессмысленный разговор в глубине души начал утомлять. Настроение у него испортилось. Он чувствовал, что с братом надо говорить более резко и прямо. Наполеон обернулся; сердце бешено колотилось о рёбра под рубашкой. — А теперь ты разворачиваешься и уходишь, — сказал он, глядя прямо в глаза Луи. — Ты мешаешь мне работать. От тебя разит перегаром и перебивает мой эксперимент. Луи в ответ на это только рассмеялся, а потом сел в кресло и закурил сигару. Потом он вынул из кармана портсигар и протянул его Наполеону. Тот взял сигару, но не стал её прикуривать — ему хотелось ещё немного подумать о таинственных свойствах фиолетовых чернил с их загадочным действием на бумагу. Так можно было бы узнать что-то важное про эти чернила. Но открываться брату он не собирался — тот был очень болтлив, а особенно на пьяную голову, что случалось часто. Это было уже слишком. — Спасибо, что предложил сигару. А теперь... Выйди к чёрту из комнаты, — он указал раскрытой ладонью на дверь. Луи обиженно посмотрел на него и вышел. Наполеон вернулся к своим экспериментам. Ему теперь требовался переводчик с чешского. Сосредоточившись на новом деле, Наполеон мечтал о том, чтобы в скором времени запатентовать свою чудесную сыворотку для демаскирования чернил. Возможно, за это синтетическое вещество ему заплатили бы не так много, как за воспламеняющий газ, но Гинимер не расстраивался. Научные открытия никогда не бывали лишними, и он знал, что человечество будет ему благодарно за эту сыворотку. Однако сейчас Наполеона больше волновало не новое открытие, а то, где найти человека, который знает чешский язык. Наверняка представители коалиции «Двуглавый Орёл» обучали своих шпионов этому языку, чтобы во время войны или других политических действий внедрить своих агентов в штаб чешской стороны. Но Наполеон боялся, что представители политического округа могут подумать о нём плохо и заподозрить неладное. Гинимер осознавал, что политика — это серьёзная и опасная сфера. На политической арене каждый был сам за себя, и ему не хотелось становиться марионеткой в политических интригах. Однако правительство Двуглавого Орла знало его как гениального человека, и если этот гений вдруг начал бы интересоваться вражеским языком, это могло бы вызвать недовольство среди высших лиц. Они могли неправильно понять Наполеона и отправить гениального химика под арест, в психушку или даже под трибунал без суда и следствия. Игры с властью, особенно с верховным правительством, никогда не заканчивались хорошо для простых людей. Здесь нужно было действовать осторожно и тактично, ведь чешские словари изымались из немецких и советских библиотек, а чешская литература каралась расстрелом или каторгой. Гинимеру не хотелось повторить судьбу Медола, которого он убил собственноручно. Он старался быть крайне осторожным, чтобы не попасть в лапы правосудия. Ведь одно неверное слово могло привести к плачевным последствиям для господина Гинимера. Нужно было осторожно, предельно осторожно попросить, нет, потребовать у властей словари или переводчика. Если бы Гинимер обратился с такой просьбой к кому-нибудь из членов правительства, его наверняка бы арестовали. И тогда все планы Наполеона по демаскировке чернил полетели б под откос — и он сам оказался на скамье подсудимых за убийство Медола. Но как-то договориться с властями было необходимо. И Гинимер решил действовать хитростью — через посредника. Это должен был быть человек не слишком высокого положения в обществе, который не стал бы слишком рьяно защищать его интересы. Он должен был быть на короткой ноге с чиновниками и знать, что делать. «Это начинает походить на какой-то шпионаж,» — подумал он, но в конце концов решил рискнуть. Но прежде чем обратиться к посреднику, следовало найти его. Брата в качестве такого посредника он использовать не собирался, ведь тот был слишком молод и глуп. Луи мог только испортить дело. Это был слишком слабый и ненадёжный человек. Но кто тогда мог бы помочь? Наполеон долго ломал голову, но ничего внятного на ум не приходило. Он даже подумал, что мог бы попросить помощи у отца — но тут же отогнал эту мысль. Отец был слишком стар для таких дел и наверняка уже не понимал ни слова по-немецки. Он не смог бы даже понять, зачем Гинимеру чешский словарь. Наполеон Гинимер, сидя на кровати, размышлял о том, как ему действовать дальше. Но все его мысли упирались в тупик. У него не было здесь ни друга, ни знакомого, который мог бы перевести с чешского на немецкий или французский язык. В библиотеках чешские словари были запрещены, в книжных магазинах их не продавали, а спрашивать у первого встречного, знает ли он чешский, означало подписать себе смертный приговор и отправиться вслед за Медолованом. Он уже был готов смириться со своим безвыходным положением, как вдруг в его гениальной голове родилась идея. А что, если ему поможет Филипп? Филипп был знакомым лётчиком, с которым они виделись всего пару раз. Однако молодой химик был наслышан о его приключениях в Чехии, когда Филипп был ещё подростком. Именно он присутствовал на полигоне, где на 503-го каторжанина была сброшена бомба со смертельным газом, изобретённым Наполеоном Гинимером. Этот человек был не очень разговорчивым, но преданным гражданином Германии. Он всегда говорил по делу и ничего сверхсекретного не разглашал. С лётчиком Филиппом Лилем Гинимер связался в ту же ночь. Телефон долго скрипел и кашлял, прежде чем телефонистка наконец-то их соединила. Только Наполеон понимал, что такие сведения по телефону явно не стоило сообщать, поэтому решил настоять на личной встрече. — Да, если дело очень важное, я непременно буду рад встрече, — отвечал Филипп Лиль. — Предлагаю встретиться через пару дней, вечером, в кафе «Элефант». Там и переговорим, что у вас там стряслось. — Договорились, — ответил Наполеон и повесил трубку. А пока что он решил заняться средством для демаскирования: чётко и ясно записал формулу получения, собрав её из бессвязных заметок; кратко записал свойства и даже прикинул название: «Штрих-А». Возможно, такое средство очень пригодилось бы в разведке и шпионаже, но перспектив Гинимер пока не строил. Ему следовало бы сосредоточиться на расшифровке чешских слов, которые он обнаружил в результате своего нового эксперимента. Гинимер понимал, что действовать нужно очень осторожно, ведь одно неверное решение могло привести его к гибели. Если Филипп когда-то бывал в Чехии, то, вероятно, немного знал их язык, который считался вражеским. Однако Наполеон не знал, по какой причине Филипп посещал Чехию, но это было задолго до начала конфликта с Америкой. Гинимер постоянно прокручивал в голове различные варианты дальнейшего диалога с лётчиком-бомбардировщиком. Ресторан был людным местом, и если бы вопросы Наполеона о чешском языке услышал кто-нибудь из посетителей или персонала кафе, то ему бы немедленно грозил арест. Ведь Наполеон не просто так переживал за свою жизнь, на то были очень веские причины. Несмотря на свою славу и успех в области химии, Гинимер не мог быть уверен в том, что ему гарантирована счастливая старость и спокойная жизнь. В мире было много завистников и подражателей, и он мог быть отравлен, зарезан, застрелен или предан кем-то из близкого окружения. Человек человеку — волк. И эта мысль часто посещала Наполеона, ведь мир был полон зла и зависти, и яркие люди в нём не выживали.       Для этой операции ему нужно было обеспечить себе максимальную неприметность, и это оказалось делом простым. Надеть шляпу, замотать лицо шарфом, набросить траншейное пальто и надеть тёмные очки. Осень не предвещала тёплой погоды, и шарф пришёлся очень кстати. В день встречи, уже за полночь, ему позвонил Филипп Лиль и сообщил, что уже ждёт его к кафе. Наполеон выбежал из гостиницы и вызвал такси. Филипп Лиль тоже поначалу не сразу отыскался в пёстрой толпе — его Гинимер узнал лишь по высокому росту и авиаторской куртке, видной в распахнутом пальто. — А вас долго ждать не пришлось, — улыбнулся Филипп Лиль. Его лицо, усыпанное рыжеватыми веснушками, уже слегка разрумянилось от осенней прохлады. — Предлагаю пойти за здание ресторана и поговорить там, — ответил Наполеон и снял очки. Вид сквозь затемнённые стёкла лишь усиливал полуночный мрак, и Наполеон успел раза два врезаться в фонарный столб, пока искал Филиппа. — Не вопрос. Я даже успел перекусить, пока ждал вас, — Филипп Лиль углубился в ночь и исчез за углом ресторана.