Хороший химик, но скверный лётчик

      Апрель прошёл почти незаметно, если забыть начисто о подготовке к Первомаю. Уже ближе к концу месяца что в Ленинграде, что в окрестных деревнях улицы стали украшать красными гирляндами, а в скверах и на бульваре появились первые цветы гвоздик — ярко-красные с жёлтыми прожилками по краям… И вдруг всё изменилось: словно бы подул ветер перемен; все вокруг заговорили о приближающемся празднике Весны! Это было так странно слышать среди всего этого однообразия рабочих будней. Но вскоре стало ясно почему — началась подготовка к самому главному празднику страны Советов! Наполеон Гинимер такое зрелище видел впервые, хоть и был о нём наслышан. А именно: в первый день мая по всему городу стали курсировать поезда с транспарантами, на которых были написаны слова «Да здравствует первое мая!», а под ними — портреты Сталина и Ленина. Гинимер еле успел уехать из города, ведь условился отмечать Первомай в деревне. Товарищи по заводу Авиахима, конечно же тоже были в Ленинграде — на демонстрациях и митингах, несли за собою красные знамёна, плакаты и лозунги. Никогда ещё в жизни Гинимер не видел столько красного цвета — словно весь город превратился в одно большое, раскидистое поле красных гвоздик. Как сказал один из товарищей, это было «самое лучшее в мире зрелище — когда пролетает над тобой стая красных флажков и гремит музыка!» И правда: на улицах было полно народу, и многие оделись в красное, повязали кушаки и косынки, вплели в волосы бумажные и живые гвоздики, и все пели «Интернационал» — так громко, что слышно было отовсюду. — Господи, это что же? — Гинимер почувствовал, как дыхание застряло у него где-то в горле, словно он попал в какой-то заколдованный мир. — Что же это такое? — Да ты не переживай, товарищ! — хлопнул его по плечу извозчик. — Мы, пролетарское большинство в союзе с крестьянством — вот что! Давай скорее, до Парголово докину, сам в Сертолово еду, — и он погнал лошадь так, словно за ним гнались черти. Гинимер очнулся от забытья только тогда, когда они выехали на Выборгское шоссе: впереди уже виднелся указатель на деревню; в воздухе пахло весной… Через несколько минут из-под колёс полетела трава вперемешку с землёй — возница ловко объехал лужу перед подъездом к деревне, и они остановились на деревенской площади, где уже было полно народу.       Там уже вовсю гремела музыка, вели хороводы студенты, женщины в цветочных венках, а над всем этим колыхались красные флаги. Гинимер, как всегда на праздниках в деревне — он не очень любил такие сборища и вообще чувствовал себя тут лишним — подошёл к краю площади, выискивая глазами Наталью Ивановну. Он её нашёл, но она уже успела уйти куда-то в толпу, мелькнув ослепительной белизной блузы, алостью юбки и гвоздики на косынке. «Вот же советская колдунья, думает, я её не поймаю?» — усмехнулся Гинимер, поправил пиджак с приколотым бутоном гвоздики и, как в нахлынувшей пролетарской лихорадке, кинулся за ней. Наталья Ивановна его словно не замечала, бросалась то в один хоровод студентов, красноармейцев и селян, то в другой, неслась легко и быстро, и на секунду Гинимеру показалось даже — как будто она сейчас взмахнёт знамённо-алой юбкой и унесётся за дальние дали. Её подхватывали пары танцующих, она бросалась под знамёна, а потом вдруг снова оказывалась на краю площади и уходила всё дальше. Студенты и селяне распевали песни, старики подыгрывали им на гармони, а она всё удалялась… Гинимер уже начал задыхаться от бега, остановился у избы. Дед Андрейчик с гармонью в руках с искрой в глазах глядел на него. — Что, товарищ Гинимер? — спросил он. — Невеста убегает? — Убегает, — сказал Гинимер. Дед Андрейчик вдруг захохотал так весело и заразительно, что все вокруг тоже засмеялись. — А вот попробуй поймай! Поймаешь, в пляске закружишь, за собою поведёшь, тут-то девица и твоя будет! — сказал он, и все вокруг опять засмеялись. Гинимер не стал спорить, чуть передохнул, перевёл дух и снова кинулся за Натальей Ивановной. Теперь она кружилась в толпе крестьян, подпевая: «Ах ты, май-маевка! Что ты, май-маевка? Свистят в воздухе ветра…», и Гинимеру казалось даже — она уже и не женщина, а красный мираж, словно бы возникший из песни и пляски. «Ишь, ведьма!» — подумал он со смехом. Он снова побежал за нею. Она остановилась, только когда он совсем запыхался — и тут же кинулась ему навстречу. Поманила обеими руками, раскинулась в алом вихре, и он ощутил, что попал в какой-то странный водоворот. Вокруг неё кружились люди с цветами на голове — и каждый раз она оказывалась совсем близко от него, но он всё не мог схватить её. И тогда он бросился в другой хоровод, где танцевали красноармейцы и студенты с красными повязками на рукавах. Наталья Ивановна снова была рядом, буквально в паре шагов, но такая недосягаемая, что и не дотянуться. «Вот ведь ведьма! — думал Гинимер с восторгом. — А я-то дурак…» — и опять побежал за ней. Толпа празднующих рассыпалась по окрестностям деревни, к лесу, к реке, а Наталья Ивановна всё удалялась, и Гинимер чувствовал себя как будто в каком-то заколдованном саду. Но вот он опять увидел её — и бросился к ней, но не успел даже коснуться. Ей как будто самой было в радость его испытывать, так пронзительно горели её тёмные глаза. И опять он почувствовал, что летит куда-то сквозь толпу. А потом она остановилась и обернулась к нему — так близко от него было её лицо! «Так далеко и, кажется, так просто… Забирай это солнце, забирай красный рай, только не уходи!» — подумал Гинимер, чувствуя что-то вроде опьянения, и тут же коснулся её руки.       Они оказались у берега безымянной реки. Толпы танцующих веселились где-то на горизонте, мелкие их фигуры едва виднелись в предвечерней мгле. Гинимер присел на траву. Они с Натали остались одни, неужели… Он не мог даже сказать себе, что это — но чувствовал его каждой своей клеткой. И она тоже знала про него всё — и как он сам себя ощущает в её присутствии; словно бы они оба связались отныне невидимой нитью, которая вела их куда-то сквозь ночь. — Ну вот ты меня и поймал, — смеялась Натали, гвоздика в её волосах задорно полыхала. — Ты так меня долго искал — а я всё время была с тобой. Только ты меня не замечал… — Ты за любовь прости меня, я не могу иначе, — Гинимер сказал это с таким трепетом, что сам испугался. — Ты понимаешь, что я хочу сказать? Что ты для меня — как солнце в зените! Она засмеялась. Гинимер понимал, что объяснения его нелепы, что в любви он косноязычнее древних пророков, но не мог остановиться. Вокруг них горел вечер, а он чувствовал, что не может произнести ни слова. Он видел её лицо в отблесках красных знамён и лилового неба, и не было без тревог ни сна, ни дня — только это её лицо, которое было так близко. — Всё я сумею, всё смогу, — продолжал он, чувствуя себя так же нелепо. — Я не могу иначе… Он хотел сказать, что любит её давно и как-то по-особенному глубоко. Но тут же понял: нет смысла говорить об этом сейчас; слова только запутают их обоих ещё больше. Это было всё равно что говорить о любви с женщиной, которая только-только проснулась после долгого сна. Гинимер просто взял её за руку и повёл к реке — и она не противилась. Она тоже была пьяна, но как-то по-другому. Она была очень близка — и одновременно казалась бесконечно далёкой, словно они были из разных миров. Гинимер не знал точно, как это выразить словами. Но вот солнце начало тускнеть; стало темно даже на этой поляне под яблоней у реки в разгар весны… — Я прилечу, ты мне скажи — бурю пройду и пламень, — шептал он, и Натали смеялась. Она не отстранилась, наоборот — сама протянула к нему руки. Гинимер почувствовал, что его сердце бьётся всё быстрее, а дыхание становится тяжёлым. Он почувствовал, что сейчас рухнет в её объятья и утонут в порыве они оба. — Лишь не прощу холодной лжи, — сказал он, пытаясь остановить себя. Это уже было не опьянение, а что-то другое, чего он ещё никогда не испытывал. А она уже смотрела ему в глаза и улыбалась, как будто всё понимала. И он вдруг почувствовал, что может сделать всё — и даже больше. Уже звезда в ночи зажглась, и Натали была так близка, что Гинимеру казалось — он сейчас её коснётся, но это мгновение он отложил до лучших времён: — Не буду посягать на вас до брака, товарищ Елисеева, — он поцеловал её в лоб, а потом вдруг обнял и прижал к себе. Она вскрикнула от неожиданности — но тут же рассмеялась своим обычным смехом: — Тогда пошли скорее, там нас уже ждут.       В избе семьи Елисеевых их уже встретила пышущая от радости мадам Евдокия, разодетая в белую косынку и длинную красную юбку. За её спиной стоял в своём неизменном костюме Иван Аристархович, и все были уже в сборе. Матвей и Антип Ивановичи вовсю хлопотали на кухне, а маленький Дмитрий уже тянул руки к баранкам-челночкам. Вмиг стало так легко и тепло на душе, что Гинимер забыл обо всём на свете, и даже когда Наталья Ивановна заговорила с ним — её голос казался каким-то далёким. — Ну и новости, сестрица, — рассмеялся Антип Иванович. — Тайная женитьба, а по факту всего-то в ЗАГС забежали! — он подмигнул Гинимеру, но тот не ответил. Они сели за стол и стали есть в молчании: каждый думал о чём-то своём. Мадам Евдокия по случаю достала из погреба соленья, квашеную капусту, солёные огурцы, зелёный лук и варёные яйца. Иван Аристархович разлил щедрой хозяйской рукою водку по рюмкам. Гинимеру не хотелось пить, но следовало. За ваше здоровье, как говорится. — Это ведь водка? — спросил он слабо. — Помилуй, жених! — сказала мадам Евдокия. — У нас, чай, не заграница какая-нибудь… разве можем мы предложить товарищу водку? Чистый самогон! Гинимер выпил стопку и тут же буквально сложился пополам от того, как сильно она ударила в голову. Наступила тишина, и он почувствовал, что у него перехватило дыхание. Натали засмеялась: — Чудные эти французы… Винище крепкое пьют, а он от стопочки уже гармонью сложился! Гинимер перевёл дух, и все, кроме маленького Дмитрия, чокнулись рюмками. Иван Аристархович сказал, что к ночи всё уже готово, мадам Евдокия и Матвей Иванович уже приготовили комнату, чтобы жених с невестой могли переночевать. При этих словах Матвей Иванович показал пальцами кавычки. Но Гинимер понял его по-своему: он сказал, что ему не нужно никакого сна, и все Елисеевы дружно расхохотались. — Ну что, товарищи? Горько! — воскликнула мадам Евдокия и встала с рюмкой в руке. — Горько, зять-хранцуз! — гаркнул Иван Аристархович и тоже поднялся из-за стола. — Чтоб на всю жизнь! — Горько! — подхватили братья Натали. Гинимер выпил, и тут же его захлестнула волна радости. В его сердце было теперь место только для Натали. — Дядь Лёнь, ну целуйте её уже! — шепнул ему куда-то под локоть маленький Дмитрий. Гинимер отвесил ему лёгкую затрещину и под крики «Горько! Горько!» осторожно приблизился к Натали, не поцеловав даже, а скорее просто приложившись — как к иконе. И почувствовал, как она отвечает ему. У него даже в глазах потемнело. Гинимер не сразу понял, что это было: то ли он и в самом деле поцеловал её — или же ему показалось. Но когда до него дошло всё окончательно… «Чёрт знает, что такое…» — подумал он. Но это не было чем-то неприятным или постыдным, а скорее приятным и даже немного волнующим.       Молодожёнов проводили в комнату, где их уже ждало большое ложе, застеленное белой простынёй. Матвей и Антип Ивановичи вполголоса отпускали не слишком пристойные прибаутки, и Гинимеру стало не по себе. Мадам Евдокия осеняла молодожёнов крестным знамением, а Иван Аристархович говорил, что надо бы ещё выпить за здоровье молодых. Но Гинимер не мог заставить себя выпить, потому что всё ещё чувствовал на губах привкус спирта. Он взял Натали за руку и повёл к кровати — она резким шагом пошла сама. За ними деликатно притворилась дверь. Комната оказалась не очень большой, и почти всю её занимало ложе. Натали села на край, деликатно поправляя блузу. Тускло горела керосинка, и от неё по стенам прыгали тени. Гинимеру не хотелось говорить — он боялся, что она подумает о нём бог знает что, и прощай любовь. — Быть может, потушим свет? — спросила Натали. — Для скромности, а то… — Боишься меня нагишом увидеть? — Гинимер скривил губы. — Понимаю, мне самому не по себе. Но что делать… — Я не боюсь, — сказала Натали. Она придвинулась к нему ближе и положила руку ему на плечо.— Я знаю, что ты меня не обманешь. Ты ведь и сам всё знаешь… — Да уж! Знаю я тебя как облупленную, — сказал Гинимер. — Но мне надо хоть немного привыкнуть к тебе в этом новом качестве… — Я не боюсь, — повторила Натали. Она придвинулась ещё ближе и поцеловала его в губы. — Ты меня любишь? Гинимер почувствовал её горячее дыхание на своей щеке: она была совсем близко от него… Он почувствовал, что она хочет большего — так бешено стучало её сердце, а он сам уже не мог думать ни о чём, кроме её губ. Он обнял Натали и стал целовать в ответ — так сильно она прижималась к нему… Потом они долго лежали на кровати молча; Гинимер чувствовал себя совершенно счастливым от того простого факта, что рядом с ним есть женщина его мечты… Он обнял её, и она прижалась к нему всем телом, но тут же потянулся к керосинке и погасил её. — Всё-таки без света, — усмехнулась Натали. — Я думала, ты меня любишь со светом… Она засмеялась своим хрипловатым смехом; её грудь вздымалась под тонким хлопком блузы… Гинимер почувствовал себя неловко: оба они были пока ещё одеты, но она уже умудрялась вести столь непристойные разговоры. Он почувствовал, что краснеет, что кровь обжигает его лицо и шею, и попытался отстраниться, но Натали не дала ему этого сделать. Она ещё раз поцеловала его, и он почувствовал себя совсем хорошо. Он обнял её за талию и стал целовать в шею, потом — ещё ниже. — Кровь у тебя горячая, просто кипяток, — выдохнула Натали, — а я вся холодная. Ты меня разгонишь? Гинимер усмехнулся и помог ей расстегнуть блузу. Лёгкая ткань соскользнула с круглых плеч Натали, и под сорочкой угадывались очертания груди — небольшой, но очень красивой. Натали же в ответ избавила его от пиджака и уже потянулась к пуговицам рубашки: — Моя очередь… Хочу посмотреть, какой ты красивый… Гинимер отбросил рубашку в сторону. Темнота скрадывала все очертания, уводила фигуру Натали в тень, но Гинимер всё равно видел, что она очень красива — и не только телом. Он осторожно уложил её на кровать спиною и стал целовать в шею и грудь. Натали застонала, выгнулась дугой — Гинимер понял: она хочет его так же сильно, как он её… Кровь шумела у него в висках, и он не мог думать ни о чём, кроме того как бы поскорее добраться до её тела. Он поцеловал ей живот через ткань сорочки, и Натали застонала. Он целовал её грудь, живот и бёдра — она вздрагивала от каждого прикосновения. — Не медли… — прошептала она. — Не медли… Гинимер всё с той же осторожностью потянул вниз её красную юбку, она упала на пол с тихим шорохом. Натали устроилась получше, и он увидел её ноги. Они были очень красивыми — длинные, стройные… — Уже легче, не находишь? — улыбнулась она криво. — Я не очень хорошо умею, но всё же… Они вдвоём не стали больше медлить и вскоре остались в одном белье. Гинимер чувствовал, что сейчас сорвётся. Глаза его уже привыкли к темноте, он видел в полумраке только её лицо и грудь, но этого было достаточно. Проще было полагаться лишь на осязание. Он взял Натали за плечи, приподнял и устроил напротив себя. — Только не говори, что о любви только в книге по анатомии читал, — Натали не удержалась от едкой шпильки. — Луиджи рассказывал мне о своих похождениях настолько подробно, что я поначалу зажимал уши, а потом мне от этих подробностей становилось смертельно скучно, — Гинимер улыбнулся и осторожно погладил её там, куда смотреть не следовало. — Я постараюсь… Без крови. Если будет больно… Скажи, я прекращу. Она засмеялась и прижалась к нему всем телом; он почувствовал её дыхание на своей шее… Гинимер осторожно раздвинул ей ноги в стороны. Кровь прихлынула к животу и ниже, начало ныть и свербеть. Ему предстояло лишить Натали невинности. Нет, это звучало как что-то унизительное. Лишать чего-то значило непременно унизить. Но он не мог думать ни о чём другом — его руки уже ласкали её тело, и она отвечала ему с такой же страстью… Гинимер понял вдруг всю сложность своей задачи: он должен был овладеть ею так, чтобы не причинить ей боли. — Боже, прости меня за то, что я делаю… — прошептал он, жмурясь от прилива крови, отдававшего уже в боль. — Прости меня, Господи… Я не знаю, как… Но я постараюсь… Натали засмеялась и поцеловала его в губы, мягко и нежно. Гинимер продолжал ласкать её там, куда собирался проникнуть, чувствовал, как у неё всё тоже наливается кровью, как внутри неё глубоко и медленно разгорается огонь… Он не мог больше ждать. Сейчас всё от него зависело, чёрт подери. Он осторожно раздвинул её ноги ещё шире — Натали застонала от боли; Гинимер понял: если сейчас не остановиться… Но это было невозможно! Кровь пульсировала в нём с такой силой… Всё случилось предельно быстро — он даже не успел понять, как это произошло. Он почувствовал лишь её горячее дыхание на своей шее и понял вдруг: он в ней, она вокруг него, они стали единой плотью. Внутри неё было так жарко, что Гинимеру казалось — он сейчас умрёт. Он застонал и стал двигаться, стараясь не причинить ей боли. Натали тоже застонала — но не от боли, а как бы в ответ на его усилия. Она приподнялась и стала целовать ему шею; её дыхание становилось всё чаще, и Гинимер почувствовал, что его тоже вот-вот унесёт за пределы мироздания. Он хотел закричать, но не мог. Он почти лежал на ней, она скребла ногтями его спину, перебирала поседевшие волосы, сжимая его собою и насаживаясь глубже. — Дьявол, ты… Ты… — только и могла говорить Натали полупридушенным шёпотом. Чёрные кудри налипли ей на лоб, щёки горели ярче красных знамён, и она всё сильнее прижималась к нему. Гинимер чуть убавил темп, и она опять застонала от того, что он подавался назад и тут же проникал так медленно, пытаясь раздразнить и её, и себя. Он уже не думал о том, что делает. Наконец преграда, что так долго отделяла его от Натали, рухнула. Рассудок словно разлетелся в труху, живот пронзила судорога. Гинимер беззвучно закричал — и в тот же миг почувствовал, как Натали откинулась на подушку. — Что, разогрел тебя, советская колдунья? — прохрипел Гинимер, падая рядом с ней. Еле-еле он совладал с пуговицами и застегнулся. Натали поджала ноги, как будто её током прошило. — У меня фейерверки первомайские под глазами, Лёка… — простонала она. — Хорошо, хоть не больно, не так и не мать… «Что ж, миссионерка — не всегда удобно, — сделал для себя вывод Гинимер. — Луиджи своих дам и так, и сяк, как хочет, пользовал. А я вот только так… Но зато теперь знаю. Хорошо, не до крови. Да и не лишил я её невинности… Напротив, это она обрела опыт в делах весьма деликатных».       Сразу же после свадьбы в семье Елисеевых начали поговаривать, что молодым неплохо бы и в город съехать. Соседи начали судачить, что француза примаком в семью взяли, то есть он в семью жены вступил, а не наоборот, как заведено. Так-то оно правдой было: о родне своей он ничего не говорил, сам явился незнамо откуда, на самолёте немецком разбился. За столом мадам Евдокия вспомнила о своей сестре Марии, что жила в Ленинграде, и предложила переехать к ней: — Она в квартире своей коммунальный быт устроить собирается, а чужих пускать пока побаивается. Вот к ней и переселитесь, а то что же это? Нехорошо. Наполеон Гинимер, он же теперь по документам Леонид Гаврилович Елисеев, не возражал. Натали же была этому решению крепко-крепко рада. А то ведь в деревне жить совсем тоскливо. По вечерам на лавочке сидишь, песни поёшь да от скуки за ноги себя дергаешь — а где оно всё? Вот и прикинь теперь: если б он был не французом вовсе… И правда! Через неделю решено было собираться. Ехать решили на старой доброй телеге, Антип Иванович согласился подвезти их. Гинимер видел, как тепло прощаются с Натали её родители, и ловил себя на мысли, что они слишком уж из этого лепят трагедию. Он был уверен, что со временем всё встанет на свои места.       Уже в Ленинграде, на Литейном переулке их и встретила мадам Мария — статная женщина с густой копной русых волос и на вид лет тридцати. Она жила в пятиэтажке на пятом этаже. На ней было длинное тёмное платье, туго стянутое поясом, на голове — платок. Она встретила их в дверях и начала придирчиво осматривать Гинимера и Натали: — Да неужели у меня в зятьях француз? Да ни в жизнь не поверю… Нет, вижу, лицо у тебя не нашенское, — сказала она наконец, — да и глазищ таких бесцветных я отродясь не видела. А всё же, поди ж ты… Вещи лифтом перенесли до пятого этажа. Квартира оказалась скромной, в ней не было ничего лишнего, зато всё дышало достатком — две большие комнаты и кухня. Мадам Мария пригласила их в кухню, усадила за стол и поставила на него графинчик водки с закуской. Гинимеру пришлось выпить рюмку — он не хотел обижать хозяйку отказом. — Так, молодые… До вашего завода рукою подать, — сказала мадам Мария, наливая себе и Гинимеру. Она была уже изрядно навеселе. — На вас двоих комнат хватит с избытком, так что раскидывайтесь. Да не бойтесь, я с вами по-человечески — уж больно вы красивые. А теперь давайте по рюмочке пропустим за ваше счастье… По этому случаю Гинимер спустя несколько дней пошёл в ОГПУ и попросил послать в Европу ещё одну радиограмму. Он понял, что очень соскучился по брату. Луиджи его наверняка уже похоронил. Гинимер хотел, чтобы тот понял — он жив. В итоге тот сотрудник ОГПУ, что связывался с сёстрами Грант, назначил им встречу во второй раз. После этого он в назначенный день и час послал по той же радиоволне следующую радиограмму: «Наполеон Гинимер всё ещё находится в Советской России, в Ленинграде. Жив и здоров, полностью вменяем, женат счастливым браком. Налаживание контактов настоятельно рекомендуем, сообщить близким и друзьям разрешается» ***       Сёстры Грант, словно птицы, выпущенные из клетки, наконец-то смогли вздохнуть полной грудью. Их сердца, долгое время сжимаемые тисками тревоги и страха, теперь бились в унисон с радостным трепетом. Они стояли у окна, наблюдая, как солнечный свет мягко заливает их дом, и не могли поверить, что это правда. Радиограмма от советских спецслужб, как луч света в кромешной тьме, прорезала мрак их беспокойства, подтверждая, что Наполеон Гинимер жив! Луиджи, младший брат, не смог сдержать бурю эмоций. Его глаза наполнились слезами радости, и он бросился к окну, как будто искал спасения в бескрайнем небе. Слёзы, смешанные с облегчением, стекали по его щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. Он кричал, словно его голос мог донестись до самых дальних уголков земли: — Он жив! Жив! Жив! — Луиджи задыхался от волнения, его грудь вздымалась и опадала, но он не мог остановиться. — Не могу поверить, что с ним всё в порядке. Я должен немедленно его увидеть! Ещё и женился, вот хитрец, а! Его крик, полный искренней радости и облегчения, эхом разнёсся по дому, наполняя его теплом и светом. Луиджи чувствовал, как каждая клетка его тела наполняется счастьем. Он знал, что теперь ничто не сможет разлучить его с братом. Филипп Лиль, всегда холодный и сдержанный, ворвался в комнату, словно вихрь. Его лицо выражало недоумение и шок. Он быстро оглядел помещение, пытаясь осознать услышанное. Его голос, обычно спокойный и рациональный, теперь дрожал от волнения: — Гинимер жив? — воскликнул он, не веря своим ушам. — Не может быть! Ирма, Летрис, срочно отправьте ответ в Ленинград! Надеюсь, компенсацию Люфт-Ганзе он выплатит, иначе я с него шкуру спущу… Филипп замолчал, его взгляд стал более осмысленным. Он понял, что радость Луиджи искренна, и это осознание принесло ему некоторое успокоение. Но тревога за брата всё ещё не отпускала его. Он знал, что впереди их ждут ещё много испытаний, но теперь у них был шанс. Шанс, который они не упустят.       Сёстры Грант — Летрис и Ирма — были не просто агентами германо-советской коалиции, они были тенями, скользящими в полумраке шпионских интриг. Их миссия была окутана тайной, и они готовились к ней с маниакальной тщательностью, словно от этого зависела судьба мира. Летрис, с её холодным взглядом и безупречной осанкой, и Ирма, с её мягкой улыбкой, скрывающей стальной характер, знали, что их внешность — это оружие, и они не могли позволить себе ни одной ошибки. На следующий день их ждал человек из ОГПУ, чья фигура вырисовывалась в полумраке конспиративной квартиры. Он был как тень, как призрак, но его голос был твёрд и уверен. Он заверил их, что всё пройдет гладко, что эффект сюрприза не будет испорчен. Сестры получили разрешение на выезд, и Луиджи Гинимер, с его привычным хладнокровием, начал паковать свои вещи, готовясь к полёту на дирижабле. Но когда они вышли из квартиры, их внимание привлек странный человек. Он стоял у почтового ящика, прибитого к стене старого дома, и копался в его содержимом с такой сосредоточенностью, словно искал что-то важное. Ирма не удержалась от колкости: — Новая рассылка «Берлин Пост»? Человек что-то пробурчал в ответ и поспешно скрылся, оставив сестер в недоумении. Летрис и Ирма переглянулись, их взгляды встретились, и они знали, что это был не случайный прохожий. Их многолетний опыт подсказывал, что такие мелочи не могли быть совпадением. Они знали, что вычислить агента для них было проще простого — такие детали, которые обывателю обычно не бросаются в глаза, для них были очевидными признаками.       Сёстры Грант, не раздумывая ни секунды, ринулись в погоню за незнакомцем. Их сердца бешено колотились, а дыхание сбивалось, пока они стремительно спускались по лестнице. Воздух, казалось, был пропитан предчувствием чего-то зловещего. Выбежав на улицу, они остановились, но мужчины уже не было видно. Толпа прохожих поглотила его, как бездна поглощает свет. — Чёрт возьми, сестра, мы его упустили! — воскликнула Летрис. Она сжала кулаки, пытаясь удержать себя от крика. — Не стоит отчаиваться, Летрис, — спокойно ответила Ирма. — Патрульные его быстро догонят. Кто знает, может быть, это был посланник из Америки. Пошли. Ирма схватила сестру за руку и потянула её вперёд, словно вела слепую. Они растворились в толпе, слились с её мрачными тенями. Мимо проплывали лица, как отражения в тёмной воде, и каждое из них было безразлично к их судьбе. — Кажется, я его вижу, — прошептала Ирма, её голос был едва слышен, но в нём звучала уверенность. Она потянула сестру за собой, и они ускорили шаг. Вокруг них сгущались сумерки, и город становился всё более зловещим. Фонари, как глаза чудовищ, светили тускло и холодно, и тени, словно призраки, скользили по мостовой. В воздухе витал запах сырости и чего-то гниющего, а ветер, как дыхание смерти, шептал им на ухо. Ирма и Летрис двигались вперёд, стараясь не привлекать внимания. Они знали, что мужчина, за которым они гнались, был опасен, и его исчезновение могло означать лишь одно — он скрылся в тени. Но они не сдавались. Они продолжали идти, их шаги эхом отдавались в ночи, а сердца бились в унисон. Внезапно Ирма остановилась. Её глаза, обычно такие холодные и проницательные, теперь светились странным светом. — Что нам делать? — прошептала она, её голос дрожал. — Мы должны быть осторожны, — ответила Летрис. — Мы не знаем, что у него на уме. Но мы не можем позволить ему уйти. Только человек в коверкоте быстро затерялся в толпе, и сёстры Грант потеряли его из виду. — Что ж, тогда найдём его по-другому… — решила Летрис. Они так и сделали, благо, навести справки о ком-либо позволяли газеты и радио: то оказался человек с завода IG Farben, подручный профессора Иоахима-Абрахама фон Бальмонда. — Новости из мира химии, какая прелесть, — улыбалась Ирма. — В нашей игре новая большая ладья. Этот старый пер… спективный учёный давно не выбирался из своей дыры под Берлином, а теперь что-то затеял. Даже интересно стало. Они довольно быстро, купив душою и телом человека повыше с того же красильного немецкого концерна, разузнали, что профессор Бальмонд намерен съездить в Россию и познакомиться с советской химической промышленностью. Человек с концерна оказался прозорлив и за информацию вытребовал ответные сведения о деятельности германо-советской коалиции в этом вопросе. Сёстры Грант с разрешения руководства агентуры и советских спецслужб открыли ему один крошечный секрет, а именно — советскую разработку беспилотных летательных аппаратов Аэро-Радио-Хима. — Было бы потрясающе начинить этих радиоуправляемых малышей тем самым «Наполеон-газом» и отправить в сторону Чехии, — метко припечатала Летрис. — Сестра, это больше не наша забота! — решительно произнесла Ирма. — У нас есть более важные дела. Мы должны отправиться в Ленинград за Наполеоном, а эскадрильей пусть занимаются профессионалы. Чехи не посмеют напасть на нас сейчас. Они уже наверняка знают о смертоносном орудии «Двуглавого Орла». Так что им лучше не соваться. Бальмонд слишком уж подозрителен... Ирма приняла решение немедленно. Сёстры Грант не могли медлить, время играло против них. Они действовали быстро и решительно, словно ураган, сметающий всё на своём пути. Через час они уже заняли свои места на борту дирижабля, который должен был доставить их в Ленинград. На борту их ждал сюрприз. Луи Гинимер был уже там, и его присутствие наполнило троицу радостью и облегчением. Они с нетерпением ожидали прибытия в Ленинград, мечтая о встрече с пропавшим химиком, который был для них не просто коллегой, но и близким другом. Они знали, что впереди их ждут опасности, но их решимость была непоколебима. Они были готовы защитить Наполеона Гинимера от любых угроз, чтобы он мог вернуться к своей работе и продолжить исследования, которые могли изменить мир.