Хороший химик, но скверный лётчик

      В старинной резиденции профессора Иоахима-Абрахама Бальмонда, окружённой густым лесом неподалёку от Берлина, царила гнетущая тишина. Пятидесятилетний учёный сидел в резном кресле у камина, его взгляд был прикован к огню, пожирающему последние поленья. В комнате витал запах старого дерева и горячего воска свечей, но это не могло согреть его душу. Слухи о пропаже его лучшего ученика, Гинимера, уже давно достигли ушей Бальмонда. Два месяца поисков не принесли результатов. Но для профессора это было лишь пустой формальностью. Его холодные глаза оставались равнодушными к судьбе юноши. Внезапно тишину разорвал громкий голос: — Алистер… Алистер! Бальмонд, всё так же неподвижно сидящий у камина, потёр свои пышные чёрные усы, словно пытаясь согнать с лица тень тревоги. Через мгновение в комнату вошёл его дворецкий — высокий, молчаливый мужчина с выправкой военного. — Подойди сюда, — приказал профессор Бальмонд, не отрывая взгляда от пламени. — Слушаю, герр профессор… — перед ним вмиг возник дворецкий. — Я всё ещё думаю о том инциденте. Тот корсиканский юноша, мой ученик, так и не объявился. Не то что бы я за него беспокоился. Эти молодые сейчас бросаются в такие головокружительные авантюры, что диву даёшься. Алистер, принеси последний номер «Берлинских ведомостей»! Дворецкий мигом принёс ему кипу не только берлинских газет, но и парижских, римских и московских. Герр Бальмонд углубился в чтение. Право же, политическая ситуация разворачивалась неслыханная: под боком у Германии выпускал иголки чешский ёж, а ответить ему никак не удавалось, ведь никто не знал, какими отравляющими газами могла располагать Чехия. Бальмонд был в ярости. Его холодный, словно лёд, взгляд впился в газетный текст, но новость о пропаже Наполеона Гинимера лишь скользнула по его лицу, не вызвав ни единой эмоции. Уже почти три десятилетия его сердце было погребено под тяжестью пустоты. С тех пор, как Герда, его единственная любовь, ушла из этого мира, он замкнулся в науке, как в непроницаемом коконе. — Гинимера нет уже два месяца! — прошипел он, скривив губы в саркастической усмешке. — Американцы, конечно, постарались. Неудивительно, что мой гениальный ученик оказался настолько глуп! Его называют спасителем мира?! Да какой он спаситель, если просто исчез? Каждое слово Бальмонда звучало как удар хлыста, его безразличие разило сильнее, чем любая угроза. В этом холодном взгляде не было ни капли сочувствия, ни тени тревоги. Для него судьба Гинимера была лишь очередной досадной помехой на пути его научных изысканий. — Вот уж не знаю, герр профессор, — дворецкий начал крутить пуговицы на пиджаке. В новом веке уже отказались от камзолов и ливрей, и он даже подумывал изобрести пуговицы для кручения. — Его ищут по всей Европе. Быть может, пора отказаться от газет и начать слушать радио? Иногда там можно выцепить много интересного… Бальмонд выразительно взглянул на него. — Возможно… Хочу всегда быть в курсе дела. Один человек из советско-германской коалиции, мой человек, тайком снял копии с формул всесжигающего газа. Профессор Бальмонд подошёл к стене, что-то на ней нажал, и она отодвинулась в сторону, открывая большой ящик на кодовом замке. Загородив от дворецкого кодовый замок, он открыл ящик и вынул оттуда кипу бумаг. — Вот и вся его слава, Алистер, — произнёс он, стискивая зубы. — А мальчишка… Пускай пропадает там, куда его занесло. Этому газу мы найдём применение, что этим бумагам пылиться за ненадобностью? — Газовая атака Чехии? — выпалил первое пришедшее в голову дворецкий. — Очень вероятно. Счёт идёт на месяцы. Чехия очень уж агрессивна, а эти Болванки… Их надлежит уничтожить. Советы сами бы рады поднять на крылья эскадрилью и выжечь фашистский чешский режим, но у них пока нет формул. Иприт, фосген, хлор — прошлый век. Чехов такой дрянью не проймёшь. Я даже думаю договориться с германским анилиновым концерном, чтобы он начал выпуск газа. Мгновенная перестройка производства — от красок и духов до боевых отравляющих веществ, а? Недурно? — Недурно, — белея лицом, пробормотал дворецкий. — Герда могла бы мной восхищаться… если бы была жива! — голос Бальмонда сорвался, а взгляд мгновенно сменился с холодного и расчётливого на полный тоски и воспоминаний. Он стиснул кулаки, будто пытаясь удержать бурю эмоций внутри себя. — Да, я прожил долгую жизнь, но она была пустой, Алистер. Все эти годы я чувствовал её отсутствие… Мне нужно побыть одному. Если кто-то придёт, скажи, что меня нет. Сегодня я не хочу видеть никого. Понял? — Понял, герр профессор, — дворецкий почтительно склонил голову и тихо вышел, закрыв за собой дверь. Бальмонд остался один. Его взгляд упал на массивный стол, заваленный бумагами и книгами. Он резко встал, подошёл к небольшому алтарю в углу комнаты. На алтаре стояла фотография Герды — её улыбающееся лицо, обрамлённое мягкими локонами. Учёный провёл пальцами по стеклу, словно пытаясь ощутить её прикосновение. — Да, дорогая, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я тоже скучаю по тебе. — Он посмотрел на алтарь, затем перевёл взгляд на свои руки, сжимающие фотографию. — Нужно перенести твой алтарь в спальню. Ты провела свои последние часы в ужасе, в страданиях… Я хочу, чтобы ты была рядом, даже если это только память. — Он тяжело вздохнул и вытер слезу, скатившуюся по щеке. — Память о тебе будет жить вечно.       Профессор Бальмонд уже три десятка лет хранил эти вещи и снимок покойной супруги. Любой другой на его месте давно бы уже обзавёлся новой благоверной и оравой белокурых ребятишек, а профессор Бальмонд до сих пор был верен одной женщине. Он был уже немолод, но не считал это достоинством — в его жизни было много другого. Профессор Бальмонд любил свою покойную жену и по-прежнему переживал из-за её смерти так же остро, как и тогда; он даже хотел написать о ней книгу. Но время шло вперёд: сейчас профессора интересовало совсем другое — перспектива газовой войны с кем бы то ни было. Профессор Бальмонд был убеждён, что газовая война неизбежна. Горчичный газ, хлор и фосген здорово напугали прежнюю Антанту, а в новой, куда более мощной социалистической Германии эти средства были доведены до совершенства. Профессор Бальмонд был уверен, что и в Советском Союзе тоже всё готово для газовой войны. Но, кроме горчичного газа и фосгена для этой войны понадобится ещё что-то. И профессор Бальмонд знал — это будет… нет сомнений! Это будет тот самый всесжигающий газ. Корсиканский мальчишка на конференции в Париже не соврал, когда говорил о своём открытии. Он действительно сумел создать вещество, способное сжечь всё вокруг. — Решено, завтра же договариваюсь с красильным концерном IG Farben, — решил профессор. В его голове уже возник план: он был прост и изящен, как сама газовая война… но в нём не было главного звена! Как это обычно бывает с гениальными замыслами учёных старого века, Бальмонд даже забыл о том факте из своей биографии на склоне лет — что ещё десятилетия назад ему приходилось скрывать свой талант от коллег по научному цеху под маской безобидного чудака-эксцентрика. Он и сам не заметил, как его мысль обратилась в бегство: — В общем, так. Надо только придумать название… А почему бы и нет? Пусть будет «Герда» — в честь моей покойной супруги! А почему бы и нет? Она была умной, красивой женщиной… И тут его осенило — как тогда, на конференции во Франции. Это было так неожиданно: он понял всю глубину своей ошибки! Как можно использовать имя человека в качестве названия газа?! Причём мальчишка допустил ту же ошибку. Наполеон-газ… — Никакой оригинальности, — хмыкнул профессор Бальмонд. — Да, пожалуй… Он посмотрел на фотографию своей покойной жены. Она была прекрасна даже мёртвой. Её сфотографировали так, что она казалась живой — она сидела в кресле, и на её губах играла лёгкая полуулыбка. И только подрисованные поверх закрытых век глаза выдавали её смерть. Именно такой снимок, в стиле пост-мортем, профессор Бальмонд и смог себе позволить тогда, тридцать лет назад. Дагерротипы стоили дорого, но профессор Бальмонд, несмотря на свою бедность, смог себе позволить такие расходы. А потом он сделал с неё несколько репродукций — для обновления алтаря. «Герда, — думал профессор Бальмонд. — В этом есть какая-то глубокая символика… Мне надо срочно связаться с фон Шпеером! Если я правильно понял его слова о том газе…» Но прежде всего нужно было решить вопрос со старым добрым химическим концерном IG Farben и получить на него лицензию от правительства: ведь не только он один мечтает создать всесжигающий яд для грядущей газовой войны в Европе? Преграда стояла только одна — патенты корсиканского мальчишки. — Алистер! — кликнул он дворецкого. — Да, герр профессор. Что прикажете? — тот появился перед Бальмондом мгновенно. — Что-то случилось, герр профессор? Профессор Бальмонд нахмурился. Он уже решил было позвонить в Берлин и посоветоваться с фон Шпеером на этот счёт, но пока решил переговорить с дворецким. — Если всё пройдёт удачно, то все его патенты… — Все, герр профессор, — сказал Алистер машинально. — Только ты и твои люди знаете, как подстроить несчастный случай. Но сначала его нужно отыскать. Где там твоё новомодное радио? Дворецкий бесшумно выскользнул из комнаты Бальмонда, оставив за собой лишь лёгкую усмешку. Его молчаливый уход был привычным ритуалом, который одновременно удивлял и восхищал Бальмонда. Этот молодой человек был воплощением хладнокровия и цинизма, и в его присутствии всегда ощущалась стальная решимость.       Через мгновение Алистер вернулся, держа в руках радио. Оно блестело, словно маленькое чудо техники, и мягко приземлилось на овальный журнальный столик. — Интересно... Интересно... — Бальмонд оживился, его голос звенел от предвкушения. Он развалился в кресле, словно готовясь к увлекательному путешествию. — И что же оно умеет? Алистер, с легкой ухмылкой, ответил: — Поверьте, герр Бальмонд, это радио — произведение искусства! Оно ловит более ста сигналов со всего мира и расшифровывает шифровки, — он рассмеялся, его голос был полон сарказма. — Раньше я работал в тайной полиции, и это радио стало моим трофеем... Профессор Бальмонд придирчиво осмотрел радиоприёмник и сказал: «Да, это действительно очень интересно. Я сейчас попробую…» Он включил радиостанцию на полную мощность — так что в приёмнике загудело от помех, но уже через пять томительных минут послышалась берлинская волна: «Сегодня мы передаём последние известия из Берлина. Сегодня утром в рейхстаге был заслушан доклад президента Гинденбурга о положении на фронтах и мерах по укреплению обороноспособности страны…» — Что вы об этом думаете, профессор? — спросил дворецкий профессора Бальмонда с некоторым беспокойством. — Странная игрушка… Пока что я ловлю только обычную сводку новостей, но это, конечно же… — Что? — спросил дворецкий. Профессор Бальмонд включил приёмник снова и сказал: «Это просто удивительно! Я ловлю не только новости из Берлина!» И действительно в наушниках зазвучало что-то вроде военного марша с очень знакомыми словами. Передавали музыкальную волну для тех, кто не слышал новостей. Профессор Бальмонд переключил приёмник, и в наушниках снова зазвучало: «Сегодня мы передаём последние известия из Берлина… Сегодня утром…» И так далее. — Вы меня дурите, Алистер, — буркнул профессор Бальмонд. — Что за чушь вы несёте? — Это не я, профессор. Я только передаю вам музыку… А что касается того факта… Здесь придётся поискать частоты, покрутить ручку, и тогда вы поймёте, что это такое. А пока я могу только сказать: эта игрушка работает так же хорошо на любой волне — от Берлина до Москвы… — Ну и ну… — профессор Бальмонд включил приёмник ещё раз, и в наушниках зазвучала музыка из «Аиды» Верди. — Вы меня совсем запутали… Надеюсь, вы, как человек из тайной полиции, знаете какую-нибудь секретную технологию? — Мне известен приём радиограмм, профессор, — сказал дворецкий. — Их можно передавать на любой частоте, но нужен ключ к ним. Без ключа это будет простой набор слов, и ничего больше. — А если всё же перехватить? — спросил профессор Бальмонд. — Я имею в виду, перехватить шифровку? — Как человек из тайной полиции, я пару раз перехватывал советские радиограммы. Ох, эти коммунисты… — усмехнулся Алистер. — У них всё Ленин да Ленин… Я подобрал ключ, но примерно. Книжечка с изречениями этого русского сумрачного гения… — он кивнул на книжный шкаф. — «В борьбе обретешь ты право своё…» И так далее… Но это всё не то, что нужно для расшифровки радиограммы с такой частотой и таким смыслом… Вы понимаете? Это просто набор слов в определённом порядке! Профессор Бальмонд отмахнулся от него и включил приёмник ещё раз. Это случилось ровно в тот же час, когда сёстры Грант получили советскую радиограмму.       Алистер всё же помог профессору Бальмонду настроиться на нужную частоту и даже взял ту самую книжечку с изречениями Ленина и стопку берлинских газет. Дальше всё произошедшее было уже делом техники — послышались странные последовательности сигналов, в которых Алистер разобрал только слово «хайль» и пару непонятных терминов, но стоило только взяться за книжечку, как он понял, что именно там было написано. Из всех слов, которые он успел прочитать по-немецки: «Der Sturm und Drang», то есть штурм и натиск, он сумел разобрать кое-что ещё, что поспешно записал. Это был странный, не поддающийся описанию набор звуков и слов — профессор Бальмонд пытался в них вслушаться, но тщетно. Потом раздался громкий треск и щелчок, как будто лопнул воздушный шарик. Профессору Бальмонду и Алистеру казалось, что уши сполна заменили им глаза, что они видят и слышат одновременно, но на самом деле это было не так. Наконец странная последовательность перестала повторяться и сменилась шумом помех. Алистер переключил частоту и посмотрел на дешифрованную радиограмму: «Наполеон Гинимер сейчас находится в Советской России, в Ленинграде. Жив и здоров, но совершенно невменяем. От налаживания контактов приказано воздержаться» — Радио, о радио! — воскликнул профессор Бальмонд, и его очки опять блеснули. — Какое удивительное изобретение! Я так долго ждал этого момента, но никогда не думал… Не думал, что мы его так быстро найдём. Отлично, тогда ситуация обретает совсем приятный для нас оборот. Что мы можем сделать? Он сделал неопределённый жест рукой, и Алистер понял — они должны лететь в Ленинград. И как можно скорее… Но пока что никаких особых миссий в СССР профессор Бальмонд не планировал. Но раз уж выпал случай… «Ничего личного, юноша, только бизнес, — проговорил про себя профессор Бальмонд. — Не надо думать, что я такой жестокий. Я не могу позволить себе убивать без нужды — но и давать кому-то слишком много власти тоже нельзя…» — Алистер! — окликнул он дворецкого. — Коль уж ты у нас человек из тайной полиции, то наверняка сумеешь подстроить несчастный случай. Но сначала думаю добиться всего в рамках исключительной законности. Пусть Гинимер продаст патенты мне. Я готов предложить любую сумму, какую он пожелает. Если он откажется — это будет его проблема. Алистер кивнул и спрятал в карман дешифровальную книжку. — Мне тогда вылетать ближайшим дирижаблем в Ленинград, герр профессор? — спросил он. — Нет, не нужно так спешить… Я подыщу надёжных людей, которые в случае чего будут молчать. Твоя задача будет лишь координировать их действия от моего имени. > Софья: Так профессор Бальмонд и сделал: подыскал в пределах Берлина таких людей, которые должны были и молчать, и радикальнейшим образом замести следы. Их он снабдил подробными инструкциями, и они вместе с дворецким Алистером под видом туристов отбыли на дирижабле в Ленинград. Там их ждали другие люди — с той же миссией: уговорить Наполеона Гинимера продать ему патент… Алистеру было приказано не вмешиваться до последнего момента; он только должен был следить за обстановкой по радио или при помощи специальных приборов для слежки под видом телеграфиста из какой-нибудь нейтральной страны вроде Австрии — а там уже профессор Бальмонд сам всё устроит как нельзя лучше! Уже в Ленинграде люди профессора Бальмонда раскинули свою сеть — прознали в газетах о разбившемся под Ленинградом немецком самолёте, о найденном там корсиканском химике, но ничего о том, где конкретно он находился. Это был не первый случай, когда советские власти проводили в отношении учёных секретные операции — но сейчас всё было иначе. Прослушивали все радиостанции, которые могли передавать сообщения из Ленинграда. В результате выяснили адрес — то была всего одна квартира на втором этаже дома по Большой Подьяческой улице с телефоном и радиоузлом. Опросили жильцов — там жил один молодой человек, восстанавливался в суровую зиму после аварии. Спросили об аварии — жильцы ничего не сказали, плечами пожали неопределённо. А вот о том, что произошло в небе над Ленинградом — всё было ясно: молодой человек летал на самолёте и разбился. Но в каком именно месте, никто сказать не мог. Это было странное место — дом с балконами и окнами во двор. Люди профессора Бальмонда заметили, что жилец квартиры по выходным ходил в дом номер тридцать, где располагалась городская больница. Это действительно был Наполеон Гинимер. Узнали его косвенно — по голосу, по манере держаться. Советское платье он носил не слишком ловко и смотрелся в нём нескладно — кутался в шарф, неуклюже переступал высокими сапогами по снегу, а картуз всё норовил сползти ему на глаза. Пальто вообще казалось на пару размеров больше, чем было положено при его росте. Люди профессора Бальмонда во главе с Алистером быстро отследили его передвижения и их частоту. Почти всегда Гинимер был дома и свет в окнах гасил довольно поздно, когда другие уже спали. Алистер связался с профессором Бальмондом и послал ему радиограмму: «К переговорам готовы, в случае чего переходим на резервный план. Прикажите нам действовать немедленно, как только будет получен приказ из штаба. Мы будем готовы к выполнению задания в любую минуту — не сомневайтесь» Ответ Бальмонда был коротким и резким: «Действуйте по ситуации» Тогда решено было действовать в тот же день, когда пришёл ответ. Алистер собрал своих людей близ Большой Подьяческой, и он рассказал им, что собирается сделать. Все были согласны и стали ждать сигнала к действию. По радио Алистер согласовал с профессором Бальмондом и кодовые слова для успеха или провала операции. Грех здесь было не вспомнить белые и чёрные паруса из старого греческого предания. Только корабли вскоре должны были исчезнуть как класс, уступив место дирижаблям и самолётам, поэтому пароль выбрали другой. Успешные переговоры обозначили словами «Фрей-Герда», а провал — «Герда-Фрей». Профессор Бальмонд не возражал. Но на всякий случай приказал Алистеру и его людям быть осторожными, чтобы не дать врагам повода к подозрениям.       Вечером, когда в квартире на втором этаже дома по Большой Подьяческой ещё не погас свет, Алистер с парой подручных поднялись к обозначенной квартире. Он постучал в дверь. За ней послышалось шуршание, и со странноватым говорком по ту сторону двери спросили: — Кто там? — в выпуклую рыбоглазую стекляшку на двери взглянул угольный зрачок в серебристой окантовке. — Нас к вам прислали с завода Авиахима, побеседовать кое о чём, — ответил один из подручных по-русски, почти без акцента. — Кто послал? — спросили за дверью. — Кто вас послал? — Начальник завода Авиахима, товарищ Акимов. Мы от его секретаря товарища Пшеницына… За дверью снова зашуршало и заскрипело: кто-то начал открывать дверь. — Входите! Только тихо… Алистер вместе с подручными, как приличные советские люди, вошли в квартиру и отряхнули обувь от снега. В прихожей стояла такая темень, что глаз выколи. Еле-еле в ней виднелся высокий мужской силуэт, несколько сбивчивый, но явственно виднелось, что он стоит на ковре босиком. Алистер и его подручные развесили пальто и шляпы на вбитых крюках и прошли на кухню. Там было ничуть не светлее, даже советская керосинка не горела. Такого жилища ни Алистер, ни его подручные ещё не видели: это была даже не квартира, а скорее каморка. Из прихожей выходил маленький полосатостенный холлик, а из него выглядывали всего-навсего три двери. — Так вы говорите, товарищи, что вас ко мне послал лично товарищ Акимов? — спросил жилец квартиры, усаживаясь за небольшой круглый столик. Алистер вместе с подручными рассчитали всё: они показали ему удостоверения работников завода, и жилец деликатно кивнул. Фигура его угадывалась в темноте еле-еле, но Алистер и его люди знали, что это именно тот человек. — Товарища Акимова интересуют ваши формулы, — сказал Алистер, садясь напротив. — Не хочется терять столь примечательную технологию. Мы могли бы их выкупить в пользу коллективной собственности. Мы даже готовы заплатить вам, сколько вы захотите — хоть тысячу рублей… Но я должен предупредить вас о том риске для вашего здоровья и жизни в случае отказа сотрудничать с нами по этой проблеме: мы имеем все законные основания принять самые решительные меры за воспрепятствование вашему сотрудничеству или разглашение сведений такого рода! Поэтому настоятельно рекомендуем не испытывать судьбу без необходимости! Что скажете? Жилец лишь перекинул одну босую ногу на другую, словно что-то обдумывая. Лица его видно не было, и даже его фигуру было не различить — только силуэт, но он был очень выразителен. — Товарищ Акимов, возможно, сообщил бы мне об этом сам, — ответил он наконец. — Он меня не инструктировал. Я сам должен принимать решения, и у вас нет на это права — даже если вы от товарища Пшеницына… — Значит, вы не будете с нами сотрудничать? — спросил Алистер. Жилец снова промолчал. — Ну что ж, в таком случае мы вынуждены будем применить силу... — процедил он сквозь зубы, незаметно вынимая из-под пальто пистолет системы Нагана. Не успел он спустить курок, как мир взорвался. — Вот тебе РАЗ! — раздался оглушительный грохот, и боль разорвала его тело. Алистер почувствовал, как раскалённый металл пронзает его плоть, разрывая кожу и обжигая до костей. Голова взорвалась, словно в ушах загремели колокола. Его швырнуло на пол, и он рухнул, задыхаясь от шока. — Что стоите, идиоты?! Убейте его! — прохрипел он, с трудом поднимая голову. Жилец, подобравшись как хищник, бросился вперёд. Схватив тяжёлую сковороду, он метнул её во второго подручного. Сковорода врезалась в грудь, и тот рухнул, корчась от невыносимой боли. — Ещё хочешь поговорить? — прошипел жилец, его голос звенел ледяной яростью. Второй подручный едва успел вытащить пистолет, как жилец выхватил огромный кухонный нож с полки. Воздух наполнился напряжением, словно перед бурей. Вместо выстрелов раздался лязг стали. Завязалась откровенная поножовщина. Алистер, терзаемый обжигающей болью, едва успевал соображать. В это время жилец квартиры действовал стремительно. Лезвие мелькнуло в воздухе, и два точных удара обрушились на шею одного из подручных Алистера. Несмотря на хаос, вскоре один противник был обезврежен. — Теперь ты… — угрожающе прошипел жилец. — Ублюдок, не так и не мать, а ну иди сюда, потрох собачий... А? Сдуру решил ко мне лезть? — Нет! Пожалуйста, не надо! Пощадите хотя бы меня… — взмолился наёмник. Кубарем скатившись в коридор, он почувствовал, как хрустнул его позвоночник. — Жалкие чехи, думали, добрались до меня? Ничего-ничего... Вы хотели убить меня и забрать формулы? Да чёрта с два! — угрожающе прошипел жилец квартиры, хватая преступника за воротник рубашки. — Мне плевать, кто вас послал, Чехия или Америка! Не на того напали! Наёмник так и не успел ничего сказать: лезвие вошло ему в горло прежде, чем он успел произнести хоть слово. Жилец квартиры не стал медлить и, не раздумывая, прикончил двух других, корчившихся на полу от ожогов. Алистер почувствовал, как его глаза потемнели. В голове билось лишь одно: «Герда-Фрей! Герда-Фрей!» Это имя было словно последним, что он помнил. А затем его поглотила тьма... ***       Гинимер отмыл руки и нож от крови и направился к телефону. Он набрал номер Гороховой улицы: — Алло, ОГПУ? На меня напали… Большая Подьяческая, да… Три трупа, сразу предупреждаю. Да, в квартире. Нет-нет… Не волнуйтесь так! У меня всё под контролем… Ну вот и отлично! Жду вас, все показания дам немедленно. Да, не так он себе представлял зимние ночи в Ленинграде. После Нового года его выпустили из больницы, но установили надзор и поселили на конспиративной квартире. Ему под Новый год действительно сделалось скверно, видения вернулись, и лишь сильные лекарства смогли их изгнать. Иногда приходилось прибегать к сильному снотворному на основе маковой вытяжки. Медсестра колола снотворное Гинимеру в бедро так ловко, что даже синяка не оставалось. А планов по поводу авиа-газовой эскадрильи он так и не оставил: он даже написал несколько черновиков для статей, в которых описывал свои эксперименты с газом. Да и в Авиахим его взяли без особых разговоров. Работа там оказалась нескучная, и он с удовольствием занимался ею, тем более что в его распоряжении был целый отдел — по исследованию взрывчатых веществ. И в этом отделе он работал с таким энтузиазмом, что вскоре получил назначение на должность инженера-исследователя. А сейчас его попытались убить неизвестные люди с пистолетами и ножами. Но, похоже было на то, что кто-то за ним следил и решил убрать с дороги.       Не прошло инескольких минут, как чекисты ворвались в конспиративную квартиру на Большой Подьяческой. Они замерли на пороге, ошеломлённые открывшейся картиной. Три трупа — все молодые мужчины, не старше тридцати лет — лежали на полу. Один из них, с обожжённой правой стороной лица и пятью неглубокими ранами в груди, тяжело дышал, но его агония была предрешена. Следствие установило: удушье. Его задушили голыми руками, оставив лишь слабый след на шее. Второй убитый выглядел еще более жутко: глубокие раны на горле, голове и груди. Гинимер, судя по всему, бил ножом с такой яростью, что лезвие оставило следы не только на теле, но и на душе убийцы. Его глаза были выколоты, а лицо искажено гримасой боли. Третий труп, найденный в коридоре, был изувечен до неузнаваемости. Сломанный позвоночник, кухонный нож в горле и застывший в ужасе взгляд. Казалось, он увидел перед смертью нечто невообразимое, нечто, что заставило его сердце остановиться навсегда. Комиссар, шевеля пышными усами, с подозрением взглянул на Гинимера. Его лицо было абсолютно спокойным, словно он только что не участвовал в кровавой бойне. — Товарищ Гинимер, вы утверждаете, что эти люди пришли к вам за вашими формулами? — недоверчиво спросил комиссар. — Они сказали, что от Авиахима, от товарищей Акимова и Пшеницына, — спокойно ответил Гинимер, его голос ни разу не дрогнул. — Но я сразу понял: что-то не так. Никогда ко мне не присылали незнакомцев посреди ночи с фальшивыми документами. Комиссар кивнул, его взгляд стал более сосредоточенным. — Мы вам верим, товарищ Гинимер. Можете не беспокоиться, — сказал он, но в его голосе всё ещё слышалось сомнение. — Прошерстите по карманам этих ублюдков! — приказал он, резко засунув руку в китель одного из убитых. Прошерстив глубокий карман серого кителя, комиссар обнаружил корочку с красной обложкой. — Подделка, это очевидно, — буркнул товарищ комиссар. — Фокусы иностранных разведок. Кто-то явно за вами охотится, товарищ Гинимер. Тела мы уберём, а вам пока лучше лечь спать. Я доложу, что вы в порядке. Чекисты принесли чёрные мешки, уложили в них тела убитых и унесли. Гинимер глотнул стопку спирта для успокоения нервов и вскоре заснул. Далее никаких курьёзов не предвиделось: на заводе подтвердили, что никаких рабочих к нему не посылали, что фикция это всё. Фикция и уловка. Но Гинимер не стал паниковать: в его жизни случалось всякое, и он знал цену опасности. Чекисты обнаружили в кармане куртки одного из убитых шифровку со словами «Фрей-Герда, Герда-Фрей» и частотой радиоволны. Гинимер отшутился: — Отправьте по этой волне радиограмму с провалом. Кто бы они ни были… Он ещё не знал, что за ним действительно следят и уже начали охоту. В одну из ночей на заводе произошёл взрыв — в результате погибло двое рабочих; один был тяжело ранен осколком снаряда от разорвавшейся мины у входа во двор завода… Следствие установило: это было покушение с целью убийства Гинимера, который отделался лишь одной царапиной. Следствие показало, что взрыв был подготовлен специально. Наталья Ивановна, которая тоже в тот день приехала на завод за новым поручением в целях агитации, тоже попала под взрыв, но отделалась лишь осколком в плече. — Ну, Лёка… — тихо сказала она. — Кто-то точно хочет видеть тебя в гробу и белых тапочках… Гинимер ничего не ответил — он был слишком взволнован. Вместо этого он лишь схватил её за руку, изящную и крепкую, и прижал к губам. Наталья Ивановна не противилась, но на её лице появилась странная улыбка.