The Red Means I Love You, Johnny

Макаров резко вскочил с кресла, оттолкнув его так, словно это был не предмет мебели, а надоедливое насекомое, и тот с грохотом врезался в стену. Стол, обычно служивший для него центром контроля, усыпанный картами, схемами, отчетами, теперь казался ему жалким собранием бессмысленных бумажек. Все эти тактические линии, планы наступлений, потенциальные очаги сопротивления — ничто из этого не имело никакого значения, не могло сравниться с тем хаосом, что разрастался внутри него, подобно злокачественной опухоли. Он подошел к камину, тяжело опустился на корточки и вперил взгляд в пляшущие языки пламени. Красные всполохи, словно злобные демоны, метались в его глазах, и он видел в них не отблеск огня, а кроваво-алые капли, растекающиеся по белому, нетронутому снегу. — Слабость, — прошипел он, голос его звучал хрипло и надтреснуто, словно кто-то сдавил его горло стальной хваткой. Он стиснул челюсти, так, что у него заныли скулы. Это проклятое слово, словно заевшая пластинка, крутилось в его голове, обжигая его сознание. Слабость. Недопустимая, постыдная, мерзкая, как грязная лужа под ногами. Он, Владимир Макаров, человек, который привык контролировать всё вокруг, не мог позволить себе таких жалких эмоций. Он был сильным, хладнокровным, беспощадным. Таким его знали, таким он должен был оставаться. Но в его отлаженную систему проник некий вирус, извращая его самого, ставя под угрозу все, за что он так долго боролся. И имя этому вирусу — Джон МакТавиш. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникло то первое столкновение. Это произошло в заснеженных горах, когда он руководил наступлением на укрепленную базу противника. Он помнил пронизывающий ветер, свистевший в ушах, ту ярость боя. И вот, среди этого адского хаоса, он увидел его — МакТавиша, этого упрямого шотландца, который словно безумный берсерк, в одиночку пытался прорвать его линию обороны. Макаров ожидал увидеть в глазах этого наемника страх, панику, но вместо этого, он увидел лишь этот пронзительный взгляд, полный непоколебимости и вызова, даже в тот момент, когда осколок разорвавшегося снаряда пролетел в миллиметре от него. И это раздражало. Непомерно раздражало, своей дерзостью, своим неприкрытым презрением к опасности, к нему самому. После того столкновения их пути, словно магнитом, продолжали пересекаться. То на поле боя, то во время разведывательных операций, даже во время случайных перехватов радиосигналов. И каждый раз МакТавиш, словно назойливый зуд, притягивал к себе его внимание. Он превратился в навязчивую идею, в раздражающую занозу, которую, как он не старался, не мог вырвать из своего сердца. Макаров пытался объяснить это профессиональным интересом, говоря себе, что МакТавиш всего лишь достойный противник, но чем дольше он пытался себя убедить, тем более хрупкими становились его доводы, и более сильным становился этот непонятный и пугающий зов. Он вспомнил, как МакТавиш, раненый, лежал на снегу. Этот цвет крови, алый и яркий, словно отпечатался на сетчатке его глаз. Он помнил, как почувствовал, словно чьи-то холодные пальцы сдавили его сердце, вырвав из груди часть его самого. Он злился тогда, да, злился на тех, кто посмел причинить боль этому назойливому шотландцу, но ярость эта была странной, не такой, какой была обычно. Она была более личной, более… собственнической. И именно это пугало его больше всего. После боя, он, сам не осознавая, наблюдал за ним, уже не как за врагом, а… как? Макаров не мог найти подходящего слова. Он смотрел за тем, как перевязывают его рану, за тем, как вздрагивает его плечо от боли, и каждый раз это вызывало в нем странное, не поддающееся описанию чувство. То ли тревога, то ли… он боялся даже произнести это слово вслух — волнение. Это было неприемлемо, это было безумием. Он резко оттолкнулся от камина, его глаза метали молнии. Отвращение к самому себе, к этой слабости, что ползла к нему, словно ядовитая гадина, тошнотой подкатывало к горлу. Он не мог позволить этой заразе овладеть им. Он должен был раздавить ее, вырвать из себя, как делал это со всеми, кто вставал на его пути. Ночью, когда мрак поглощал его комнату, когда он оставался один на один со своими демонами, образы МакТавиша возвращались. Его смех, короткий и хриплый, его пронзительный взгляд, словно сверлящий насквозь, его ловкие, грациозные движения, и, конечно, его ирокез, ставший неотъемлемой частью его образа. Все это всплывало в его сознании, словно кадры старой пленки. И вместе с этим, в нем возникала жгучая, обжигающая мысль: «Он должен быть моим». Эта мысль пугала его до глубины души. Она противоречила всему, во что он верил. Была дикой, неправильной, абсолютно недопустимой. Но она была настолько сильна, что он не мог игнорировать ее, как бы не старался. Она прорастала в его душе, словно ядовитый цветок, питаясь какой-то извращенной жаждой, какой-то извращенной привязанностью. Он снова подошел к своему рабочему столу, но карты, схемы, отчеты — все потеряло всякий смысл. Он смотрел на них, но видел только одно — лицо МакТавиша, узкое, немного вытянутое, с заостренным подбородком. Темные, коротко стриженные каштановые волосы, часто взъерошенные. Пронзительные серо-голубые глаза, взгляд которых словно проникал в самую душу. Он видел его брови, которые, казалось, постоянно выражали вызов. На его лице были заметны шрамы — знаки бесчисленных боев, но это не делало его менее привлекательным, наоборот, эти шрамы придавали ему какой-то особенный, почти животный шарм. Он представлял, как это лицо кривится от боли, как эти глаза загораются азартом, и в его сердце рождалось странное, болезненное желание — быть рядом с ним, защищать его, обладать им. Это было ненормально, ненормально, ненормально! Он не понимал, что с ним происходит. Он всегда был уверен в себе, в своих действиях, в своем контроле. Но сейчас он чувствовал, что теряет почву под ногами, что его разум, который всегда был его самым сильным оружием, предает его. В кабинет зашел один из его лейтенантов, с докладом о ситуации на передовой. Макаров выслушал его, стараясь скрыть свое замешательство, свои внутренние терзания. Он отдавал четкие приказы, но его мысли витали далеко, в той больничной палате, где лежал МакТавиш, зализывая свои раны. Он представлял, как тот хмурится от боли, как стискивает зубы, и это вызывало у него острую, необъяснимую потребность — быть рядом с ним, защищать его, ласкать его. Эти мысли были такими чуждыми, такими нелогичными, что у Макарова перехватывало дыхание. Когда лейтенант покинул кабинет, Макаров снова остался наедине со своими муками. Он подошел к окну и взглянул на ночной пейзаж. Тьма окутывала все вокруг, и эта тьма, казалось, проникала и в его собственную душу, раздувая это опасное, жуткое чувство, имя которому он боялся дать. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он не позволит какому-то сопляку спутать его планы. Он избавится от этой слабости, вырвет ее из своего сердца с корнем, чего бы это ни стоило. Но в глубине души он понимал, что это не так просто. Он чувствовал, что он изменился, и что это изменение связано с этим наглым шотландским наемником. Он еще раз бросил взгляд на камин. Красные угли горели в нем, словно маленькие демоны, напоминая ему о крови, о ярости, о чем-то еще, непонятном, но манящем, словно запретный плод. Он отвернулся от огня и подошел к окну. Он должен был обдумать все, должен был решить, что он будет делать. Но он понимал, что легких решений не будет. В его голове роились мрачные, опасные мысли, и он понимал, что это лишь вопрос времени, когда его действия вырвутся из-под контроля его разума и примут совершенно чудовищную форму. Он смотрел на ночное небо, усыпанное звездами, и понимал, что эта война только началась, и враг на этот раз находится не снаружи, а глубоко внутри него. Он повернулся спиной к окну и направился в свою спальню. Он не знал, что ждет его завтра, но одно он понимал точно — он больше не был прежним. И он должен был решить, как поступить с МакТавишем. Должен был решить, что делать с этими навязчивыми чувствами. Он должен был взять контроль над этой ситуацией, чего бы это ему ни стоило. Но то, чего он пока еще не осознавал, так это того, что его «решение» будет намного более безумным и жестоким, чем он когда-либо мог себе представить. Он должен был сделать МакТавиша своим, любой ценой. И эта мысль прорастала в нем с ужасающей скоростью, превращаясь в навязчивую идею. Он должен был обладать им, подчинить его себе, поработить его. И эта дикая, извращенная мысль возбуждала его, пугала и одновременно манила.