The Red Means I Love You, Johnny

Мрак ночи отступил, уступая место бледным лучам рассвета, но тьма в душе Макарова никуда не делась. Она лишь изменила свою форму, превратившись из смутного беспокойства в лихорадочное стремление. Он больше не мог просто игнорировать МакТавиша, не мог отмахиваться от навязчивых мыслей, словно от назойливых мух. Теперь это стало навязчивой идеей, болезненной необходимостью, которая выжигала его изнутри, как раскаленное клеймо. Он вставал с рассветом, его мысли уже были заняты только одним – где сейчас МакТавиш? Что он делает? Макаров начал следить за сержантом МакТавишем с лихорадочной, почти маниакальной тщательностью. Его люди получали приказы, которые, как он понял позже, были не более чем предлогом, для того, чтобы приблизить его к объекту его растущей одержимости. Он лично просматривал отчеты с тренировочных полигонов, придираясь к каждой мелочи, касающейся способностей МакТавиша. Он мог провести часы, прослушивая радиопереговоры, вслушиваясь в его хриплый акцент, даже если речь шла о чем-то совершенно банальном, например, о погоде. Он отдавал распоряжения о передислокации отрядов, и каждый раз, когда МакТавиш оказывался вблизи, потаенное удовлетворение разливалось по его венам, которое он старался скрыть, но оно, как ядовитая зараза, просачивалось в его мысли. Его "профессиональный интерес" превратился в одержимость, выходящую за рамки рационального, узурпировавшее все его существо. Макаров изучал МакТавиша, как хищник изучает свою добычу, с хищной, пристальной внимательностью, которая не сулила ничего хорошего. Он анализировал каждое его движение: как тот двигался, с какой легкостью и грацией, как держал оружие, с уверенностью и четкостью, как реагировал на приказы, часто с саркастичной усмешкой и неподдельным неповиновением. Он вслушивался в его речь, пытаясь уловить в ней намек, какую-то ниточку, за которую можно было бы зацепиться, пытаясь понять, что скрывается за его ироничной бравадой. Он собирал информацию о его прошлом, о его привычках, о его друзьях, словно составляя личное досье на этого шотландского наемника, в котором вносил каждую деталь, которая могла бы ему помочь в реализации его темных замыслов. Он знал каждую причуду, каждую особенность, каждую скрытую черту характера МакТавиша. Он знал, что он любит крепкий чай, что предпочитает тренироваться один, что его любимая музыка - шотландские народные песни. Он начал замечать мелочи, которые раньше не имели для него никакого значения: как хмурятся его брови, когда он чем-то недоволен, как уголки его губ приподнимаются, когда его товарищи шутят, выдавая легкую, почти робкую улыбку. Как капли пота стекают по его лбу во время тренировок, заставляя пряди его темных волос прилипать к вискам, как вздрагивает его плечо от боли, выдавая его уязвимость. И эти мелочи вызывали у Макарова странный, тревожный отклик, переходящий от жгучего желания прикоснуться, до болезненного раздражения, когда он видел, что МакТавиш общается с другими. Он хотел, чтобы все внимание этого шотландца принадлежало ему одному, и это желание было настолько сильным, что Макаров едва мог его сдерживать. Он старался найти оправдания своему поведению, убеждая себя, что все это лишь часть его стратегической игры, что он просто должен знать своего противника. Что он просто изучает его слабые стороны, чтобы лучше предвидеть его действия, чтобы перехитрить его. Но эти оправдания звучали фальшиво даже для него самого, похожи на жалкий лепет. Он знал, что дело не в профессиональном интересе, что МакТавиш перестал быть просто противником, он стал чем-то намного большим, чем-то пугающим и неконтролируемым, чем-то, что пробуждало в нем те чувства, которые он считал давно вымершими. Однажды, во время учений на полигоне, произошел инцидент, который разделил его жизнь на до и после. Боевая машина, с отказавшей тормозной системой, потеряла управление и понеслась прямо на группу солдат, в которой был и МакТавиш. В один момент Макаров увидел, как тот стоит на месте, его тело словно парализовало от ужаса, его глаза расширились, отражая приближающуюся смерть, пока машина стремительно приближалась к нему, как неумолимый хищник к своей жертве. И тогда в Макарове что-то сломалось. Его разум отступил перед внезапной и жестокой вспышкой инстинкта, подобно зверю, пробудившегося от вечного сна. Он молниеносно бросился вперед, не раздумывая, оттолкнув МакТавиша в сторону, всего за долю секунды до того, как боевая машина пролетела мимо, с грохотом врезавшись в ограждение, разбрасывая обломки в разные стороны. Все произошло так быстро, что Макаров сам не осознавал, что он делает, пока его сознание не вернулось, окутав его ледяным ужасом, холодным осознанием того, что он только что сделал. МакТавиш лежал на земле, тяжело дыша, его глаза были полны шока и растерянности, его руки дрожали. Макаров на секунду задержал свой взгляд на нем, ощущая, как в его груди разливается странная, болезненная радость, как жаркая волна, обжигающая его изнутри. Он спас его. Он рисковал жизнью ради этого наглого шотландца, и эта мысль, как наваждение, поселилась в его голове. И это было абсолютно иррационально, абсолютно неприемлемо, словно вырванный из контекста кадр, не имеющий никакого логического объяснения. В ту же секунду он отпрянул от МакТавиша, словно обжегшись о раскаленный металл, его лицо исказила гримаса боли и отвращения к самому себе. Ярость, на этот раз направленная на самого себя, запылала в его глазах, как огонь, не щадящий ничего на своем пути. Он резко отвернулся и ушел, не проронив ни слова, оставив МакТавиша в полном недоумении, в полном замешательстве от резкой смены настроения Макарова. Макаров не понимал, что с ним происходит, его терзали внутренние противоречия. Его чувства были похожи на клубок змей, ползающих в его груди, извивающихся, сплетающихся друг с другом, каждая змея была отдельным чувством, боролась с другой за право властвовать. Ярость на самого себя, за то что проявил слабость, отвращение к себе, за то, что позволял себе думать и чувствовать подобное, странная тревога за жизнь МакТавиша и какая-то дикая, собственническая привязанность – все это перемешалось в нем, создавая невыносимый хаос, который он не мог контролировать. Он был в бешенстве от того, что позволил себе такую слабость, от того, что позволил чувствам взять верх над разумом, его главным оружием. Но, одновременно, в глубине души он чувствовал какой-то извращенный восторг от этого поступка, как будто он прикоснулся к чему-то запретному, но от этого еще более желанному. Он снова увидел лицо МакТавиша, бледное и беззащитное, и эта картина, словно отпечаток, навсегда застыла в его памяти, как напоминание о его растущей одержимости. Этот инцидент стал переломным моментом, укрепив его одержимость и превратив ее из зарождающегося интереса в навязчивую потребность. Теперь МакТавиш был не просто объектом его интереса, он стал навязчивой целью, к которой Макаров стремился с лихорадочной страстью, словно мотылек, летящий на пламя, зная, что оно его уничтожит. Он чувствовал себя, словно загнанный в угол зверь, и чем сильнее он пытался оттолкнуть эти чувства, тем сильнее они сжимали его в своих объятиях, опутывая его, подобно невидимой паутине. С этого дня Макаров стал еще более скрытным, еще более настороженным, как дикий зверь, скрывающийся от посторонних глаз. Он осознал, что его действия могут быть замечены, что его одержимость может стать уязвимостью, которую его враги могли бы использовать против него. Но он ничего не мог с собой поделать, он был обречен следовать по этому извилистому, опасному пути, как будто кто-то свыше толкал его вперед, не позволяя ему остановиться. Его люди замечали странности в его поведении. Его постоянную озабоченность, его резкие смены настроения, его неожиданные распоряжения, которые иногда казались нелогичными. Но никто не осмеливался спрашивать, никто не решался приблизиться к тому черному омуту, что разверзся в его душе, они чувствовали исходящую от него опасность и старались держаться от него как можно дальше. Они знали, что его гнев страшен, и не хотели становиться его жертвами. Вечера Макаров проводил в одиночестве, терзаемый противоречивыми чувствами, словно на распятии. Он всматривался в лица своих врагов на картах, вчитывался в доклады о боевых действиях, но все это было лишь фоном, на котором четко вырисовывалось лицо МакТавиша, его навязчивое присутствие. Он видел его шрамы, как следы былых сражений, его хитрый прищур, как выражение его дерзкого характера, его непокорный взгляд, бросающий вызов всему миру. И все это манило его, словно запретный плод, вызывая в нем дикую, болезненную потребность – обладать им, подчинить его себе, сделать его своим рабом. Макаров смотрел на свои руки, сильные и жесткие, руки, которыми он привык управлять, убивать, разрушать, и ему становилось противно от самого себя. И теперь он думал о том, как эти руки могут прикоснуться к телу МакТавиша, как они могут ласкать, подчинять, владеть, и от этих мыслей в его животе разливался жар, как от раскаленного угля. Эта мысль одновременно пугала и возбуждала его, и он с ужасом понимал, что его разум, его воля, его контроль – все это медленно, но верно ускользает от него, превращая его в раба своих извращенных желаний, в пленника собственных страстей. Он чувствовал, что он стоит на краю пропасти, и что одно неверное движение может обрушить его в бездну безумия, где нет ни закона, ни морали, только жажда. Но он не мог остановиться, он был обречен двигаться вперед, влекомый красным следом, который вел его к МакТавишу, навстречу его судьбе, которая казалась все более зловещей и жестокой, словно адская воронка, затягивающая его все глубже. Его желание стало болезненным, и он не собирался сдаваться.