Race for life

— Что с рукой? — вместо слов приветствия слышит Чонгук от Хосока, когда садится к нему за столик. Это их привычное место встреч, которое они специально не резервируют, но владелец ресторана их хороший знакомый и всегда оставляет им дальний столик свободным по пятницам, зная, что братья обязательно нагрянут рано или поздно. Сегодня они встречаются позже обычного, потому что Чонгук задержался в травмпункте. И теперь его правое запястье туго затянуто в медицинский бандаж — свеженький такой, ещё пахнущий больничкой. От этого лекарственного запаха Чонгук постоянно морщится и старается как можно скорее перебить его ароматом жарящегося мяса, которое ловко переворачивает и левой рукой. Ему не привыкать. — Упал, — отвечает коротко, потому что Хосок со своей удушливой хёнской заботой всё равно не отвяжется. — Со стула? — хмыкает Хосок, не проявляя ни капли сочувствия к пострадавшему. Потому что, как подсказывает его жизненный опыт, Чонгук сам идиот, а это не лечится. — Угум, — отвечает Чонгук, быстро завернув себе мяса с рисом и соусом в кунжутный лист и отправив в рот, набив его разом под завязку. Жуёт усиленно, невольно блаженно хмурясь от того, как вкусно — всё-таки он обожает этот ресторанчик. — В обед из детского стульчика случайно вывалился. Хосок аж хрюкает, оценив самоиронию, но потом уже серьёзно спрашивает, потому что это правда не шутки: — С байка или крыши в этот раз наебнулся? — В лесу с собаками бегал и поскользнулся, — неохотно отвечает Чонгук, вынужденный сказать правду. Даже если она звучит слишком унизительно: так глупо на ровном месте надо было ещё умудриться навернуться. Стыдоба. — Так ливень ж был весь день, — Хосок вскидывает брови. Нет, отбитости своего младшего двоюродного брата он никогда не устанет удивляться. — В другое время бегать никак? В тебе вдруг романтик проснулся — под дождём носиться? Или надеешься заболеть и откосить? — В хорошую погоду там куча людей, — морщится Чонгук, чей неутешительный диагноз — интроверт с признаками лёгкого аутизма — был поставлен ему ещё в детстве, и с тех пор мало что изменилось. — На великах, с детьми, с собаками… Я не хотел никого сегодня видеть. — Ну, спасибо, что пришёл, — фыркает Хосок. В ресторане в это время тоже людно, но Чонгук так увлечён поглощением еды, словно неделю не ел нормально, и едва ли обращает внимание на то, что происходит вокруг. Хосок какое-то время сидит молча, попивая разбавленный содовой соджу — крепкий алкоголь в чистом виде не любит, его всё на сладенькое тянет. Любви, видимо, не хватает. — Как дела дома? — спрашивает словно бы невзначай. Но Чонгук тут же вскидывает на него глаза, кажущиеся абсолютно чёрными, как провалы в бездну, ещё и в тени его глубокого капюшона, который он так и не снял, войдя в помещение. Влажные после пробежки под дождём волосы спадают на лицо, делая его взгляд почти пугающим. Секунда, две, ни Чонгук, ни Хосок не моргают, смотря прямо друг на друга, выдерживая давление этого зрительного контакта. Никто из них другому уступать не хочет. И словно в подтверждение Хосок спокойно озвучивает следующий вопрос: — Как брат? Перед тем как ответить, Чонгук откладывает палочки, берёт в единственную функционирующую руку наполовину пустую бутылку соджу и хлещет из горла — до дна. После чего шипит и кряхтит, пока алкоголь разъедает слизистую, ощущает жжение и жар и выжидает ещё несколько секунд. Отдышавшись, выдаёт с тяжелым вздохом: — Увы, всё хорошо. У Чон-и вообще всё лучше всех, как и всегда. — Звучит безрадостно, — тихо замечает Хосок. Не может скрыть тревогу во взгляде, но Чонгук на неё никак не реагирует. Это ещё лет десять назад он, быть может, и сказал что-то едкое или вовсе встал, грохнув стулом, и ушёл по-английски, выражая молчаливый протест. Но ему уже двадцать семь, и он смирился. Говорят, родственников не выбирают. Не похоже на утешение — скорее на пожизненный приговор. — Я слышал, скоро будет новый заезд. — Угум, — Чонгук смотрит в стол, в упор не замечая вкусной еды, которую он ещё не всю перепробовал. Аппетит резко пропал. — Ты участвуешь? — ещё более осторожно, но Чонгук всё равно взрывается: — А куда мне деваться? — огрызается он, срывая злость на Хосоке, хоть тот ни в чём не виноват. — Естественно, я участвую, кому ещё отец доверит свою навороченную дорогущую тачку и своего блистательного сына? Хосок, хоть и старший, и по этикету за ним ухаживать должен Чонгук, а не наоборот, открывает для него ещё бутылку и двигает по столу. Чонгук благодарит его кивком головы, хватает соджу и заливает в себя. Но через пару больших глотков останавливается, ставит бутылку на стол и снова застывает в той же сгорбленной позе, с застывшим взглядом в никуда. Мясо пригорает, и Хосок сам берёт щипцы, чтобы его перевернуть. — Хочешь, я поговорю с папой, чтобы тот поговорил с твоим? — тихо предлагает Хосок. — Может, он согласится тебя не заставлять в этом всём участвовать, раз ты не хочешь… — Ты знаешь, что ответит мой отец. Что это семейный бизнес, — жёстко отрезает Чонгук. — Что или я с ними, или я труп. Разве не так в этом «бизнесе» ведутся дела? — Не говори так, — просит Хосок и тянется через стол, чтобы накрыть повреждённую руку Чонгука своей, но тот отдёргивает её и прячет под стол, не позволяя к себе притронуться. Хосок неумело, но скрывает боль во взгляде. — Он тебя любит, он никогда не причинит тебе вреда. И если ты не хочешь… — Он меня заставит, — мрачно прерывает его Чонгук. — И ты знаешь как. Хосок умолкает и больше не решается продолжать этот разговор, боясь затронуть ту тему, которая под строгим табу уже как четыре года. И то, что случилось четыре года назад, будет преследовать Чонгука до конца его дней. Поняв, что хороший алкоголь и вкусная еда уже Чонгуку не помогают, Хосок предлагает ему пройтись по центру и набережной, подышать свежим воздухом, поглазеть на что-нибудь интересное. Чонгук не любитель подобных экскурсий, но соглашается. Только из-за Хосока: тот живёт за городом и бывает в центре нечасто, а Хосоку ночной Сеул очень, очень нравится. У него, как у ребёнка, глаза горят от восторга, когда он вертит головой во все стороны, пытаясь увидеть всё и сразу. Чонгук следует за ним чёрной, мрачной тенью, но даже на его лице в какой-то момент появляется невольная маленькая улыбка — Хосок умеет заряжать позитивом. Серьёзно, будто вообще не из их семьи. Чонгук до сих пор удивляется, как Хосок такой у дяди с тётей родился. Не будь брат так похож на своего отца, Чонгук бы начал подозревать, что тётя таки с кем-то загуляла на стороне. Хосок не Чон ни разу — вообще не из их уёбской породы. Как плембрак, как выродок. Но Чонгук этому несказанно рад. Опять начинается дождь. Хосок предлагает переждать в ночном клубе, чья неоновая вывеска приглашающе горит в тупике. Чонгук обречённо пробирается следом за неуёмным братом через толпу флегматично курящих. Остро жалеет, что оставил вейп дома — стрельнуть, может, вон у той компании парней сигаретку? Но Хосок, заметив, что Чонгук притормаживает, решительно хватает его за рукав бомбера, помня, что рука у него травмирована, и настойчиво тащит за собой к входу. Они проходят фейс-контроль с лёту, едва ли притормозив; спускаются по узкой, покрытой чёрной бархатной дорожкой лестнице, шагая по светящимся неоном ступенькам, и оказываются сразу на танцполе. Чонгук от такого количества людей, громкой музыки, шума и скачущего света теряется и впадает в ступор, но Хосок не отпускает его руки и вынуждает следовать за собой. Чонгук и сам старается держаться к нему поближе — сколько и брат, и Хосок ни пытались его социализировать, всё без толку. Теперь все только шутят, что у Чонгука его собаки и то более адекватные в социуме, чем он сам. Хосок усаживает Чонгука за свободный барный стул. Похлопывает по спине, словно хваля за то, что тот был хорошим мальчиком, мужественно пережил этот стресс, и самое страшное уже позади. — Возьми себе и мне что-нибудь, — просит, наклонившись к уху Чонгука, чтобы не перекрикивать музыку и гул голосов. — Я отлить. Первым порывом Чонгуку хочется в Хосока вцепиться и начать умолять его «нет, не оставляй меня, хён!», но он в последний момент сдерживается. Косит по сторонам из-за капюшона, проверяя, какие люди находятся рядом, настороженно «принюхиваясь» к ним, считывая их настрой и энергетику. Чонгук к таким вещам очень чуткий и восприимчивый, и это позволило ему дожить до его возраста, избегая больших проблем. Не считая одного несчастного и злосчастного случая, о котором хочется забыть, стерев себе память. И желательно, чтобы вместе с ним об этом инциденте забыли и отец, и брат, и Хосок. Что-то Чонгуку подсказывает, что те люди, кого отец нанял, чтобы разрулить ситуацию, уже никому ничего никогда не расскажут. Потому что единственные, кто надёжно хранят секреты и тайны, — это мёртвые. А ещё животные. Хотел бы Чонгук, как и его собаки, жить так, будто ничего не было. Ему такую возможность дали, но он почему-то и четыре года спустя никак не может освободиться от груза вины, который душит сильнее, чем самый крепкий ошейник. И поводок от него навсегда останется в руках отца. Чонгук заказывает Хосоку его любимый коктейль, увидев знакомое название в барной карте, а себе берёт только воду. Можно было бы пойти на повышение, но Чонгук весь обколотый обезболивающим, как наркоман, и даже от обычной дозы соджу уже ведёт. В общественном месте он никогда не позволит себе потерять контроль и бдительность — это вопрос безопасности и тупо выживания. Либо у Чонгука, как ему все твердят, уже развилась мания преследования, и ему мерещится то, чего нет. Чонгук так и думает, когда машинально реагирует на движение рядом. Заприметив свободное пространство между отставленных далеко друг от друга стульев, к бару подходит парень, чтобы сделать заказ. Узнавание происходит мгновенно, как вспышка — словно вот Чонгук сидел в кромешной темноте, а тут кто-то резко включил свет одним нажатием выключателя. И даже хочется почему-то зажмуриться, но вместо этого Чонгук, напротив, шире распахивает глаза и таращится на Пак Чимина. Определённо это он, ошибки быть не может. У Чонгука, чёрт возьми, его фотография на рабочем столе ноута, который он включает каждый день — он лицо Чимина видит чаще, чем своих родственников, с которыми последний год не живёт. Чимин чувствует на себе чужой взгляд и невольно реагирует на него, повернув к Чонгуку голову. И в другой раз тот бы поспешно отвернулся и позорно сбежал, даже не дожидаясь заказа, но, наверное, это всё последствия удара головой, потому что не одна рука пострадала при жёстком падении. Или в травмпункте его незаметно чем-то накачали. Это совсем на Чонгука не похоже — вот так откровенно пялиться на чужого человека, с которым он не знаком. Вернее, который не знает его, потому что Чонгук-то Чимина, как ему кажется, знает вдоль и поперёк: он следил за его карьерой и личной жизнью с тех пор, как Чимин выиграл свой первый Гран-при. Чонгук был после этого на каждом. Он даже летал в другие страны, где проводились гонки, и для Чонгука каждый раз выход из зоны комфорта был серьёзным испытанием — он вообще из дома практически не выходит, с людьми не контактирует, и чтобы вот так взять и полететь куда-то лишь потому, что хочется увидеть заезд вживую, а не через экран? На такой подвиг его мог толкнуть только один человек. И он сейчас прямо перед ним. Когда их взгляды неизбежно пересекаются, Чонгуку кажется, он уже не дышит. Он один раз уже умирал. В тот он тоже ничего не чувствовал, не слышал, не видел — лишь ощущал, как темнота подступает со всех сторон, укутывая его в кокон из тишины и покоя. И снова секунды растягиваются в дурную бесконечность — у Чонгука стойкое ощущение, что они смотрят друг на друга уже несколько минут, хотя по факту это всего пара секунд. — Ваш заказ, — выдёргивает Чонгука из наваждения голос бармена, который ставит перед ним на салфетки запотевший стакан воды и бокал с украшенным фруктами коктейлем. Чонгук в панике, напрочь забыв, что у него не работает правая рука, хватается ей за стакан, каким-то образом умудряется его сжать неработающими пальцами и поднять, но, конечно же, тяжелое, гладкое и влажное стекло из его руки выскальзывает. Как в замедленной съёмке, Чонгук видит летящий вниз стакан. Срабатывают его условные рефлексы, и он успевает схватить его левой рукой до того, как тот разбился бы от удара о плиточный пол. Но зато вместо стакана на пол со стула — Хосок, сука, пророк — неловко падает Чонгук, потеряв равновесие, и оказывается у ног Чимина. Тот успел рефлекторно отскочить, когда Чонгук выронил стакан, но вода на его ноги всё равно попала. И первое, что Чонгук перед собой видит, — это влажные пятна на чужих джинсах. — П-простите! П-простите, я с-сейчас, — заикаясь, он тут же натягивает на повреждённую руку рукав худи, вытянув его из-под бомбера, и торопится промокнуть им джинсу, которая впитывает влагу хуже, чем хлопок — есть шанс, что сильно Чимин по его вине не промокнет. Хорошо, что у Чонгука на голове остался капюшон, иначе Чимин бы увидел, как пылает стыдом его лицо — круглое и красное, как, сука, помидор. Блядство, да что за день сегодня такой! Сначала тот скользкий мох, на котором поехала нога при спуске с холма, из-за чего, чтобы не свернуть себе шею, пришлось пожертвовать рукой. И Чонгук не только весь уделался и вернулся домой в грязище по уши, словно вместе с собаками за компанию принял их любимую грязевую ванну, но ещё и вынужден был попереться в город в травмпункт, потому что рука онемела, распухла и продолжала адски болеть даже после тройной дозы обезболивающих таблеток, которые Чонгук заглотил сразу. У него так некстати закончились уколы лидокаина и не осталось никакой заморозки в морозильнике, чтобы лёд к руке приложить, как будто высшие силы толкали его наконец закончить свой добровольный уход в отшельники и вернуться в мир людей. Чтобы по итогу оказаться у ног Пак Чимина. Не так Чонгук себе представлял их встречу… Боже, ну почему всё случилось именно так?! Чонгук реально будто проклят. Чимин смотрит с пару секунд сверху вниз на парня, что старательно трёт его джинсы рукавом. Удивлённо изгибает бровь, но не отступает резко или как-то брезгливо. Другого это, вероятно, разозлило бы — чужая неуклюжесть. Но этот парень не выглядит раздражающим, а ещё тем, кто сделал это нарочно или отнёсся пренебрежительно к тому, что случилось, наплевав, как бывает в большинстве случаев, что в итоге и приводит к нежелательным конфликтам, а то и дракам. Чимин страшно не любит надменных людей и всегда не прочь спустить их с мнимого Олимпа парой-тройкой ударов по морде. Но вот этого самоотверженного паренька — таким он кажется Чимину со стороны — хочется пожалеть, что ли. Тот, очевидно, распереживался на этот счёт, или Чимину показалось, что он заикается? Быть может, тот просто так разговаривает? Бывают же дефекты речи. Но Чимин не намерен ждать, когда парень закончит так усердно вытирать его джинсы, находясь у его ног: Чимину даже как-то неловко и неудобно от этого. — Хватит, — довольно громко произносит Чимин, чтобы парень услышал его за шумом музыки. Наклоняется вниз и останавливает чужую руку своей, схватив за запястье поверх рукава. — Это всего лишь вода. Сейчас дырку протрёшь, — со смешком бросает Чимин, находясь лицом почти у самой головы парня, скрытой под капюшоном. Удивительно, как в таком душном, людном месте, где смешалось такое огромное количество различных запахов, Чимин улавливает какой-то свежий и приятный аромат от чужого худи. Интересно, это парфюм или кондиционер для белья? — Поднимись уже. Я чувствую себя неловко. — Чимин тянет парня за руку на себя, чтобы тот встал наконец на ноги. Чонгук думал, что травма не расстроит его ещё сильнее. Но из-за пластмассового каркаса бандажа он вообще не чувствует прикосновения чужих пальцев — а ему хотелось бы это почувствовать, даже сквозь одежду. Он медленно поднимается на ноги и смотрит на Чимина уже сверху вниз, возвышаясь над ним на добрых полголовы — платформа берцев тоже вносит вклад. Ставит не глядя пустой стеклянный стакан обратно на барную стойку и опускает руки по швам. Молчит в растерянности, судорожно придумывая, что сказать, но в голову ничего умного или остроумного не приходит. Хочется или снова начать судорожно извиняться, кланяясь в пояс, или сразу вот так в лицо выпалить: «я твой фанат, можно я набью себе тату с твоим именем на лбу?». Второй рукав Чонгук бить бы не стал, но вот где-нибудь в более незаметном месте, например, за ухом, точно бы набил инициалы чужого имени, если бы не считал, что это совсем крипово. Хотя соблазн велик. И Чонгук бы так и продолжил тупо стоять столбом и пялиться на Чимина, не моргая, как умалишённый, если бы не вернувшийся Хосок. Он с ходу, не разобравшись, закидывает руку на плечи Чонгука, который так раскачался, что уже хрен его обхватишь и потискаешь, и с весёлой, немного пьяной улыбкой смотрит на Чимина. Узнаёт его, конечно же, но, в отличие от Чонгука, реагирует адекватно и вполне естественно: — О, какая внезапная встреча! — радуется искренне, что чертовски подкупает, особенно вместе с его открытой и красивой улыбкой. Фирменной. — Пак Чимин, верно? — ради приличия уточняет, хоть и так знает ответ на свой вопрос, а потом без колебаний сдаёт своего младшего братца с потрохами: — Я про Вас слышал, а этот, — стреляет в одеревеневшего Чонгука хитрым взглядом и интимно, словно это страшный секрет, который они разделят на троих, сообщает: — Ваш жуткий фанат. И ключевое тут слово «жуткий», потому что Чонгук правда выглядит немного невменяемо. У него из-за колёс зрачки настолько расширены, словно он ширялся и словил приход — он глаз от лица Чимина оторвать не может. Не моргает и не дышит, затаив дыхание. — Можно Вас угостить? — тут же не упускает возможности Хосок, который видел издалека, что Чонгук опять что-то учудил, стоило его на пару минут без присмотра оставить; замечает воду на полу и мокрые брызги на джинсах Чимина, а потому спешит и вину загладить, и впечатление смягчить, и дать несчастному Чонгуку возможность хотя бы начать нормально дышать, пока внимание Чимина сосредоточено на Хосоке, а не на нём. — Я Чон Хосок, — бодро представляется и предлагает руку. Клуб больше европейский, даже музыка играет постоянно английская, так что руки складывать и кланяться не обязательно, можно и скрепить их знакомство уверенным мужским рукопожатием. Чимин не колеблется, протягивает руку в ответ и пожимает, слегка улыбнувшись. — Пак Чимин, всё верно, — подтверждает он. Но взгляд всё равно соскальзывает с лучисто улыбающегося Хосока на парня рядом. Чимин наконец видит его лицо, но хотелось бы скинуть этот капюшон, чтобы взглянуть полноценно. Забавно, что этот парень, оказывается, фанат Чимина. С одной стороны, это льстит и тешит убитое самолюбие, а с другой, неприятно колет внутри, напоминая о прошлом, с которым Чимину так трудно расстаться до сих пор. Как наркоману бросить употреблять. Он думал, что таких, как этот паренёк — его фанатов, — уже не осталось. Что те канули в Лету вместе с его блистательной карьерой пилота Формулы-1, погребённой под слоем лжи и клеветы. Интересно, выходит, этому парню плевать на то, что случилось год назад? Чимину даже слабо верится в то, что остался ещё кто-то, кто не поверил, или даже если и поверил, то наплевал на случившееся. Он так привык ловить на себе насмешливые и даже брезгливые, разочарованные взгляды. Сколько же дерьма он начитался о себе, что впору было уже и самому в это всё поверить и смириться со своей ущербностью и приписанной зависимостью. Но зависимость у него и правда есть, вот только не от того, в чём его обвинили, убив за один день его многолетнюю карьеру. Чимин зависим от скорости, от адреналина, который растёт с такой же скоростью, с какой и летит стрелка спидометра, когда Чимин выжимает педаль газа в пол, срывая болид с места. — А это Чон Чонгук-и, — представляет Хосок младшего и дёргает вверх его руку за рукав, показывая торчащие из бандажа пальцы, забитые татуировками. — Он бы Вам тоже руку с радостью пожал, но облажался. Чонгук запоздало дёргается, руку забирая, и натягивает влажный от воды рукав худи обратно на пальцы, пряча их, словно вдруг застеснялся того, что Чимин увидел бандаж. Пускай тот и оправдывает его неловкость, но всё же Чонгук хотел перед Чимином предстать в другом свете. Он столько лет мечтал об их встрече… И в самом деле так нелепо и глупо облажался. Ему уже давно плакать не хотелось, последний раз прорыдался в кино, но внутри всего трясёт, будто реально вот-вот разрыдается. Хосок то ли его состояния не замечает, то ли чувствует, а потому всячески Чонгука отвлекает и дёргает, пытаясь вызвать раздражение и переключить с ощущения накатывающей истерики. — Всё в порядке, — только и отвечает Чимин. — Удивлён, что у меня в принципе ещё остались фанаты, — выдыхает со смешком, совершенно не стесняясь говорить о случившемся. Это было достоянием общественности и не один месяц гудело в СМИ и не только. Бессмысленно отрицать. И он даже не сарказничает. Он правда удивлён, а потому Чонгук то и дело приковывает к себе его внимание. И почему тот так смущается? Может, ему всё-таки неловко, что у Чимина теперь такая репутация? Стыдно? Но не похоже. Будь это так, он бы не был фанатом, как заявил Хосок. — Чаще на меня смотрят, как на прокажённого, и тыкают пальцами, чем протягивают руку, чтобы пожать её, — улыбается. И внезапно протягивает Чонгуку левую руку для рукопожатия. Нет ведь никакой разницы, какой рукой это делать. — Это всё зависть в людях говорит, — широко улыбается Хосок, который относится как раз к той категории людей, которым насрать, что там в СМИ пишут. А сам незаметно подпихивает Чонгука локтём в бок, чтобы тот не тормозил, иначе ситуация из неловкой станет ещё более патовой. Чонгук зачем-то перед тем, как Чимину руку пожать, вытирает свои пальцы о штанину джоггеров — то ли на них вода осталась от стакана, то ли у него ладони от волнения вспотели. Но когда Чонгук очень осторожно обхватывает пальцы Чимина своими, его рука абсолютно сухая и невероятно горячая — у него правда температура, но Чонгук уже не уверен, что это из-за руки и воспалительного процесса. Пару градусов сверху точно добавил Чимин. Чонгук чуть сжимает руку Чимина в ответ, словно тот хрупкая девушка, с которой хочется быть максимально бережным. Как будто Чонгук боится к Чимину прикоснуться иначе — увереннее, ощутимее, будто имеет на это право. Чимин замечает на его пальцах, на которых нет татуировок, как на правой руке, въевшиеся чёрные пятна, под короткими ногтями особенно, как от машинной смазки, но Чонгук даже толком не даёт ничего рассмотреть, как сам же поспешно руку забирает. И смущается ещё больше, отворачиваясь. Ловит левой рукой ножку бокала и всучает его Хосоку: — Ты просил. Всё, больше причин находиться здесь нет. Чонгук хочет сбежать, но Хосок, легко предсказывая его действия, преграждает ему путь, сделав полшага назад, и ненавязчиво так снова за плечи приобнимает. Сдёргивает наконец с Чонгука его дурацкий капюшон — он в нём реально на нарика походит, у которого от яркого света ломка, — и треплет по непослушным, волнистым волосам. Те от воды завились едва не кольцами. — Спасибо, Гукки, — улыбается Хосок, а сам краем глаза отслеживает реакцию Чимина, который, конечно, углядел в тени капюшона, что Чонгук симпатичный, но оказалось, что он очень красивый. И даже свежая ссадина на скуле его не портит. Чонгук долго не решается поднять на Чимина глаза, избегая его лица, но в конце концов проигрывает и снова на нём залипает. Смотрит своими огромными, блестящими глазами, нервно цепляя зубами изнутри кольцо пирсинга в нижней губе. Словно хочет что-то сказать, но никак не решается. Вероятно, это была бы какая-нибудь нелепая ересь из серии «хён, ты очень красивый, намного красивее, чем на всех фото и видео». — Я плачу́, — поспешно произносит Хосок, когда бармен наконец приносит заказ Чимину, и в самом деле достаёт из нагрудного кармана чёрную карту, успевшую сверкнуть золотыми цифрами и переливом северного сияния. По Хосоку, который вечно одевается, как бомж, так и не скажешь, что он сын миллионера и сам работает над тем, чтобы сколотить себе состояние. — Может, сядем где-нибудь? Познакомимся поближе. Раз уж случилась такая неожиданная встреча. Вы не против? Никуда не торопитесь? — Хосок уверенно берёт Чимина в оборот. Чонгук уныло за всем этим наблюдает со стороны, не делая и попытки вмешаться. Он уже был в такой ситуации, когда в школе ему нравилась девчонка из параллельного класса, о чём он имел неосторожность своему сводному брату сообщить. И Хосок приложил максимум усилий, чтобы их свести, но Чонгук всё равно не смог перебороть свою стеснительность, так что та девчонка предпочла ему, ясное дело, его брата. Вообще все, кто когда-либо Чонгуку нравились, доставались Чонхёну. У того нет проблем с вербальным общением. И в принципе с выстраиванием с людьми отношений. Все вечно пляшут под его дудку, и Чонгук в их числе. Вздохнув, Чонгук обречённо думает о том, что будь здесь Чон, Чимин бы уже под ручку радостно бежал с ним в закат, чтобы предаться страстной любви где-то на краю света. Брат умеет людей очаровывать и располагать к себе с первой улыбки — и даже контрольной не требуется. Чонгук банально улыбнуться Чимину не может себя заставить. Будь это кто другой, Чонгук, может, и смог бы поиграть лицом, но перед Чимином он весь цепенеет, как мышь перед удавом, и удушливо краснеет, язык проглотив. Давно Чонгук не чувствовал себя таким беззащитным и бессильным перед другим человеком. Хосок намертво вцепляется в его руку, улыбаясь ещё ярче, не позволяя Чонгуку слинять, чего ему очень хочется. Нет уж. Хосок не для того столько лет выслушивал его влюблённые возлияния и воздыхания о том, какой Пак Чимин потрясающий и ебательный, чтобы позволить Чонгуку в такой судьбоносный момент слиться. Хосок уверен: подобные встречи просто так не происходят. И разве Чонгуку самому не любопытно, как его кумир жил весь этот год, что исчез со всех радаров СМИ? — Нет, не тороплюсь. Я планировал набухаться со скуки, — шутливо заявляет Чимин, одаривая собеседников улыбкой, но, по правде, он не шутит. Это в самом деле было его планом на этот вечер. — Но совершенно не против компании. Да ещё и такой приятной, — и снова взор Чимина падает на Чонгука, который будто хочет в этот момент стать прозрачным и исчезнуть. Чимин это видит по тому, как тот жуёт губы, бегает глазами и дёргает рукава толстовки, натягивая их всё больше на пальцы. Такой очаровательный, что внезапно хочется вплести пальцы в эти густые, растрёпанные локоны и взъерошить их ещё больше. И от Чимина не ускользает и то, что Чонгук на нём зависает. Это ни капли не напрягает. Сейчас, в данной ситуации точно. В другой, с кем-нибудь другим, Чимин бы уже точно вперил свой недобрый и даже опасный взгляд в ответ, посылая невербальные сигналы о том, что скоро смотреть будет нечем. Он перестал как-либо реагировать на косые взгляды в свою сторону, потому что бесполезно пытаться кому-то что-то доказывать или безудержно оправдываться. Перед кем? Эти люди для Чимина абсолютно ничего не значат, а сам он никогда не старался ради славы, узнаваемости и прочего. Он просто до трясучки любит скорость и тачки с детства, превратив это детское увлечение машинками в профессию, приносящую не только огромные всплески адреналина и неподдельные удовольствие и эйфорию, словно от дорожки наичистейшего кокаина, но и деньги. Большие деньги. Которых он в один миг оказался лишён, как и по сути всего в своей жизни. Того, ради чего жил. Чем жил и дышал. Но порой бывают такие люди, которых игнорировать не получается даже на каком-то внутреннем уровне — рука сама тянется въебать так, чтобы зубы вышли с обратной стороны. Но Чимин не конфликтный, совсем нет. Чонгук такого желания в Чимине не вызывает даже близко. Наоборот, Чимину нравится, что тот на него так смотрит. Буквально с благоговением. Но совсем не оттого, что Чонгук его фанат и видит в нём давно погасшую мировую звезду автоспорта, а скорее оттого, что Чонгук Чимину симпатичен. Компания на этот вечер и правда оказалась приятной. Они садятся за столик на втором этаже, отведённом под ВИП-зону. Чимин падает на мягкий, бархатный диван, оставив на столике перед собой свой алкоголь. На автомате поправляет волосы, зачёсывая светлые пряди с лица назад. Делает это скорее неосознанно, чем намеренно: причёска у него совсем не испортилась, а привычка после автошлема осталась. Хосок прыскает в кулак, чтобы не заржать в голос от того, какое у Чонгука выражение лица — реально обдолбыш, сидит, забыв рот закрыть, и на Чимина смотрит, как на божество, но не светлое и непорочное, а тёмное и совращающее с пути истинного. С таким грех не согрешить. Чонгуку уж точно давно пора. Сколько можно лобызаться со своими псами? Так и зоофилом можно прослыть, а то и стать им от безысходности. Хотя Хосок вот с Бусинкой бы связываться точно не стал — слишком яркие ещё воспоминания четырёхлетней давности. Как самый вменяемый, потому что Чонгук уже всё, совсем отлетел, Хосок сразу находит общую тему, которую легко можно поддержать и которая интересна всем. Даже если Чимин уже не гоняет, о чём сталкеру Чонгуку точно стало бы известно раньше, чем журналистам, машины он наверняка до сих пор любит. Как их можно не любить? — Я тут недавно на выставке был. Я вообще раньше автодилерством занимался, пока в такси не загремел, так вот… Хосок привычно болтает, перескакивая с мысли на мысль, но он такой харизматичный, что всё равно его слушаешь с интересом. Чонгук даже переключается ненадолго с Чимина, но почти сразу снова на нём зависает, потому что Чимин закидывает ногу на ногу, откидываясь назад со стаканом и принимая более расслабленную и удобную позу, и взгляд Чонгука сам собой против его воли проходится по его ногам, остановившись на бёдрах — чёткие очертания мышц видны даже сквозь джинсовую ткань. Чонгуку кажется, он сглатывает так шумно, что привлекает тем самым внимание не только Хосока, бросившего на него быстрый взгляд, но и Чимина, а потому поспешно отворачивается. Аж в шее щёлкает. Кажется, те позвонки, которые он вывихнул, когда упал, наконец встали на место. Мозги бы ещё последовали их примеру. — … офигенная тачка! — Включается Чонгук снова, когда Хосок достаёт свой телефон и показывает отснятое видео, продолжая трещать без умолку: — Гибридный движок на сто шестьдесят лошадей, с самозарядкой, прикинь? — последнее он адресует Чонгуку, который невольно подаётся ближе, потому что телефон повёрнут экраном больше к Чимину, а Чонгуком движет его профессиональный интерес. Чонгук невольно улавливает запах Чимина, наверное, его парфюма, и застывает в этой склонённой позе, не рискуя пошевелиться. Иначе Чимин может заметить, что он слишком близко, ещё и принюхивается, и отстранится первым. А то и отпрянет в негодовании, после чего вовсе уйдёт, решив, что Чонгук или гей, или не в себе. — Будет запущен в производство в следующем году. — Я бы его перебрал, — тут же произносит Чонгук, сосредоточенно изучая фото с характеристиками на экране. — Какая там ёмкость батарей? — Я тебе скину все характеристики. Если они, конечно, соответствуют действительности. Мне кажется, те хитрые ребята чего-то нам не договаривают, — хмыкает Хосок и, опережая вопрос Чимина, словно он прочёл его мысли, говорит: — Чонгук-и автомеханик. Не побоюсь этого слова, гениальный. — Лучше побойся, — морщится Чонгук, снова откидываясь на спинку дивана. — Чего застеснялся сразу? — подкалывает его Хосок и обращается уже к Чимину: — Серьёзно, можешь к нему любую тачку пригнать, хоть бесколёсную — получишь конфетку. Я считаю, за умелые, профессиональные и надёжные руки, в которых не только машинам, но и нам всем хотелось бы оказаться, надо выпить, — он поднимает свой бокал и поигрывает бровями, явно намекая на то, что руки у Чонгука хорошо перебирают не только внутренности автомобилей. — Знаешь, Гукки, почему именно правая? Потому что она уже перетрудилась у тебя и просит покоя. Это тебе свыше намекают, что пора прекращать онанировать. — Хё-ё-ён, заткнись, — просит Чонгук, едва не стонет. Ну сколько можно? Ладно его при общих знакомых и друзьях троллят постоянно, потому что в сравнении с Чонхёном он проигрывает по всем фронтам, но при Пак Чимине?! Тот и так уже о Чонгуке не лучшего мнения. Теперь ещё будет думать, что у Чонгука отклонения. Нет у него отклонений никаких. Просто ему люди не нравятся, чтобы их ещё и хотеть. Ну кроме Чимина, конечно. Но Чимина хотеть страшно — Чонгуку на него даже жарко дышать боязно. Одно дело, не проявив инициативы, — позволить очередной девушке или парню переключиться на брата, а другое — получить отказ или сразу в зубы от самого Пак Чимина. Это даже не удар ниже пояса или по мужскому самолюбию, а сразу смерть. Хосок не успевает ничего ответить: телефон в его руках оживает входящим звонком. Чонгук мельком видит «секретарь», прежде чем Хосок, быстро извинившись, встаёт из-за столика и уходит в сторону служебных помещений, потому что там тише и можно хотя бы услышать собеседника. Чонгук и Чимин остаются за столиком одни. Чонгук зажимает ладони между коленей, напряжённо сведя ноги, не зная, куда деть руки и себя. Избегает на Чимина смотреть, надеясь, что тот не станет пытаться с ним заговорить. Велика вероятность, что Чонгук начнёт заикаться и не сможет даже двух слов связать. Это он без остановки про Чимина трепаться может, когда тот абстрактный человек где-то далеко, кого он видел только со зрительских трибун на каждом заезде. И совсем другое — вот так близко, лицом к лицу, в неформальной обстановке. У Чонгука сердце бьётся так быстро, словно вот-вот из груди выскочит. Он так не нервничал ни разу в своей жизни, даже когда первый раз выступал на соревнованиях — страшно вспоминать, что с ним тогда творилось, когда платформа подняла его на стартовую точку, а он от волнения и страха забыл, как, блин, переключать сцепление. И это на байке, на котором откатал несколько лет. Когда Чимин так близко, Чонгук и имя своё забыть готов. Если честно, вот его он хочет забыть в первую очередь и стать кем-то другим. Кем-то, никак не связанным со своей семьёй. — Значит, гениальный, да? — задумчиво тянет Чимин, повторяя будто сам себе, заострив своё внимание именно на этих словах Хосока, а не на том, что Чонгук предпочитает снимать напряжение в компании своей правой руки, а не какой-нибудь симпатичной и легкодоступной барышни. — И что, правда могу тебе любую тачку подогнать на ремонт? — спрашивает серьёзно. На самом деле машине Чимина не повредил бы качественный техосмотр и умелые руки. Он устал менять автомехаников — чувствует себя какой-то проституткой. Но не его вина, что ещё не попался действительно толковый, который не только увидит сходу проблемы, но и исправит их, не повредив взамен что-то другое. И эта вечная отмазка «это не я виноват, а тот, у кого ты был до меня». Ебучие стрелочники. Нет чтобы всё исправить и заработать бабок. Но нет, проще же сказать «не я ломал — не мне и чинить». Дебилы. А потому такое внезапное открытие для Чимина — словно послание свыше. И он не станет его игнорировать. Даже если окажется вдруг, что этот Хосок преувеличивает, нахваливая своего брата чисто по доброте душевной и из-за кровной связи. Чимин не любит разговаривать, не видя лица собеседника. А потому отлипает от спинки, убирая ногу с ноги и ставя ту на пол. Опирается локтями о колени, а после снова тянется к столику за своим стаканом, в котором уже полностью растаяли кубики льда, разбавив алкоголь до отвратительного вкуса. Надо повторить порцию виски. Но остатки этого Чимин всё равно допивает, чуть сморщившись от вкуса после. — Не знаю, судьба ли это, но мне правда нужен хороший автомеханик, а то всякие ебланы мне едва не испоганили движок и выхлоп, — говорит Чимин, поглядывая на Чонгука. Тот продолжает жаться, словно ему некомфортно. Так не пойдёт. Если в этом вина Чимина, он постарается это исправить. Ведь его пригласил Хосок, брат Чонгука, а тот лишь согласился, не сказав по этому поводу абсолютно ничего. Но это не значит, что это не доставляет Чонгуку дискомфорт. Чимин был не против компании на вечер. А Чонгук вот, судя по всему, да. Чимин замечает проходящую мимо официантку, которая как раз бросает взгляд в сторону их столика, и жестом просит её повторить ему его напиток, а Чонгуку принести новый стакан воды. — Тебя смущает моя компания? — внезапно спрашивает Чимин, задавая вопрос прямо в лоб. Он ненавидит ходить вокруг да около. Есть проблема? Надо решать на месте, не отходя от кассы, как говорится. — Твой брат сказал, ты мой фанат. Я польщён, но если тебе некомфортно, нет надобности себя насиловать. Я не из обидчивых, — с улыбкой говорит Чимин. — Будь я таким, я бы не выжил после того, что произошло год назад. Чимин не собирается перед Чонгуком оправдываться, что-то ему доказывая, потому что тот удивительным образом остался его фанатом по сей день. Но если Чонгуку вдруг станет интересно, он что-либо спросит касательно той ситуации, Чимин спокойно расскажет свою версию произошедшего. Так скажем, инсайдерскую информацию из первых уст. А верить его словам или нет, решать уже Чонгуку. Чонгук снова на Чимина отваживается посмотреть. Он не любит врать — слишком принципиальный во многих вопросах. Но вот открыто признаваться в своих чувствах человеку, которым одержим столько лет, а он твоё имя узнал только минут двадцать назад, — такое себе… Многие, конечно, считают, что у Чонгука есть психическое заболевание, но на самом деле он куда более осознанный и саморефликсирующий, чем превалирующее большинство «нормальных». — Я… — У Чонгука предательски сипит голос, и он прокашливается, снова стеснительно закусывая губу, но всё-таки продолжает: — Я правда твой поклонник. И я не ожидал, что встречу тебя вот так… Простите, — спохватывается, поняв, что так невежливо перешёл на «ты», хотя Чимин не давал ему согласия. У них разница в три года, но всё равно. Чонгук обычно подобной фамильярности с посторонними себе не позволяет, и даже когда старшие дают ему разрешение опустить все гонорифики, воспитание Чонгука ему это позволяет со скрипом. Но Чимин как-будто… свой? По сути чужой, но он был с Чонгуком все эти годы и стал ему даже ближе, чем его собственная семья, за исключением Хосока. Чонгук не знает, насколько открытым был Чимин на всех интервью, которые давал, и какая часть текста принадлежала ему, отражая его мысли, а какая была написана по сценарию, но всё равно — Чонгуку Чимин всегда был близок и понятен. Сейчас же он в такой животной панике, что никак не может сосредоточиться и проанализировать происходящее. Понять, почувствовать, ошибался он в своих ощущениях или нет. И если Чимин всё-таки такой, каким Чонгук его видел, то он точно попал. — Не надо извиняться. Мне комфортнее на «ты». А то я чувствую себя старым. Тридцать — не приговор ведь, — с улыбкой говорит Чимин. Он бы коснулся напряжённого плеча Чонгука, чтобы тот немного расслабился, но боится, что это сделает только хуже, а Чонгук словит и вовсе кататонический ступор. Всё-таки это непредвиденный физический контакт, который может оказаться нежелательным, каким бы большим фанатом Чимина Чонгук ни был. А Чимин не привык нарушать чьи-либо личные границы без разрешения. — Я тоже не ожидал встретить своего поклонника. По правде, я никогда не восхищался и не любил собственную славу, которая всегда шла впереди меня. Как и сейчас… — заканчивает негромко. — Поэтому встречать таких, как ты, для меня всегда лестно, где-то волнительно и даже неловко. Когда у меня просили автографы, я всегда мешкал с пару секунд, теряясь, — совсем уж откровенничает Чимин. Виски медленно делает свою работу, расслабляет тело и развязывает язык. Благо мозг ещё пока не разжижает. До таких слюней Чимин бухать не планировал. Чонгук хочет неловко пошутить про то, что как раз хотел попросить у Чимина автограф, но у него с собой нет ни листка, ни ручки, но если он попросит у сотрудников клуба одолжить одну, Чимин ему распишется на бандаже? Надо же что-то сохранить об этом сумасшедшем дне и этой невероятной встрече. А Чонгук ещё упрямился, когда Хосок тянул его в этот клуб. Он ведь это всё не подстроил? Да вряд ли. Но Чонгук спросит, как только они с братом останутся наедине. К слову о нём. Хосок возвращается к их столику. Быстро допивает свой коктейль, даже не присев, и сообщает: — Мне надо лететь в офис. Почилите тут без меня как следует, чтобы мне не так обидно было, — хлопает Чонгука по плечу, словно говоря «держись, парень, всё будет хорошо, Чимин тебя не сожрёт, ну я надеюсь, или ты надеешься на обратное?». — На созвоне. Поцелуй от меня детей. И стоит Хосоку уйти, как Чонгук тут же произносит: — У меня нет детей. — Словно это имеет значение, и Чимин ранее ему сообщил, что ни за что не будет встречаться с тем, кто уже успел обзавестись потомством, поэтому это принципиальный момент. — Хён так зовёт моих собак. — О! — удивлённо восклицает Чимин. — У тебя есть собаки? Сколько? — воодушевлённо интересуется, забыв на мгновение о былой теме. — Обожаю животных. Всегда мечтал завести кого-то, но с моим былым графиком было сложно. А таскать за собой напряжно. А сейчас я тоже немного не в том положении, чтобы дарить какому-то животному дом… — Чимин не договаривает, потому что это уже лишняя информация. И нет абсолютно никакого желания вдаваться в подробности о том, что он едва не загнулся от отсутствия гонок, отчего, оклемавшись физически, нашёл иной способ поддерживать свою зависимость, участвуя в нелегальных гонках, где всем плевать на твоё прошлое; всем глубоко насрать, наркоман ты или нет; никто не знает твоего настоящего имени; лично ты — никого не ебёшь, как человек. Идеально. То, что нужно адреналиновому торчку. — Три, — Чонгук не самый словоохотливый собеседник, но несмотря на отсутствие Хосока, не чувствует привычного дискомфорта, находясь в обществе Чимина. Сбежать уже не пытается и, кажется, не хочет. Даже смотрит на него, а не держит глаза в пол, как совсем конченый аутист, каким прикидывается иногда, чтобы отъебались. Жаль, с отцом не прокатывает. — Девочка и два мальчика. Главная в нашем доме женщина, — всё-таки решает пошутить на эту тему, хотя обычно шуточки звучат куда более плоские про трёх кобелей, включая Чонгука, которых одна рыжая сука держит за яйца. Чонгук отрицает, что он «подлапочник», но факт остаётся фактом: Фейт единственная из трёх собак, кого Чонгук пускает к себе в постель. Так что да. Он тот самый пропащий мужик, который питает особую слабость к стройным, темпераментным рыжим стервам. — Боже, — не сдерживается в эмоциях Чимин. — Охренеть, три собаки. Восхищаюсь такими, как ты, ведь животные — всё равно, что дети. Тебя можно смело назвать многодетным папашей, — подшучивает по-доброму. — Покажешь? — спрашивает, но если Чонгук откажет, Чимин примет это спокойно. Он чужой человек, абсолютно никто, даже если знаменит на весь мир. Быть может, он только уточнит породу, чтобы хоть немного иметь представление. Он всё ещё под впечатлением от факта, что собак у Чонгука аж три. — Да, сейчас, — несколько скованно соглашается Чонгук, неловко лезет левой рукой в карман бомбера. Вот с телефоном управляться другой рукой сложнее, но Чонгук справляется и с тем, чтобы снять блокировку с экрана, и чтобы зайти в галерею и пролистать до нужных снимков. Но потом передумывает и вместо этого выбирает видео. Ему приходится пересесть к Чимину на диван, чтобы передать ему телефон — он спокойно отдаёт ему его в руки, потому что сменил фотографию с Чимином с награждения на его последней гонке на нейтральный фон со спорткаром последнего поколения — дорогая, но бестолковая игрушка, которую отец купил, а Чонгук с их программистом ебался с ней больше месяца, пытаясь добраться до её заклинивших мозгов и перепрошить их. Они буквально это чудо техники прокляли. Но на фото выглядит, конечно, очень футуристично и круто. Чимин смотрелся лучше, но Чонгук уже спалился пару раз на работе, добавив своим коллегам поводов себя троллить, так что оставил фото с Чимином только на домашнем ноуте — перед собаками не стыдно. На видеоролике Чимин видит трёх собак породы малинуа, но разных окрасов, которые сидят, делая «зайку», так устойчиво, словно сурикаты. И только когда камера отъезжает назад по мере того, как Чонгук отходит, Чимин понимает, что все три собаки сидят не на земле, а на тонкой перекладине уличного турника, балансируя буквально на подушечках задних лап. — Та, что посередине, Фейт, — говорит Чонгук, чуть наклонившись, но собаки, которые безукоризненно выполняют какой-то безумный трюк на экране, волнуют его мало, потому что Чонгук снова вдыхает запах Чимина и невольно тянется носом ближе к его волосам, желая распробовать этот приятный аромат лучше. Он правда для Чонгука очень вкусный. — Слева — Дэс, справа — Плейг. Клички для собак, конечно, своеобразные, «Судьба», «Смерть» и «Чума», но Чонгук, когда их называл, смотрел на мир в чёрно-белых тонах, страдал от максимализма, фатализма и хронической депрессии. Он эти клички использует теперь скорее в воспитательных целях, и собаки точно знают: если их так зовут, то они где-то накосячили. — Но, вообще, дома они просто Бусинка, Хвостик и Лапонька, — тут же добавляет Чонгук, чтобы Чимин не подумал, что он какой-то маньяк или совсем отбитый. Фейт стала Бусинкой сразу, как появилась: Чонгук и выбрал-то её за невероятные чёрные-пречёрные, как бусины из обсидиана, глаза. Плейг в детстве всё время сосал свою лапу, когда засыпал, так что кличка Лапка, трансформировавшаяся в Лапоньку, тоже пристала к нему с детства. А вот Дэс своё гордое второе имя Хвост получил не сразу: сначала вообще на контакт идти отказывался, а потом как привязался хвостом, что Чонгук без него даже в туалет сходить не мог: пёс скрёбся в закрытую дверь и выл. Отучать Дэса себя преследовать по пятам Чонгуку пришлось долго, и тот уже давно так не делает, но прозвище всё равно осталось. — Ва-а-а… — расплывается окончательно Чимин. — Ну что за очаровашки, — умиляется, будто вообще не обратив внимание на их реальные клички. Вот эти милые и ласковые им куда больше подходят, потому ни на одной морде Чимин не видит той грозности и серьёзности. Или это только для него так? — А какие послушные и ловкие. Офигеть! Мне кажется, я более неуклюжий, чем твои собаки. А глаза какие умные, — не унимается Чимин, влюблённо глазея в экран. И замолкнув на пару секунд, выдаёт следующее, не задумываясь о том, как это может прозвучать: — Всегда было так забавно слышать, когда кто-то говорил, что домашние питомцы похожи на своих хозяев. Но теперь я вижу это и сам. Твои собаки такие же милые, как и ты, — Чимин то ли вконец захмелел, то ли чёрт его знает, что с ним не так, но он переводит взгляд уже на Чонгука, словно ища снова подтверждение своему выводу. Улыбается так мягко. Кто-то со стороны мог бы подумать, что Чимин… флиртует? Может и так. Он это не контролирует. Говорит, что думает. Если Чонгук поймёт его неправильно или, не дай Бог, оскорбится этим, Чимин, естественно, попросит прощения и впредь будет держать свои мысли при себе. Но Чонгук ему внезапно интересен. Пока что непонятно, на каком именно уровне. Чонгук ожидаемо смущается, так что даже на его лице появляется румянец, который видно в полумраке. Становится внезапно так жарко, чего Чонгук не замечал раньше, что он снимает с себя куртку, и, словно услышав его мысли, тут же приходит официантка. Чонгук так жадно припадает к стакану с водой, словно уже несколько дней не пил, едва не давится, радуясь этому короткому перерыву. Надо как-то собраться с мыслями и разговор продолжить, но Чонгук вообще никакого опыта в выстраивании диалога с незнакомыми людьми не имеет. Он даже на работе с клиентами не общается — это за него менеджеры делают, а он только с машиной разговаривает, пока никто не слышит. — По поводу машины… — Чонгук вдруг резко возвращается к старой теме и берёт со столика телефон, куда его отложил Чимин, потому что у Чонгука единственная рука была занята. — Привози, я посмотрю. Можешь написать мне, я скину тебе расписание, когда буду на работе. Забьёшь номер? — он кивает на свой телефон. Чимину будет быстрее внести контакт, чем Чонгуку этим реально онанизмом заниматься левой рукой. Он гонит от себя мысли, что использует это как предлог, чтобы снова с Чимином увидеться, потому что тот сам вроде как первым проявил инициативу. Не только касаемо техосмотра и ремонта своей машины. И словно очень долго решался, собирая всю свою храбрость в кулак, Чонгук тихо, едва не бормоча себе под нос произносит: — Ты намного красивее в жизни. Не знает вообще, стоит ли такое говорить, тем более что он совершенно не привык и не умеет выражать свои чувства и мысли, разве только по отношению к животным и транспортным средствам, и то не всем. Чонгук только знает, что за такое от любого уважающего себя натурала можно сразу получить в зубы. Но сдержаться не смог, даже если Чимина его признание оскорбит. Чонгук правда считает его красивым. Особенно, когда Чимин улыбался ослепительно, завоевав очередную свою победу, только выйдя из болида и сняв шлем. Каждый раз, как Чонгук видел это вживую и снимал на свою профессиональную камеру, у него сердце в груди заходилось, как бешеное. Он никогда не думал, что станет причиной улыбки Чимина. Другой, совершенно, но от неё сердце и вовсе хочет остановиться. Чонгуку так, как Чимин, никто никогда не улыбался. Он чувствует себя таким глупым и влюблённым и понятия не имеет, что с этим делать. Чимин видит это смущение на чужом лице, которое кажется ещё более очаровательным, будучи щедро окрашенным румянцем. Очень хочется прикоснуться по-прежнему к волосам. Вплести пальцы и утолить этот грёбаный интерес: такие ли они мягкие на ощупь, какими кажутся со стороны. А может, и накрутить один локон на палец. Слишком велик соблазн, а потому Чимин берёт в руки чужой телефон, чтобы избавить себя от непредвиденных последствий, если алкоголь сыграет вдруг против него и Чимин таки Чонгука коснётся. Он вбивает свой номер, запнувшись на моменте, как себя подписать. И ничего умнее не приходит, кроме как «Пак Чимин, фанат Бусинки, Хвостика и Лапоньки». Самое идиотское, что он мог придумать, но Чонгук может в любой момент переименовать его так, как душе заблагорассудится. Он протягивает Чонгуку телефон обратно. Смотрит снова прямо в глаза, а после наконец отвечает на услышанный, хоть и такой робкий, комплимент: — Ты со мной флиртуешь? — Чимин уже знает, какой эффект произведёт этот вопрос, и именно этого он и добивается. Ему до жути нравится, как Чонгук смущается. Возможно, Чимин будет чувствовать себя настоящим говном завтра, на утро, но сейчас он не может себе отказать в том, чтобы увидеть, как вспыхивают краской даже чужие уши — он в этом уверен, — скрытые под длинными волосами. Он смотрит неотрывно, облизывая при этом свои губы. Словно хищник, пустивший слюну на свою добычу, которую загнал в угол. И взгляд у Чимина не менее пожирающий. Этот вечер определённо становится всё приятнее. И, возможно, Чимин был бы не против провести его остаток с Чонгуком, если вдруг этот комплимент от него не был простой вежливостью или элементарным восхищением своим кумиром. Если Чонгуку нравятся мужчины, как, например, Чимину, о чём не раз трепались в СМИ, но Чимин никогда не давал никаких опровержений или подтверждений, предпочитая оставлять свою личную жизнь личной, а всех так яро интересующихся мучиться в догадках и строить теории. Но даже если Чимин просчитался, а Чонгук ему сейчас заедет с левой руки по морде от возмущения, это будет вполне заслуженно. Он искренне извинится, и, вероятно, больше они с Чонгуком не увидятся: тот вряд ли после такого станет чинить Чимину машину. Другой на его месте, наоборот, угробил бы в отместку окончательно. А Чонгук же задыхается, даже не зная, что сказать в своё оправдание. Мысли панически мечутся в голове, потому что он не флиртовал — Господи, да он даже слова такого не знает, разве только от брата мог нахвататься, когда тот рассказывал о своих очередных похождениях. Но будто Чонгук его слушал. А стоило бы прислушаться. Узнал бы тогда, что в таких ситуациях делать и как адекватно реагировать. Поэтому вместо ответа Чонгук просто глядит на Чимина глазами перепуганной лани. Но будь он добычей, он бы точно попытался сбежать, чтобы спасти свою жизнь, даже если бы сделал по итогу хуже, пробудив в хищнике его охотничий азарт. Но вместо этого Чонгук неосознанно реагирует на движение и, когда Чимин облизывается в очередной раз, опускает взгляд к его губам. И больше не отводит, забывая, что нужно моргать. И желательно всё ещё дышать. Чонгук и раньше всегда для себя отмечал, что у Чимина не только очень красивая, приятная улыбка, но и губы потрясающие: такие соблазнительно полные, мягкой формы, в которые хочется впиться своими. Чонгук иногда отваживался смело помечтать о том, как когда-нибудь это сделает, но сейчас, когда Чимин перед ним, сидит вот так близко, ещё и безбожно с ним заигрывает, Чонгук понимает, что никогда не решится. Это, мать его, даже страшнее, чем прыгать с обрыва в пропасть, когда реально не знаешь, выживешь ты после падения или нет, потому что ни черта не видно, что там внизу: вода или острые скалы. Но в той ситуации Чонгук колебался буквально секунды, прежде чем сделал шаг в никуда, а теперь даже пошевелиться не может. — Здесь душно, — внезапно произносит он, словно очнувшись. Отворачивается от Чимина, не решаясь больше смотреть ему в глаза, чувствуя ещё больший стыд за то, что так долго пялился на его рот, и даже не знает, что хуже: то, что он вообще допустил этот промах, или что не сделал того, что собирался. — Давай выйдем, — просит почти умоляюще. Ему правда надо на свежий воздух. Чтобы протрезветь там, как минимум, и иметь возможность выдерживать между ним и Чимином безопасную дистанцию. От его запаха Чонгук уже чувствует лёгкое головокружение. Хотя это, вероятно, последствия черепно-мозговой травмы, полученной только сегодня утром. Чимин самый натуральный говнюк. Но, чёрт возьми, довольный говнюк. Он нагло упивается чужим смущением, да ещё каким: Чонгук буквально на его глазах пылает. И как же, сука, хочется коснуться чужой щеки, чтобы ощутить её жар. Да и вообще Чонгук выглядит так, что его хочется не только невинно потрогать, но и грязно зажать и всего облапать где-нибудь в тёмном углу. Быть может, в Чимине говорит его недотрах, ведь секса у него не было давно. Год, если быть точнее. После всего случившегося ему было не до этого как физически, так и морально. Лечение его травм заняло не один месяц: переломанные рёбра и в трёх местах бедренная кость не срастаются по щелчку пальцев. Чимин убил на реабилитацию полгода, прежде чем стал ходить так, словно ничего и не было. И только шрам во всё бедро от коленного сустава почти до тазобедренного говорит о том, что Чимин был на грани остаться инвалидом. На теле есть ещё парочка отметин, напоминающих ему о том дне, но те не сравнятся с перспективой остаться на всю жизнь хромым или, того хуже, без ноги. Чимину ещё повезло, а его врачи, считай, волшебники. — Хорошо, — соглашается он, не намереваясь продолжать свои подлые шалости. Он засранец, но не настолько. Чимин не просит счёт у официантки, приблизительно помня стоимость своего напитка, потому что в таком случае им придётся ещё ждать, а Чонгуку уже вон как не терпится на воздух. Того и гляди сознание потеряет. Потому Чимин быстро достаёт из заднего кармана джинсов свой бумажник, выуживая оттуда целую купюру, оставляя её свёрнутой под своим недопитым стаканом с виски. Если за первую порцию рассчитался Хосок, угостив, то за вторую Чимин рассчитывается сам с учётом щедрых чаевых. Чимин поднимается с диванчика, а вслед за ним буквально подскакивает Чонгук, забыв напрочь о своём бомбере и ринувшись сразу к лестнице. Чимин подхватывает чужую куртку и следует за Чонгуком. Он ведь не собирается сбежать? Если так, то Чимину уже совсем не весело. Он не того эффекта добивался. Но Чонгук не сбегает, лишь торопится как можно быстрее пробраться сквозь толпу к выходу на задний двор, где нет уже огромного количества людей, стоящих в очереди, жаждущих наконец попасть в клуб. — Куртку забыл, — говорит Чимин и протягивает вещь Чонгуку. Даже при таком уличном освещении видно, как у того горят щёки. — Спасибо, — бормочет Чонгук, неловко обнимаясь с курткой, чувствуя себя ещё более пристыженным, потому что понимает, что ведёт себя глупо, но почему-то по-другому не получается. Он-то думал, будет весь такой крутой и на Харлее как минимум; будет нарезать круги вокруг Чимина, распушив павлиний хвост, а в итоге ведёт себя, как бестолковый щенок, который всё роняет, сам то и дело запинается и падает, ещё и умудрился воду на хозяйские ботинки пролить. Зачёт, сто баллов к неотразимости и сексуальности сразу. По отрицательной шкале. — Куришь? — внезапно спрашивает Чимин, доставая уже из кармана своей кожаной куртки пачку сигарет. Открывает, вытягивает одну и зажимает губами фильтр. Осталось найти зажигалку. Чимин курит не часто, но сигареты носит с собой почти всегда: мало ли какая ситуация подвернётся. А под алкоголь всегда хочется смачно затянуться, словно мало удара по печени, так надо ещё и лёгким дать просраться. И после Чимин протягивает открытую пачку Чонгуку, который пока ещё ничего не ответил, ища параллельно второй рукой по всем карманам зажигалку. Если посеял — дермово, но не критично. Кто-нибудь да выйдет покурить, и можно будет попросить огоньку. — Спасибо… — Чонгук берёт одну сигарету, зажимает губами, надевает быстро бомбер и лезет правой рукой в его карман. Пальцы слушаются плохо, но он захватывает зажигалку крепко, как может, и протягивает её Чимину на раскрытой ладони, потому что боится иначе уронить, как тот злосчастный стакан. Чимин эту зажигалку узнаёт сразу: они продавались как сувениры на память на самом первом его заезде, который тот тогда не выиграл, придя вторым, но произвёл такое впечатление, что на него сразу посыпались предложения присоединиться к другим командам. И все так торопились его урвать и перекупить, что суммы в договорах росли, как на дрожжах. Раз у Чонгука эта зажигалка, значит, он тогда там тоже был. Или, может, перекупил у кого-то после. Из-за того, что Чимин как будто на пару секунд подвисает, Чонгук спохватывается, забыв, что он, вообще-то, джентльмен, и перехватывает зажигалку сам левой рукой. Щёлкает колёсиком, высекая искру, и когда появляется пламя, подносит огонёк к сигарете Чимина, собираясь прикурить ему первым. И смотрит Чимину в глаза неотрывно, когда тот подаётся ближе к его руке, чтобы попасть кончиком сигареты в язычок пламени. И не задумываясь, Чимин одной ладонью придерживает руку Чонгука, неизбежно прикасаясь пальцами к кисти, а второй укрывает пламя от потоков несильного ветра, чтобы огонёк не трепыхался и позволил нормально прикурить. Чимин смотрит на Чонгука. Глаза в глаза. И в свете пламени зажигалки они у Чонгука так блестят, что почти завораживает. Хочется в них смотреть и смотреть. Там пляшет отражающийся крошечный язычок пламени. Чимин затягивается, отстраняясь обратно, но не спешит убирать свою руку с чужой, всё ещё придерживая её. Отнимает от губ сигарету и выпускает густой дым вверх, запрокинув голову чуть назад. Снова облизывает губы, вернув голову в прежнее положение, и только сейчас отпускает чужую руку, будто опомнившись. Чёрт. Этот парень доведёт Чимина до греха. Ей-Богу. Чонгук несколько поспешно или даже скорее нервно прикуривает себе, убирает зажигалку в карман худи и забирает сигарету из губ. Не понимает, что это только что сейчас было, но он в принципе уже давно не понимает, что происходит и как это вообще возможно — встретить вот так случайно Пак Чимина и познакомиться с ним ближе. Их взаимодействие совершенно не стандартное, для Чонгука точно. И неожиданно для Чимина он выдаёт короткое откровение: — Я никогда не верил тому, что про тебя писали и говорили. Чимин немного зависает. Прямо сейчас он не ждал ничего подобного. Вообще не думал, что разговор может зайти на эту тему. Забавно, что даже объяснять ничего не пришлось и рассказывать, как всё было на самом деле. Чонгук не перестаёт его удивлять. Чимин вдруг отводит взгляд. Смотрит куда-то в сторону, снова затягивается, чуть задержав вдох, и выпускает очередную порцию густого дыма, который клубится у лица, а потом рассеивается. — Почему? — вдруг спрашивает, повернувшись обратно к Чонгуку. — Почему не поверил, как большинство? Чимину действительно интересно. Чонгук заторможенно промаргивается: опять завис на том, как сизый дым танцевал на пухлых губах, которые его персональное проклятье. Даже когда снимки обрабатывал, избегал сильно эти губы рассматривать при увеличении, но вблизи, вот так вживую, они не сравнятся с плоскими фотографиями даже самого хорошего разрешения и качества. Чёрт, у Чимина правда очень сексуальные и вызывающие губы. Чонгуку приходит на ум слово «пошлые», особенно когда Чимин их облизывает, оставляя влажный след от слюны, и Чонгук гонит от себя эти мысли и образы, потому что всё ещё не уверен, что имеет право вот так Чимина воспринимать и хотеть его, как мужчину. Для Чонгука Чимин пока ещё остаётся божеством, на которого он молился годами, чем-то недоступным и внеземным, не простым смертным точно — ни один смертный не может то, что делал Чимин, словно он реально всесилен и бессмертен. И вдруг оказалось, что его так легко сломать и уничтожить, выбросив прочь, как мусор, и не вспоминать даже, словно его и не существовало. Для Чонгука это тогда стало шоком, от которого он ещё не скоро оправился. Даже сам пробовал Чимина искать, но тот сначала долгое время был в закрытой клинике, а потом залёг на дно. Чонгук его так и не нашёл. Прошло уже полгода, как он бросил поиски, но фон на компьютере так и не сменил. Он думал о Чимине каждый вечер, садясь за работу или просто посерфить в инете, или порезаться в игры. Задавался вопросами, где он сейчас, смог ли восстановиться от травм и пережить случившееся; чем занимается, может быть, завёл семью и детей? Или собак? Чонгук помнит, как на одном из интервью Чимин сказал, что собаки нравятся ему больше, чем кошки, потому что они преданные. Чонгук по натуре своей тоже собака, наверное, даже волк — моногамный однолюб, который выбирает одного партнёра на всю жизнь. И каким-то непонятным образом этим человеком стал тот, кем Чонгук всегда любовался и восхищался лишь издалека. В тот день, когда он почти решился к Чимину подойти и заговорить с ним, приняв для себя окончательное и бесповоротное решение, что сделает это сразу, как Чимин после заезда пойдёт в свою комнату отдыха, Чимин с трека уехал на реанимации. Чонгуку тогда казалось, что он всё проебал, упустил все шансы, какие у него были. И поэтому сейчас, отбросив все сомнения и патологическое стеснение, не отпуская взгляда Чимина, он спокойно произносит: — Потому что мне никогда не нравились плохие люди. Чимин хмыкает, улыбаясь. Боже, такие люди ещё остались? Правда живые, из плоти и крови? Для Чимина это сродни мифам. Ему казалось, что такие, как Чонгук, уже давно вымерли, как динозавры. Но нет. Вот он, стоит перед Чимином, весь такой милый и по-хорошему наивный, честный, справедливый, что ли. Таких людей не любят, очень не любят. А вот Чимин любит, потому что где-то и сам такой. Был, во всяком случае, раньше. Но жестокая реальность портит людей. А потому Чимину вдвойне удивительно, как такой, как Чонгук, выжил в этом мире. Но тем не менее это не может не радовать. — Мне тоже, — с улыбкой отвечает Чимин. — Но миром правят деньги. А деньгами — плохие люди, — итожит с горечью в голосе Чимин, делая очередную затяжку, не замечая, как мрачнеет и тяжелеет взгляд чёрных глаз напротив. Чуть ёжится, встряхивая плечами и засовывая одну руку в карман джинсов. — Но мне нравятся такие люди, как ты, — снова это делает, но уже без намерения смутить Чонгука и вызвать так понравившуюся ему реакцию. Сейчас Чимин просто говорит откровенно. Платит Чонгуку той же монетой. — И не потому, что ты пока единственный встретившийся мне на пути за последнее время человек, который не поверил во весь тот проплаченный фарс, — Чимин смотрит прямо на Чонгука, испытывая какое-то извращённое удовольствие от их зрительного контакта, который Чонгук отныне стойко выдерживает. — Ты интересный, Чон Чонгук, — Чимин слегка прищуривается от попадающего в глаза дыма, а потому не может увидеть чужую реакцию. Чимину это жутко нравится, но смущать и вызывать неловкость в Чонгуке на постоянной основе он не собирается. Можно незаметно пересечь тонкую грань и всё испортить. Хотя пока ещё и портить-то нечего. Ведь так? Интересный. Чонгук даже не знает, радоваться этому определению или огорчаться. В школе девочки, отказывая ему, говорили «ты умный и милый, но твой брат… м-м-м». В универе Чонгук слышал от других парней «вы жуткие, бля, как клоны, но при этом ваще разные, но брат у тебя реально зачётный — огонь вообще, а не мужик». Чонгук не может понять, как относиться к этому «интересный». Вроде того, что Чимин не против его узнать поближе? Или это такая вежливая форма дать понять, что для «скучного» Чимина в его жизни стоят совсем другие приоритеты, и Чонгук интересный, конечно, но им точно не по пути? — Ты меня не знаешь, — очень хмуро и напряжённо отвечает Чонгук, внезапно закрываясь, и взгляд у него моментально меняется, становясь каким-то отталкивающим. Ещё и из-за того, что от вновь накинутого глубокого капюшона на его лицо, разукрашенное сегодня от падения на камни, падает зловещая тень. — Поверь мне, ты ещё не встречал таких скучных и нудных людей, как я. У меня со средней школы была кликуха «душнила». И я никому не нравился, — он делает затяжку и бычкует сигарету об удачно подвернувшийся фонарный столб, рядом с которым они зависли. Чонгук не хочет возвращаться в клуб однозначно. Но не знает, хочет ли продолжить Чимин свой вечер в шумной компании ушедших в отрыв людей, которым завтра не надо на работу. А Чонгуку вот надо, хоть и суббота. Он понятия не имеет, что будет там делать, потому что, очевидно, правая рука до завтра свои функции не восстановит. Наверное, займётся инвентаризацией, которую ненавидит, и заткнёт уши наушниками, лишь бы не слышать, как в цеху внизу люди заняты достойным делом — ремонтируют машины. Но первым сказать, что ему уже пора, и пойти ловить такси, чтобы поехать домой, Чонгук не торопится. Ему на самом деле не хочется уходить. Вернее, уйти-то хочется, но неожиданно сильно не хочется с Чимином расставаться. И Чонгук эгоистично продолжает наслаждаться его обществом, даже вот так стоя рядом, сунув руки в карманы, ничего не делая и ни о чём не разговаривая. Просто медитировать и любоваться тем, как эстетично Чимин курит. Жадно впитывать в себя его мимику, взгляды и жесты. Чимин такой грешно красивый, что Чонгук, не брось он художку, точно захотел бы его нарисовать. Жаль, нельзя достать телефон и бесцеремонно и нагло начать Чимина снимать. Чонгук этим много лет грешит, но Чимину тогда было не привыкать: за ним всюду следовали камеры и папарацци. Можно сказать, Чимин тогда был «на работе». Чонгук отмороженный, но не настолько, чтобы так беспардонно влезать в чужую личную жизнь. И поэтому не решается ничего больше Чимину сказать, даже если хочется тихо, заглянув в глаза, просто спросить «Чимин-а… Как ты?». Чонгука этот вопрос волнует уже целый год, и они провели с Чимином уже достаточно времени, а он никак не может для себя понять, в порядке Чимин или нет. Он убедительно делает вид, что да, но Чонгук чувствует, что нет. А он привык своему чутью доверять. Чимин ничего не отвечает на последние слова Чонгука. Он сказал лишь то, что видит прямо сейчас, сделав выводы из собственных ощущений. На мнение других ему глубоко насрать и тем более на то, что говорили какие-то идиоты о Чонгуке в школе. Мозгами в том возрасте мало кто блещет. Но убеждать в этом Чонгука с пеной у рта Чимин не собирается. Он не психолог, чтобы прорабатывать с Чонгуком его детские психологические травмы, тянущиеся по сей день. Чимину бы со своим внутренним дерьмом разобраться. И отчасти Чонгук ведь действительно прав: Чимин толком не знает его. А часто бывает так, что первое впечатление обманчиво. Но Чимин чувствует фальшивых людей — жизненный опыт подарил такой навык, — и Чонгук на такого не тянет. Не те глаза. Не тот взгляд. Чимин следом за Чонгуком докуривает, бросает окурок к ногам и тушит его носком ботинка. Суёт обе руки в карманы кожаной куртки, что зря, потому что из двери клуба вываливается несколько человек, очевидно решивших также покурить на заднем дворе. Но градус в крови у них выше, чем у Чимина с Чонгуком, а потому координация в пространстве нарушена, отчего один, самый «ловкий», буквально наваливается спиной на Чимина, потеряв равновесие. И Чимин не успевает вытащить обе руки из этих чёртовых узких карманов куртки, чтобы выставить ладони перед собой и не врезаться плашмя в Чонгука. У Чонгука его условные рефлексы срабатывают раньше, чем он врубается головой в происходящее. Он ловит Чимина в свои объятия, чтобы не только ему не дать упасть, но и самому устоять от неожиданного толчка. — Ох, пардон, — слышится еле внятное со спины. А после противный смех, словно скрежет. Будто не люди, а гиены. Точно как в мультике «Король лев». И Чимин бы что-то ответил, возмутился, если бы это было не бесполезно. С кем там говорить вообще? А вот что его волнует куда больше, так это то, что он таки врезался в Чонгука. У того ведь рука повреждена. И только из-за этого факта всё же хочется развернуться и въебать промеж глаз. Гляди и координация наладится. — Чёрт, — шипит Чимин, поспешно от Чонгука отстраняясь, чтобы самому устойчиво встать на ноги. — Ты как? В порядке? Я руку твою не задел? — взволнованно спрашивает, оглядывая Чонгука с ног до головы, стоя всё ещё очень близко. Трогает того за плечи, зачем-то прощупывая. Чимин, в конце концов, не бетонная плита, но всё равно переживает. Не хочется, чтобы Чонгуку было больно. — Ащ-ащ! — забавно, как ребёнок, дёргается и морщится Чонгук, потому что Чимин умело пересчитывает все его свежие гематомы — хорошо, что Хосок не попросил его раздеться, иначе точно ни в какой клуб бы его не повёл, а отвёз домой и уложил баиньки, на всякий случай приковав к кровати, чтобы Чонгук соблюдал прописанный врачами постельный режим. В конце концов, жратву из холодильника или воду ему могут принести и собаки. Чонгук задушенно смеётся, находя всю эту ситуацию такой же нелепой и комичной, как в принципе и первые минуты их неловкого знакомства у барной стойки. — Ты специально, да? — сквозь смех спрашивает он, потирая левой рукой ушибленное плечо, которое Чимин тщательно пропальпировал, как заправский садист. А с виду весь такой милый, добрый и ласковый. — Я уже наказан, не надо так стараться, — выдыхает, справляясь с истеричным состоянием, но разрядка через смех даже помогает: дышать становится легче, и вряд ли это из-за свежего воздуха, который наконец чудесным образом подействовал. Воздух правда свежий, несмотря на то что это курилка, — после дождя всегда так. Чонгук особенно любит запах леса, когда всё промокает от верхушек деревьев до глубоких слоёв земли под мхом и травой. Надо будет прогуляться перед сном. Только возьмёт с собой фонарик, чтобы нигде не наебнуться снова — с него сегодня уже хватит. — Ох, вот блин, прости! — Чимин не хотел делать ещё хуже, но, судя по всему, именно так и вышло. Он как-то виновато смотрит на Чонгука, снова его оглядывая. Тот вроде смеётся, но Чимину кажется, что это скорее на каком-то рефлексе. Хоть и заражется этим, улыбаясь. И внезапно осознаёт, что у Чонгука очень приятный смех и очаровательная улыбка. — Самому не больно? — Чонгук пропустил тот момент, когда появились эти придурки, потому что был слишком сосредоточен на маленьких пальцах Чимина, просто очаровательных, но судя по тому, как Чимин в него влетел, удар сзади пришёлся ощутимый. Чонгук даже невольно оборачивается, чтобы проверить, как далеко ушли те парни, и, видя их спины, едва сдерживает какое-то животное желание их догнать и прикончить. Но моментально гасит в себе этот порыв. Даже не столько потому, что их четверо отборных долбаёбов против него одного, а он совсем не в форме после сегодняшнего, и рука правая у него ведущая, а потому, что он не такой человек, который всё решает силой и при каждом случае сломя голову бросается в драку. Чонгук признаёт, что это в нём есть — что-то очень дикое, жестокое, яростное и кровожадное. Но проявляться этому он позволяет только в пассивном, не направленном на других виде — боксе, боевых искусствах, том же паркуре и мотокроссе. В повседневной жизни — никогда, исключено. Хотя Чонгук в этом уже не так уверен. Когда дело касается исключительно его, он даст себя ударить и подставит вторую щёку, как велит библейская заповедь. Но если бы на его глазах ударили Чимина… Чонгук бы сорвался без команды, как натасканная на это годами служебная собака. Словно чтобы убедиться, что Чимин правда в порядке, он делает шаг ближе, заглядывая ему за спину, проводит несколько раз ладонью по куртке, убеждаясь, что Чимина ничем не облили и случайно сигаретой не прижгли. А потом замирает, когда переводит взгляд на лицо Чимина, смотрящего на него снизу вверх — и левая рука Чонгука так и остаётся лежать где-то между его лопаток. Чонгук не хочет её убирать. Даже если это уже вопиющее вмешательство в чужое интимное пространство, куда его не приглашали. Чонгук почему-то вспоминает снова среднюю школу. Когда, конечно же, на спор с братом подбежал к какой-то девчонке и, застав её врасплох, чмокнул в щёку, после чего удрал без оглядки, слыша, как ему в спину летит смех Чонхёна. Тот не стал над ним издеваться и даже с гордостью заметил, что его младший братик не такое ссыкло, каким хочет казаться. Увидь Чонхён сейчас, как Чонгук, двадцатисемилетний мужик, не может собрать яйца в кулак и проявить инициативу, а может, даже и настойчивость, чтобы получить то, что ему давно нравится и уже нестерпимо хочется, он бы точно разочаровался. Почему Чонгука до сих пор волнует, что брат о нём подумает? Словно он единственный человек, ради кого Чонгуку хочется стать лучше, круче, вызвать восхищение, получить признание, стать причиной для гордости. Но одно Чонгук знает наверняка: на его месте Чонхён бы колебаться не стал. И даже если бы по итогу получил в зубы или по яйцам, всё равно украл бы желанный поцелуй — и, как и всегда, вышел победителем. — Прости, — Чонгук заранее извиняется за то, что собирается сделать, и, резко подавшись навстречу и к Чимину наклонившись, целует его в губы. Даже если это будут секунды, прежде чем его оттолкнут и заслуженно плюнут в лицо, это будут лучшие секунды в его жизни, которые он ещё долго будет с трепетом прокручивать в своей голове. Но у Чимина даже мимолётной мысли не появляется Чонгука оттолкнуть. Наоборот. Он только заводит одну руку тому на шею сзади, сжимая небольно пальцами, чтобы Чонгук не отстранился, если вдруг спохватится и осознает то, что натворил. Потому что прерывать этот поцелуй Чимин не хочет. Ему самому хотелось Чонгука поцеловать ещё тогда, в клубе, когда Чонгук весь пылал от смущения. А теперь тот целует его сам, и у Чимина отпадают все ранее возникшие вопросы. И Чимин в этом куда увереннее Чонгука, а потому откровенно жмётся к нему ближе, отвечая на поцелуй с удовольствием и даже слабым, едва слышным стоном-выдохом. Губы Чонгука кажутся какими-то сладкими, а гладкость и твёрдость металла его пирсинга — очень приятной, необычной. Чимин ранее не целовался ни с кем, у кого был бы пирсинг на лице и губах. Он знает только, как ощущается пирсинг в соске, когда его облизываешь или прикусываешь. Чимин теперь не понимает, куда может прикоснуться, чтобы не сделать Чонгуку больно, учитывая, что у того едва не весь торс побитый. Но притянуть к себе Чонгука очень хочется, буквально вжать его в себя. Если Чонгук рассчитывал на нежный и целомудренный первый поцелуй, то это не по адресу. Нечего быть таким одновременно застенчивым и горячим. Чонгук соблазнительно красивый, если даже сам этого не осознаёт. Но если для Чонгука это будет слишком, напор Чимина покажется перебором, Чимин остановится. С трудом, но сделает это. Он ведь правда не животное, чтобы кидаться вот так и сжирать бедного Чонгука живьём. От недотраха ещё никто не умирал, а правая рука — верная спутница, которая всегда безотказная. И Чонгук правда первые секунды теряется, потому что толком ни с кем до этого не целовался — чтобы вот так. Но Чимина нисколько не смущают его неумелые попытки подстроиться, и Чонгука это успокаивает — то, что Чимин продолжает его целовать со всё большим пылом и энтузиазмом, забирая себе инициативу, которую Чонгук с лёгкостью отдаёт. Полностью расслабляется и, как ни странно, раскрепощается. И это Чонгук первым проскальзывает языком между пухлых губ, весь трепеща, когда сразу же встречает ответное движение чужого языка. И это Чонгук теснит Чимина назад, к стене здания, чтобы спрятать его за собой, потому что самозабвенно сосаться посреди улицы, пускай и тупика позади ночного клуба, — не самое безопасное занятие, когда вы двое — парни. Гопники и гомофобы есть на каждом углу. Но благое намерение обезопасить Чимина приводит к тому, что Чонгук своего порыва вжать его в стену по-настоящему уже сдержать не может — едва он чувствует плотный контакт с его телом, даже сквозь кучу слоёв одежды, ему тут же хочется оказаться ещё ближе. И когда Чимин, придавленный его весом, так сладко стонет в поцелуй, из Чонгука едва не звериное рычание вырывается, и он уже не может остановиться: прикусывает Чимина за пухлую нижнюю губу, чего так хотелось, когда тот ещё дразнился в клубе, а потом, словно извиняясь, тут же её целует, зализывает, вбирает в рот и сосёт, сам неосознанно постанывая от того, как это вкусно и приятно. Чимина буквально хочется сожрать, но Чонгук ещё еле-еле держит себя в руках. Правым предплечьем опирается о стену, удачно закрывая обзор всем любопытствующим и праздно курящим, а левой так крепко стискивает Чимина поперёк поясницы, что вынуждает его невольно прогнуться себе на встречу. И если бы не плотная и толстая ткань худи, Чонгук уверен, он смог бы лучше прочувствовать чужой пах, в который настойчиво вжимается бедром. Не чтобы вызвать ответную реакцию или сделать ещё приятнее, а потому что никак не может удовлетворить своё желание стать к Чимину ещё ближе. И оно у них обоюдное. Потому что Чимин сам бесстыже притирается к Чонгуку в надежде усилить этот контакт. Но одежда пиздецки мешает. Это раздражает, заставляя заострять на этом внимание. Чимину правда хочется потрогать Чонгука, везде. Но даже будь они уже полностью обнажены, вряд ли он смог бы это сделать так, как ему того хочется: Чонгук, очевидно, весь в синяках и с повреждёнными рукой и плечом. Теперь Чимину интересно, где он получил эти травмы. Чимину не хочется думать, что где-то в драке по Бог знает какой причине. Но даже несмотря на то что они сейчас едва не пожирают друг друга, это по-прежнему Чимина не касается. То, что их обуздало обоюдное сексуальное влечение друг к другу, не даёт ему права лезть в чужую жизнь. Но терпеть Чимину становится всё сложнее. Всё-таки отсутствие полноценного секса в целый год даёт о себе знать. И не столько физически, сколько морально. В конце концов, рука не подарит тебе таких ощущений и ответных эмоций, как другой человек, который тебе приятен и симпатичен. — К тебе или ко мне? — через силу оторвавшись от чужих губ, спрашивает хрипло Чимин, нагло опустив одну руку вниз и задрав пальцами очень неудачно длинный худи Чонгука, чтобы вцепиться в пояс его джоггеров и дёрнуть на себя. Теперь уже плотная ткань не мешает Чонгуку в полной мере ощутить Чимина и его желание, которое тот даже скрывать не пытался. Если бы они были не на улице, то и чужую руку бы нагло уложил на свой член поверх ширинки. Чтобы вот совсем никаких сомнений не осталось. Чонгук соображает, но, очевидно, плохо. Фокусируется на зацелованных, припухших, покрасневших губах Чимина перед собой и не может отвести от них осоловевшего взгляда. Они вроде только целовались, очень несдержанно, но Чонгук уже чувствует себя так, будто его хорошенько вытрахали вместе с последними мозгами. — До меня ехать долго… если ты дотерпишь, можем и ко мне. — Чонгук вдруг понимает, что не против привести Чимина к себе домой, где за этот год ни разу не был даже Хосок. Чонгук никого не хотел впускать в свой замкнутый мир, оставив все свои социальные связи вдалеке. Но в данный конкретный момент Чонгук об этом даже жалеет. У него есть квартира здесь неподалёку, в центре, но нет с собой ключей от неё, чтобы привести Чимина туда. И на самом деле ему и не хочется показывать Чимину, как он жил раньше, потому что это была не его жизнь. Приводить Чимина в свой новый дом немного ссыкотно — просто потому, что у Чонгука над рабочим столом вся доска в его фотографиях, которые сделал он лично, а не скачал из интернета и распечатал. Но Чимин всё равно, если они продолжат общаться, узнает об этом. В конце концов, Чонгука изначально представили его фанатом, понятно, что у него есть много дорогих для него вещей, связанных с его кумиром. Но Чонгук не хочет выглядеть сталкером с маниакальными наклонностями, а ведь его интерес к Чимину, который с годами не поутих и даже не остыл за этот год отсутствия какой-либо информации, в самом деле попахивает психическим расстройством, что Чонгук отчасти осознаёт. Но делать с этим совершенно ничего не хочет. Ещё в первый раз, когда он увидел Чимина на треке и сердце пропустило удар, он уже понял, что никого, кроме Чимина, не хочет. Его и не интересовал никто все эти годы, сколько Хосок и Чонхён ни старались его свести хоть с кем-то, озабоченные отсутствием личной жизни у Чонгука больше самого Чонгука. Ох уж эти старшие братья. — И если ты готов познакомиться с моими детьми, — не может не пошутить Чонгук и нежно касается губ Чимина своими, желая ещё на мгновение ощутить их тепло и мягкость. На ощупь и на вкус они оказались даже лучше, чем Чонгук когда-либо осмеливался себе представить. И хотя он немного волнуется и даже нервничает, понимая, что они поедут к нему или к Чимину точно не мультики смотреть, он не собирается давать задний ход и сбегать. Это как с новым треком: сначала выходить на него страшно, потому что опасно и много неизвестного, нет опыта его прохождения, но как только чувствуешь скорость и сопротивление ветра, в который буквально вонзаешься, как стрела, уже не думаешь ни о чём, кроме того, что не хочешь останавливаться. И Чонгук не хочет останавливаться на одном этом поцелуе. Чимин внезапно вспоминает о наличии трёх собак, которых и правда хотел бы увидеть. Он не знает, насколько далеко живёт Чонгук, что тот уточнял, дотерпит ли Чимин. Интересно, Чимин правда кажется таким ненасытным со стороны, что у Чонгука возникло такое представление о нём? Чимин бы обиделся, будь он обидчивым. Но ему плевать и совершенно не стыдно того, что Чонгука он хочет уже до помутнения рассудка. Давненько с ним такого не было. И дело не только в годовом недотрахе. Дело в Чонгуке и том, какой он. С ним хочется не просто перепихнуться один раз и разбежаться. И когда Чимин назвал Чонгука интересным, он именно это и имел в виду: что его хочется узнавать, изучать, и не только в горизонтальной перспективе. — Твои дети… — бормочет Чимин. — Теперь мне будет стыдно делать это в их присутствии, — не отстаёт от Чонгука, подшучивая. Он не против, даже очень за, но, кажется, он и правда такой несдержанный и нетерпеливый, каким кажется Чонгуку. — Я очень хочу с ними познакомиться, правда, но… тебя я хочу больше, — тяжело дышит, будто едва удерживая себя в руках. — Так что, очевидно, знакомство перенесём на следующий раз, — говорит и буквально вгрызается в губы Чонгука. Терзает их и постанывает от удовлетворения, как маньяк. Отпускает чужой пояс джоггеров, чуть давит на Чонгука, чтобы тот отстранился. Сам нехотя разрывает поцелуй и наконец договаривает: — Но это ты виноват, что я почти на грани тебя сожрать. Я живу не так далеко отсюда. Поехали. Чимин ворует ещё один короткий поцелуй у Чонгука, а после хватает его за левую руку и тащит решительно за собой в сторону дороги, чтобы словить им такси. Оборачивается на Чонгука через плечо, видя только зацелованные, раскрасневшиеся губы, с поблёскивающим от света уличных фонарей пирсингом. Чонгук топает за Чимином, едва не спотыкаясь о собственные ноги, на которых массивные ботинки с тяжёлой подошвой. Чимин выставляет вверх руку, и долго ждать не приходится: свободная машина такси мигает фарами и притормаживает, включая поворотник, чтобы припарковаться у обочины. В этом районе много ночных заведений, ресторанов, баров и клубов, а потому это фактически мёдом намазанное место для таксистов, караулящих своих потенциальных клиентов. Чонгук делает шаг вперёд, чтобы открыть Чимину заднюю дверцу. Тот не девушка, и правила этикета Чонгука это делать не обязывают, но ему всё равно почему-то хочется за Чимином поухаживать, даже через такие маленькие знаки внимания. Желание о ком-то позаботиться, порадовать, сделать приятно у Чонгука последние годы возникало исключительно к трём его собакам, но там это было больше с позиции опекуна, хозяина, человека, взявшего на себя ответственность за жизни этих животных, отца, в конце концов. А с Чимином… Чонгуку не нравится слово «обхаживать», словно он какая-то акула, сужающая круги вокруг своей жертвы, но ему в самом деле хочется окружить Чимина комфортом и заботой, как мужчине. И Чимин ему это позволяет, отчего Чонгук в самом деле чувствует себя увереннее, когда не встречает немого укора, открытого недовольства или прямого протеста в ответ на свои действия. И когда Чимин лишь благодарит его одной короткой улыбкой, садясь в салон, у Чонгука реально приход случается: он ловит такой кайф, что едва не отлетает на месте. И только в такси, когда наваждение от поцелуя и возбуждение немного стихают, до Чонгука доходит, что он едет к Чимину домой. И он бы запаниковал, если бы не рука Чимина, которая внезапно оказывается у него на бедре. И Чонгук не знает, поддерживающий это жест, потому что Чимин видит и чувствует, что он нервничает, или намёк на продолжение, чтобы у Чонгука запал раньше времени не пропал. Но он сразу накрывает руку Чимина своей левой и целой и переплетает их пальцы. Хорошо, что ехать правда недалеко. Потому что хоть они в такси себе ничего фривольного не позволяют, Чонгуку хватает игривых взглядов и перебирания пальцев. Даже мелькает глупая мысль, что как хорошо, что худи длинное и его стояка не видно, а то выходить из машины в полной боевой готовности было бы максимально неловко. Хотя Чимина это нисколько бы не смутило, а только ещё больше порадовало, что Чонгук не успел остыть за время поездки. Но благо они уже тормозят у нужного дома, а именно элитной многоэтажки. И Чонгук снова выходит первым, чтобы придержать Чимину дверь. Подавать ему руку, как барышне, уже будет совсем неуместно. И не столько перед самим Чимином, сколько перед таксистом, который честно старался на них не коситься в зеркало заднего вида — не та страна, где привыкли видеть однополые пары. Выйдя из машины, предварительно рассчитавшись картой, Чимин сразу берёт Чонгука за руку и уводит в сторону подъезда. Двери автоматические, раздвигаются, как только они подходят ближе. В холле сидит сонный консьерж, с которым Чимин здоровается кивком головы, но руки Чонгука не отпускает, стремительно направляясь к лифтам. Чимин уже не зашибает такие бабки, как раньше, но и не бедствует, а на нелегальных гонках можно тоже поднять нехилую сумму. Квартира принадлежит ему, и даже несмотря на то что большая часть его заработанных денег ушла на лечение и реабилитацию, Чимин в состоянии жить хорошо, не загибаясь где-то на окраине в тесной однушке, сводя концы с концами. Лифт почти сразу приезжает, и тут Чимин уже не сильно церемонится, втаскивая в него за собой Чонгука и спешно нажимая на кнопку нужного этажа. Он живёт не в пентхаусе, как можно подумать, всего лишь на двадцатом этаже, но и этого достаточно, чтобы приехать не так быстро и иметь возможность зажать Чонгука у зеркала. Чимин сдёргивает с Чонгука этот долбанный капюшон и наконец рассматривает его лицо при нормальном освещении. Видит ссадины и синяки, но они его совсем не пугают. Становится только немного жалко, ведь лицо у Чонгука действительно такое красивое, что грех его портить чем-то подобным. И как бы Чимин ни дурел, но больно он Чонгуку делать не намерен, вдавливая его в зеркало. Хотя он не представляет, как справится с этой миссией, когда они доберутся наконец до его квартиры, а самое главное, до кровати. Если вообще до неё доберутся, а не зависнут где-то в коридоре. И Чимин наконец-таки вплетает в густые волосы Чонгука свои пальцы, не в силах сдержать восторженной улыбки от того, какие они на ощупь: правда мягкие и такие приятные. А потому Чимин сразу сжимает их несильно в кулак и припадает к губам Чонгука, не давая ему времени сориентироваться. Чонгук, конечно, не ждал, что его вот так сразу, как двери лифта закроются, возьмут в оборот, но он совершенно не против. И улыбается даже Чимину в губы, находя своё положение щекотливым, но в приятном смысле. И сам здоровой рукой тянет его ближе к себе, уже не стесняясь и крепко схватив Чимина за задницу, вдавливая его пахом в свой, позволяя ощутить не такой крепкий, как у клуба, но вполне себе осязаемый стояк; заводясь ещё больше от того, что у Чимина на него тоже стоит. Боже, не кончить бы в штаны раньше срока. Обычно Чонгуку реально требуется много времени, чтобы довести себя до разрядки, но это потому, что это тупая механика, а порно уже не вставляет. С Чимином у Чонгука сердце заходится и словно в каждой клетке пульсирует, и он не отрицает вероятности, что спустит раньше, чем это положено по сценарию. Какие у них в этом сценарии роли, Чонгук до сих пор не знает, но ему неожиданно плевать. Даже если по итогу он окажется снизу, чего не рассматривал ни разу даже в теории, он согласен. Лишь бы это был Чимин. Лишь бы не выпускать его из своих объятий желательно никогда. Лифт отзывается характерным звуком по прибытии на нужный этаж, что на секунду вызывает в Чимине разочарование. Но оно быстро проходит, потому что дальше больше. Они выходят в широкий коридор, по обе стороны которого расположены двери соседских квартир. Гулкие шаги по напольной плитке отзываются где-то внутри, смешиваясь с биением сердца. Чимин не волнуется, но сердце всё равно бьётся чаще, подстёгиваемое возбуждением и предвкушением. Быстро вводит код на электронном замке, остановившись у двери в свою квартиру, и распахивает её, втягивая за собой не сопротивляющегося Чонгука. Захлопывает дверь обратно и сразу же сдёргивает с плеч куртку, отшвыривая её куда-то в сторону. — Чай, кофе, вода? — быстро перечисляет, предлагая варианты, приличия ради. — Лично я выбираю тебя, но если тебе чего-то хочется, я могу сделать. — Стягивает с ног ботинки не глядя. А точнее, не сводя плотоядного взгляда с Чонгука. — Тогда поцелуй меня. Мне хочется этого. Не представляешь, как сильно. И как давно, — голос у Чонгука соблазнительно хрипит, потому что звучит куда ниже того тембра, которым он обычно говорит. Ему от берцев избавиться сложнее, потому что надо их расшнуровывать, а время терять не хочется, и, швырнув бомбер куда-то к куртке Чимина, Чонгук ловит его одной рукой за талию, а правой просто зажимает поперёк спины — в кисти из-за жёсткого каркаса она не сгибается, как и не получается до конца согнуть пальцы, но Чонгук уже понемногу приспосабливается. Поэтому даже умудряется приподнять лонгслив Чимина правой рукой, а левой сразу проскользнуть под него, по чужой бархатной, горячей спине. Теперь они не на улице, а дома, где никого, кроме них, нет, и можно уже не останавливать себя в своих желаниях и потребностях. — На другой ответ я, честно говоря, и не рассчитывал, — похабно улыбается Чимин и просьбу выполняет незамедлительно. Да с таким энтузиазмом, что в порыве прикусывает Чонгуку губу, цепляя зубами пирсинг. Но границы не переходит, не делает больно, а только всасывает губу обратно в рот и там зализывает место укуса. Снова его пальцы в чужих волосах, от которых Чимин получает чистый кайф. У него, видать, тоже какие-то отклонения имеются, потому что раньше он за собой таких кинков не замечал. Стонет в чужие губы, посасывая уже язык Чонгука, рефлекторно толкаясь пахом в чужой. В джинсах снова невыносимо тесно. Скоро будет почти болезненно, а плотная ширинка так неприятно давит. Скорее бы избавиться от одежды. И Чонгук читает его мысли. Потому что следующее, что он озвучивает, когда они ненадолго прерывают жаркий поцелуй, чтобы тупо отдышаться, это: — Разденешь меня? Он был бы рад сделать это сам, но, к сожалению, у него правая рука наверх не поднимается из-за травмы плеча. И хотелось бы оголиться сексуально, стянув худи с майкой через голову, но у Чонгука только один вариант — наклониться, пока Чимин будет стягивать с него его безразмерные шмотки. Ещё не зная, даже не подозревая, что он под ними увидит — конечно, он тело Чонгука ощущал и сквозь одежду, чувствуя его твёрдость и примерные габариты, но одежда скрывала и рельеф его проработанных до мельчайших групп мышц, не прикрытых даже положенной среднестатическим людям жировой прослойкой; и набитый на всю правую руку рукав, и свежие синяки, конечно же, на плечах и рёбрах, а ещё бёдрах. Вообще Чонгук, конечно, везучий сукин сын, который после очередного, откровенно говоря смертельного падения отделался только шишкой на башке, парой ссадин, гематомами и трещиной в лучевой кости, кубарем прокатившись по скалистому склону. Чонгук в своей невероятной везучести и не сомневается: как бы иначе он вот так запросто оказался дома у самого Пак Чимина? Это кажется за гранью фантастики. Особенно то, что между ними сейчас происходит. Чонгук почти не дышит, жадно впитывая в себя каждое мгновение, чтобы ни за что и никогда ничего этого не забыть, намертво запечатлев в своей памяти. Чимин пьяно улыбается. — Мысли читаешь? — задаёт риторический вопрос. — Я бы и не дал тебе лишить меня такого удовольствия, как раздеть тебя, — говорит Чимин и тут же ловко проскальзывает пальцами под худи и майку, касаясь кончиками чужой горячей кожи. И до одури хочется сжать чужие бока, ощутив крепость и мощность накачанного тела, но Чимин всё ещё не знает, где может беспрепятственно Чонгука лапать, не надавив случайно на ссадину или гематому. Чувствует себя каким-то сапёром. Но сейчас совсем не тот случай, когда хочется растянуть удовольствие. Наоборот, хочется эту чёртову одежду на Чонгуке уже тупо порвать. Но вместо этого он аккуратно тянет за левый рукав худи, чтобы первым Чонгук высвободил левую руку. Дальше Чимин поднимает плотную ткань сразу вместе с майкой, собрав её на груди и левом плече, и просит Чонгука немного наклонить голову, чтобы Чимин мог перетянуть через неё одежду. И теперь уже максимально аккуратно остаётся снять всё с правой руки без необходимости Чонгуку её поднимать. И вот верхняя часть одежды Чонгука уже на полу, а Чимин жадно исследует чужое тело глазами. Видит все синяки, по которым невольно ведёт кончиками пальцев едва ощутимо. Чёрт. Чонгук, как долматинец. Чимин реально боится его трогать, ему придётся себя контролировать и сдерживать, чтобы, не дай Бог, не добавить ещё парочку синяков в качестве автографа, так сказать. И чтобы не сделать больно. Чимин не фанат садомазо и всей этой БДСМ хрени. Но гарантировать, что в порыве не оставит какую-нибудь царапину или засос, не может. Особенно на Чонгуке — тот чертовски сексуален. Донельзя просто. Почти противозаконно. Ещё и когда прячет это всё под таким слоем мешковатой одежды. Хотя эгоистично Чимин сейчас этому факту… рад? Он не то чтобы ревнивец или собственник, но то, что вот это тело досталось сегодня именно ему, заставляет мелкие волоски на теле вставать дыбом. — Ты блядски красивый. Даже когда в синяках, — откровенно заявляет Чимин. — Боюсь спрашивать, где ты так уделался. Или кто так постарался… — Чимин ведёт пальцами по объёмной груди, потом по жёсткому прессу, считая каждый кубик, и останавливается у линии пояса джоггеров. Проталкивает туда пальцы, успев почувствовать щетину от сбритых лобковых волос, и крепко за пояс цепляется, чтобы снова Чонгука к себе притянуть. Но уже не рывком, а медленно. — Я теперь боюсь тебя трогать. Уверен, что не будет больно?! — спрашивает Чимин, потому что правда этого не хочет. И не хочет, чтобы Чонгук терпел ради него. Они ведь взрослые люди, могут обойтись взаимной дрочкой или минетом. Нестрашно. Чимину и этого хватит, чтобы ощутить разницу между механической, бесчувственной и безэмоциональной мастурбацией в одиночку. — А что, в первый раз всегда должно быть больно? — ухмыляется Чонгук, который никакого дискомфорта по поводу своих травм не испытывает, но ему приятно чужое беспокойство. Чимин, конечно, увидел светлый рубец на его животе, но для человека, который не сильно в этом разбирается, это просто шрам, а не последствия ножевого ранения, из-за которого Чонгук едва не распрощался с жизнью. Вообще, если так подумать, он успел переломать себе много чего за всё время, что прыгал по стенам и крышам, а потом начал гонять на байках. Просто на нём всё реально заживает, как на собаке, чему Хосок не устаёт поражаться, когда в очередной раз приезжает с опозданием навестить Чонгука в больничке, а его оттуда на костылях или с перемотанной рукой уже выписывают. К счастью или несчастью, как посмотреть, у Чонгука высокий болевой порог. Он со сломанной ногой проходил несколько дней, прихрамывая и даже продолжая гонять на байке, потому что стартер он выжимал другой ногой и ничто ему по сути не мешало, прежде чем его всё-таки заставили пойти к врачу. Сейчас же он вообще боли не чувствует: волшебные уколы обезболивающего ещё действуют, но не на тактильные ощущения. И Чонгук согласен потерпеть, лишь бы Чимин его везде потрогал. И не только. — Я надеялся, ты будешь со мной нежен, — интимно шепчет, прекрасно отдавая себе отчёт, что это откровенная провокация, которая повлечёт за собой понятно какие последствия. Чонгук был стопроцентно про себя уверен, что он в свой первый раз будет как те смешные и неловкие подростки-девственники, которые зажимаются и деревенеют, а то и потом вовсе под любым предлогом позорно сбегают. Но почему-то именно с Чимином Чонгуку легко расслабиться, раскрыться и проявиться, дав волю всем своим нереализованным желаниям. И если уж совсем честно, Чонгук с тех пор, как в его жизни появился Чимин, уже настолько отчаялся когда-нибудь с кем-нибудь заняться сексом, понятно, что не с недосягаемым божеством Пак Чимином, но хотя бы не со своей правой рукой, что сейчас у него мандраж, и ни о каких неуверенности, страхе или стеснении он и не вспоминает. Чонгук настолько возбуждён, что даже слова не скажет, если Чимин через секунду его круто развернёт лицом к стенке, сдёрнет с него штаны и трахнет без прелюдии и особой подготовки. Даже если сам Чонгук рассчитывает на прямо противоположное. И сперва Чимину кажется, что Чонгук всё так же шутит, говоря о первом разе. Но после реально задумывается. Нет, если это так, его это абсолютно не смущает. Скорее наоборот, доводит до какой-то внутренней истерики на грани обморока от ебического удовольствия. Ну нет. Не могло же Чимину подфартить аж настолько. — Первый раз? — всё же уточняет. А то мало ли, фантазия уже разбушевалась и бьётся в конвульсиях. — Скажешь, что я у тебя первый мужчина, — я кончу прямо сейчас, вот так позорно в штаны, — вроде и шутит, а вроде и нет. Потому что мысли об этом реально возбуждают ещё больше. Хотя было бы куда ещё. Чимин на пределе. То, из-за чего Чонгук переживал больше всего, что интерес Чимина к нему сразу пропадёт, как только он почувствует его неопытность, оказывается только его собственными безосновательными загонами. В своей голове он даже не рассматривал вариант, что Чимина этот факт, считавшийся Чонгуком постыдным, наоборот, заведёт. Чонгук впервые чувствует себя настолько раскрепощённо и комфортно, когда его полностью принимают — таким, как он есть, без каких-либо возложенных на него великих ожиданий. — Скажу, что ты можешь трогать меня везде, — выдыхает Чонгук Чимину в губы, а сам левой рукой, увы, не так ловко, как мог бы правой, уже расправляется с чужой ширинкой. Потому что ему тоже Чимина хочется потрогать. Понятно, что везде, но за член в первую очередь — Чонгуку надо убедиться, что он всё-таки не умер, свернув себе тупую башку, когда после дождя решил устроить паркур по каменному склону в лесу, и Чимин и всё, что сейчас происходит, — не его предсмертная фантазия. А даже если и так, Чонгук умрёт счастливым. И вместо какого-то внятного ответа, какой Чимину правда подобрать трудно, потому что мозги уже окончательно поплавились, он быстро, почти в одно движение снимает с себя лонгслив через голову, потянув за ткань на спине вверх. Та от скорости и несдержанности чуть трещит по швам, но Чимину насрать. Он был готов порвать шмот прямо на Чонгуке, а на себе и подавно. Бросает короткий взгляд вниз, где Чонгук уже расстегнул его ширинку и аккуратно пробирается под резинку белья пальцами. Чимин замирает на мгновение, не пытаясь проигнорировать или сбить этот момент. И не сдерживает глухого стона, когда его головку окольцовывают крепкие, горячие пальцы. — Фак! — порывисто выдыхает Чимин и вздрагивает всем телом. Снова обхватывает плечи Чонгука руками, вплетая в его волосы пальцы. Но вместо того, чтобы грубо оттянуть их назад и поднять чужое лицо, открывая себе доступ к губам, Чимин вспоминает то ли о шуточной просьбе, то ли нет: быть с Чонгуком нежным. А потому он только массирует кожу головы, закусив губу от приятных и желанных ощущений, испытываемых где-то там, внизу, от которых горячие мурашки по всему телу, и задушенно просит: — Поцелуй меня. Чонгук вскидывает на Чимина ненормально блестящие глаза, заглядывает в его, бегает взглядом по его лицу, спеша запечатлеть его выражение, когда Чимин, тяжело дышащий, растрёпанный после того, как стянул одежду через голову, такой невьебенно горячий, просит его поцеловать. Чуть проворачивает кисть, чтобы большим пальцем пройтись массирующими движениями по чувствительной бороздке и уздечке, точно зная, как заставить всё тело Чимина трепетать от приятно-острых ощущений, и совсем блядски улыбается ему. Медленно наклоняется, не прерывая глубокого зрительного контакта, а потом произносит то, что в первый раз не решился, но сейчас он готов рискнуть и увидеть реакцию: — Готов стать моим первым мужчиной? — шепчет жарко, опаляя губы Чимина горячим дыханием, а потом порывисто в них впивается пылким поцелуем. Ему неудобно из-за слишком тесного пространства белья Чимину дрочить, но он на самом деле и не хочет, чтобы тот кончил вот так, когда Чонгук даже не может этого всего увидеть. Пальцами правой руки он проводит вверх по руке Чимина, лежащей на его плече, обхватывает за запястье и спускает его ладонь вниз по своему телу до самого пояса джоггеров, а потом кладёт на свой пах, толкаясь в ответ в чужую ладонь, которая рефлекторно сжимается. Стонет в поцелуй, жалея, что не надел кроссовки — сука, придётся тратить время на то, чтобы разуться, когда давно можно было скинуть обувь, наступив по очереди на пятки, и уже потащить Чимина в спальню, где бы она ни находилась. Чонгук бы его и на талию к себе закинул — он вполне может его удержать и одной рукой, если Чимин уцепится за него покрепче. Чонгук уже нагло облапал его крепкие бёдра, так что точно знает, что Чимин бы с лёгкостью с этим справился. И сейчас Чимин уже не церемонится, ведь там у Чонгука точно нет ни синяков, ни каких-либо других травм, а потому ловко расправляется с пуговицей и молнией джоггеров, проскальзывая сразу под резинку белья и ощутимо сжимая чужой твёрдый член. Опускает вниз и вторую руку, чтобы помочь себе и стянуть штаны и боксеры Чонгука ниже. В идеале Чимин бы снял их полностью, опустившись вниз, а после завис бы у члена, непременно взяв его в рот. Но Чонгук всё ещё в обуви, а стреножить его одеждой — не вариант, когда поскорее хочется от неё избавиться. Чимин уже видел эту сумасшедшую шнуровку на берцах и проклинает её в эту самую секунду. Но деваться некуда. — У тебя другая обувь имеется? — разорвав поцелуй, спрашивает сипло Чимин. Уже слегка поплывший Чонгук удивлённо вскидывает брови, не понимая, почему в этот момент Чимин интересуется его гардеробом. А когда понимает, начинает сипло смеяться: это явно только в фильмах и порно всё идёт гладко, как по маслу. В реальной жизни всё время происходит что-то нелепое, но Чонгука это не смущает, а даже как-то подзадоривает. На риторический вопрос он ответить не может: неуместный смех душит. — Надеюсь, в следующий раз ты упростишь нам обоим задачу, — бурчит Чимин и всё-таки опускается вниз, чтобы помочь Чонгуку расшнуровать его берцы и снять их. Тот справится сам, Чимин в этом уверен, но с его травмой это будет дольше, а Чимину уже пиздец как горит. Он быстро развязывает шнурки, на мгновение вспоминая самого себя, когда в надевании и снимании обуви и не только ему тоже требовалась помощь. Но для этого у него был медперсонал и сиделки, что было не менее унизительно, потому что Чимин всё равно ощущал себя немощным, беспомощным инвалидом. Он гонит прочь ненужные мысли и с ещё большим остервенением разделывается со шнуровкой на обоих ботинках Чонгука, сдёргивая их после с его ног. Чонгук мог бы почувствовать себя неловко в иной ситуации, потому что привык с такими вещами справляться без посторонней помощи, пускай даже одной рукой, но когда Чимин опускается перед ним на корточки, от этого зрелища у Чонгука не только дыхание спирает, но и член моментально дёргается от новой порции прилившей горячей крови. Чёрт, он так кончит, даже к себе не прикоснувшись. И дело не в образах даже из порнографической картотеки, или что Чонгук фантазировал много раз на эту тему. Дело в самой этой позе — в том, что Чимин перед ним опустился, и для Чонгука, привыкшего работать с животными, это всё равно, что поза полного, беспрекословного подчинения. У него попросту в голове не укладывается то, что именно Чимина он видит у своих ног. Но у него от неизбежного осознания аж дрожь по всему телу проходит. — Аллилуйя, блять, — Чимин отбрасывает обувь в сторону и вместо того, чтобы снова в Чонгука вцепиться, хватает того за руку и уводит вглубь квартиры. Прямо в спальню. Свет по дороге включается автоматически, реагируя на движение, но в спальне такой функции нет, а потому там полнейший мрак. Но Чимину и не нужен свет, он доходит до кровати почти на ощупь, хоть и из окон пробивается слабый свет от ярких огней никогда не спящего центра города. Садится на кровать, притягивая за руку к себе Чонгука, но не тянет его за собой, а только широко разводит ноги, чтобы Чонгук встал между ними. И вот теперь Чимин уже стягивает с Чонгука джоггеры сразу с бельём, не до конца: с этим Чонгук справится и сам, выдернув по очереди ноги из штанин. Пока Чонгук занят именно этим, Чимин снова обхватывает его член, массируя и размазывая каплю естественной смазки по головке большим пальцем. — Я буду нежным, обещаю, — шепчет Чимин и вбирает головку сразу в рот, облизывая её внутри языком. Рефлекторно Чонгук тут же хватается обеими руками за голову Чимина, но правую руку, на которой бандаж, он сразу перемещает на плечо, потому что даже в такой момент беспокоится о том, чтобы случайно не поцарапать Чимина или не дёрнуть за пряди. А вот пальцы левой с особым наслаждением вплетает Чимину в волосы. Дышит тяжело, глубоко, желая закрыть глаза от накатывающего всё сильнее удовольствия, но запрещая себе это делать, потому что хочет видеть — всё, что Чимин с ним делает, и с каким лицом тот это делает, даже если Чонгук едва что разбирает в полумраке. Но он видит эти губы вокруг своего члена, на которых старался никогда не акцентировать внимание, чтобы своего кумира не сексуализировать, и снова не верит в то, что с ним всё это взаправду происходит. Что это Чимин сидит перед ним и делает ему минет. Господи, Чонгук уже согласен умереть прямо тут и сейчас, не дожидаясь логической развязки. Глухо застонав от ещё более яркого удовольствия, когда Чимин вбирает его член глубже, смыкая плотно губы, чтобы создать вакуум во рту, Чонгук невольно сжимает его волосы в кулак у корней. Он понимает, что произойдёт дальше, если Чимин продолжит в том же духе, но это совсем не то, чего он хочет. Но проблема в том, что он не знает, чего хочет Чимин. Может быть, на полноценный секс он и не согласится? И с мальчиками он только так: или петтинг, или оральные ласки. Чонгук боится всё испортить, кусает губу, едва не жуёт, старается думать о чём угодно, кроме умелого рта Чимина, но думает только о нём, и наконец выпаливает: — Я хочу тебя. Чимин улыбается, не выпуская чужой горячий и пульсирующий член изо рта, но ничего на это не отвечает. Только сильнее всасывает член у самой головки, чтобы усилить ощущения Чонгука. А после всё-таки выпускает его, мило и нежно чмокнув головку. — Ты вкусный, — только и говорит Чимин, а после тянется к тумбе, открывает верхний ящик и не глядя достаёт оттуда флакон смазки и пачку резинок. Ещё запечатанную, не тронутую. Можно подумать, что подготовился заранее, явно рассчитывая этой ночью кого-то склеить, но на самом деле нет. Смазка, конечно, обновляется, а вот презервативы там валяются давно. Благо срок годности у них в несколько лет, и они всё ещё пригодны к использованию. Чимин кладёт это добро на кровать и сам откидывается назад, опираясь локтями о постель. Отползает по ней и принимается стягивать с себя джинсы с боксерами. В конце ему помогает высвободить обе ноги Чонгук, перехватывая пальцами штанины. И когда Чимин уже лежит полностью обнажённый, весь такой возбуждённый, взъерошенный, распростёртый по постели и смотрит на Чонгука, наконец произносит: — Иди ко мне… Чимин призывно раздвигает ноги, когда Чонгук упирается уже одним коленом в постель, и приглашает его именно туда, а не просто лечь с собой рядом и правда как девственник. И Чонгук на мгновение замирает, потому что по тому, как уверенно Чимин вёл себя всё это время, довольно властно, хоть всегда крайне бережно, Чонгук уже успел морально настроиться на то, что потеряет сегодня не только девственность, как таковую, переспав с другим человеком, но и, очевидно, анальную. У Чонгука тема анального секса нисколько не табуирована, никакого отвращения или страха не вызывает. Его скорее немного бы волновала техническая сторона вопроса, потому что он никогда им не занимался. Но он уже давно расслабился, переложив всю ответственность за происходящее на Чимина, чувствуя его опытность и готовый следовать туда, куда его поведут. И если бы Чимин вместо того, чтобы лечь самому, велел это сделать Чонгуку, тот бы подчинился без колебаний. Но вместо этого Чонгук видит то, что видит. Не так хорошо в темноте, как ему хотелось бы, но выбранная Чимином поза более чем однозначная — сесть верхом ему даже не предлагают. И именно в тот момент, когда Чонгук понимает, что будет сверху, потому что Чимин так решил, он начинает реально нервничать. Теоретические познания — это хорошо, но уверенности они нисколько не прибавляют, когда дело доходит до практики. И одно дело об этом всём фантазировать, а совсем другое — взять на себя ответственность не только за себя и свои действия, но и за тело и состояние другого человека. Если рассуждать легко и просто, то ничего сложного в сексе нет — есть стимуляция и разрядка, которая приносит наслаждение. Но Чонгук совершенно не уверен, что не сделает Чимину случайно неприятно или больно и что вообще справится с тем, чтобы доставить ему удовольствие. Он ничего не знает о его теле и о его чувствительности, как, впрочем, и о том, что чувствует партнёр снизу, когда в него вставляют член. Видно, что Чонгук колеблется, даже получив от Чимина столь открытое приглашение, которое должно было его вдохновить на подвиги. Но в конце концов он забирается на кровать. Делает дыхательную практику, которую стал практиковать, как ни странно, не перед заездами или спаррингами, а из-за работы с собаками, и наклоняется, целуя Чимина в коленку. Закрывает глаза, лаская губами гладкую кожу, проходится горячей ладонью по внешней стороне бедра, а потом проскальзывает губами ниже, по шраму, оставшемуся после операции. По себе знает, что рубец полностью нечувствителен, поэтому раскрывает губы шире, чтобы захватить больше здоровой кожи, и опускается лицом до самого паха, останавливаясь в тот момент, когда его щека соприкасается с чужим колом стоящим членом. Поднимает на Чимина глаза, который словно замер, пока Чонгук так нежно и самозабвенно покрывал поцелуями его шрамы. У Чонгука их тоже много, но они не вызывают у него такой боли и сожалений как те, что он видит на теле Чимина. Потому что он знает, откуда они. Потому что он помнит, как всё случилось. Это словно тот кошмарный сон, который повторяется каждую ночь и не отпустит никогда. — Ты уверен? — спрашивает Чонгук тихо, садясь ближе, чтобы не надо было опираться рукой о постель — он может это сделать только левой, а она нужна ему для того, чтобы снова обхватить член Чимина и начать неспешно поглаживать. Хотя бы тут он точно знает, как сделать приятно. Но что касается всего остального… Чимин ведь понимает, что Чонгук не опытный герой-любовник? Его, конечно, не надо учить надевать резинку или говорить, куда вставлять член, но всё равно у Чонгука нет отработанной схемы. Он может действовать только по наитию, надеясь, что распознает чужую реакцию и вовремя сможет что-то скорректировать. Чимину хочется в момент засмеяться, но совсем не потому, что это нелепо, а Чонгук выглядит глупо. Нет, он до безобразия милый. И это, чёрт побери, подкупает. Но Чимин не барышня, чтобы о нём так беспокоиться, и если уж так, свежие ссадины и синяки тут у Чонгука. И Чимин не хочет показаться грубым, отвечая прямо, что, вообще-то, девственник тут не он и это Чимин должен задавать этот вопрос Чонгуку. А потому он просто мягко улыбается, протянув к лицу Чонгука ладонь и нежно касаясь его щеки костяшками. — Вполне. А ты? — отвечает Чимин и задаёт встречный вопрос. Он не расстроится, если Чонгук сейчас внезапно сольётся. Вообще ни капли. Быть может, просто подрочат друг другу, чтобы снять это напряжение уже. И Чимин даже не разочаруется. Ни в Чонгуке, ни в этом вечере в целом. Это вполне нормально. И если Чонгук не сбежит сам, испугавшись, что якобы облажался, Чимин сделает ему таки чай или кофе. Они могут просто поболтать ни о чём, а могут и порубиться в приставку на огромном экране. Чонгук в ответ только кивает. Возможно, не занимайся он всю жизнь какой-то экстремальной хернёй, когда малешейшая ошибка или секунда промедления может стоить даже не здоровья, а жизни, он бы не был так собран и сосредоточен, а реально паниковал бы и хотел сбежать. Но Чонгук привык преодолевать и свои страхи, и боль, и неудачи, поэтому в самый ответственный момент, когда надо принять решение, он не раздумывает и не сомневается. — Хочешь растянуть меня? — спрашивает Чимин шёпотом, глядя прямо в глаза. Он просто предлагает, ни к чему не принуждает. Если Чонгук хочет, Чимин тем более. Если не готов, Чимин сделает это сам, а Чонгук на это посмотрит. Чимина не смущает то, что у Чонгука нет опыта и Чимин у него в этом плане первый мужчина. Даже если Чонгук сделает что-то не так, Чимин готов научить, направить, подарить этот первый опыт. А ещё у Чимина внутри всё трепещет от идиотской мысли о том, что эти великолепные пальцы ещё ни в ком не были, хотя Чимин не может быть в этом уверен наверняка, ведь он не знает, быть может, петтингом или оральными ласками Чонгук мог ведь заниматься, как и спать с женщинами. Этот аспект он не выяснял, но и в данный момент делать это совершенно не хочется, потому что Чимин по-прежнему опьянён тем фактом, что мужчин у Чонгука не было. На остальное Чимину, по правде, насрать. — Да, — быстро облизывается Чонгук и с ответом не колеблется, потому что ему правда хочется. Ощутить Чимина изнутри, потрогать его, изучить, нагулять аппетит, хотя у него и так уже, можно сказать, повышенное слюноотделение. Чонгуку от Чимина дальнейшие инструкции не требуются. Спасибо двадцать первому веку, интернету и доступности порно на любой вкус и цвет. Чонгук берёт смазку, кладёт её рядом, но воспользоваться ей не спешит. Потому что она сразу сгладит и текстуру, и уберёт трение, а Чонгуку хочется потрогать Чимина вот так. Бесит, что это левая рука, но правой, хоть пальцы двигаются, совсем неудобно, и Чонгук впервые за двадцать семь лет думает о том, что с паркуром пора заканчивать. То, что он каким-то чудом не умер, свернув шею, и не переломался весь до сих пор, радует, но удача может в любой момент от него отвернуться. Чонгуку вдруг становится есть, что терять. И это Чимин. Возможность быть с ним и любить его, даже если про себя Чонгук этот глагол употребляет как замену «заниматься сексом», избегая даже думать про «трахать», иначе кончит от своих фантазий раньше, чем вообще в Чимина войдёт. Он накрывает ладонью его промежность и гладит подушечками пальцев сжатое колечко мышц. Трёт, невольно улыбаясь от того, как Чимин закусывает губу, потому что ему это определённо приятно. Но мало. Чонгук их обоих долго не мучает: уже через десяток секунд выдавливает смазку на своё бедро, а уже оттуда собирает пальцами и растирает между ними. Наносит на вход и, поскольку правая рука не функциональна, наклоняется сам, перехватывая член Чимина губами. Вводит в него один палец, легко проскользнувший внутрь, и одновременно проталкивает между плотно сжатых губ головку, повторяя то, что делал Чимин и что самому Чонгуку особенно понравилось. — Блять! — срывается с губ Чимина, и он весь выгибается навстречу, невольно толкнувшись в чужой горячий рот глубже. Он не хотел и не стал бы делать это намеренно, но не смог проконтролировать порыв, потому что ему охренительно приятно. Как бы не кончить так быстро. — Прости, — тут же извиняется, укладывая ладонь Чонгуку на голову. Но Чимин не вогнал свой член Чонгуку по самые гланды, чтобы тот аж подавился, что уже радует, но ведь он обещал быть нежным и вовсе на этот счёт не шутил. Но Чонгук даже не понимает, за что именно Чимин перед ним извиняется. Возможно, он не совсем был готов к тому, что Чимин толкнётся ему навстречу, но, если честно, ему это даже понравилось — эта непроизвольная реакция чужого тела на его действия, которая подтвердила, что он всё делает правильно. И он даже на секунду не останавливается. Чимин старается лежать ровно и не подмахивать бёдрами, не мешая Чонгуку делать всё так, как ему удобно, подстраиваясь. Гладит Чонгука по волосам, пропуская сквозь пальцы его мягкие локоны. — Да… вот так, — тихо, едва не шёпотом подсказывает Чимин, запрокидывая голову назад и закрыв глаза, когда Чонгук активнее двигает в нём пальцем и одновременно опускается головой на его члене ниже, почти до самого конца, надавив основанием языка на головку. — Можешь смело вводить два пальца, — бормочет хрипло, взглянув снова на Чонгука, чтобы тот убедился по выражению лица Чимина, что правда можно. Чонгук действительно вскидывает на Чимина глаза, но оторваться от его члена не может. Он никогда не думал, что ему это понравится. Вот прямо настолько — ощущать во рту вкус и тяжесть чужого налитого кровью члена, и он чувствует губами, как пульсируют вздутые вены на стволе, вдоль которого он движется. Это так приятно, что Чонгук сам не может сдержать довольного мычания, и он охотно толкается в Чимина уже двумя пальцами, не чувствуя никакого сопротивления. — Фак! Боюсь, я кончу на твоих пальцах… Ах! — снова выгибается Чимин, но проникновение в чужой рот уже контролирует. И он не врёт. Он вот-вот сорвётся. И если Чонгук этого не хочет, то пора бы уже заменить пальцы членом. — Но если хочешь, я могу кончить для тебя дважды, — произносит Чимин и весь дрожит, правда едва держась от того, чтобы не спустить вот уже, да ещё и Чонгуку в рот. Вероятно, это не лучший вариант в его первый раз. Чонгук же словно Чимина не слышит. Или слышит прекрасно, а потому не останавливается, а, напротив, сосёт активнее и толкается пальцами глубже. Сгибает их, не зная, что именно ищет, но теоретически он должен это почувствовать, и находит, конечно же — не так глубоко, как он думал, а потому много раз промахивался. Массирует осторожно уплотнение на верхней стенке, не зная, как правильно это надо делать, но реакция Чимина не заставляет себя долго ждать. Чонгук не может знать, схватил его Чимин за голову для того, чтобы остановить и отстранить, или в порыве, наоборот, хочет глубже насадить его рот на свой член, но Чонгук решает всё за Чимина. Вбирает его максимально глубоко, чтобы потом пришлось меньше сглатывать, что неудобно, потому что сперма будет густой из-за секрета простаты, и чувствует, как Чимин не только крупно содрогается всем телом, кончая, но и так конвульсивно сжимается на его пальцах, словно затягивая их глубже. Это ощущение настолько Чонгука оглушает, что он даже забывает дышать. И из-за этого немного давится, но Чимин, переполненный послеоргазменной негой, ослабляет свою хватку и даёт Чонгуку возможность отстраниться и подышать. Сначала он осторожно вытаскивает пальцы, как-то неуместно веселясь от мысли, что зря Чимина растягивал, потому что тот теперь ощущается даже ещё более тугим, чем до этого, и слизывает подтёки спермы и своей слюны с ещё пульсирующего ствола члена. Слышит, как Чимин задыхается, и не может сдержать довольной, хищной улыбки. Чонгуку понравилось, определённо. — Ты тоже такой вкусный, — урчит Чонгук, целуя жадно Чимина в быстро вздымающийся и опадающий живот. Чимин обещал Чонгуку кончить ещё раз, уже под ним, но Чонгук не торопится на него набрасываться и брать обещанное, даже если его собственное возбуждение приносит ощутимый дискомфорт. Ему хочется дать Чимину хотя бы минуту отдышаться и прийти в себя. Он медленно перебирается выше, подвигаясь, пока его бёдра не оказываются плотно прижаты к заднице Чимина. Опирается левой рукой рядом с его головой и наклоняется, жалея, что в комнате темно и он плохо видит, какое у Чимина блаженное выражение лица. Не отваживается его поцеловать после минета, не зная, как Чимин относится к привкусу собственной спермы, и вместо этого целует в родинку на шее, которую приметил ещё в клубе. Переносит свой вес на локти, принимая более устойчивую позу, когда уже может опереться на обе руки, и покрывает шею, плечи и грудь Чимина жаркими поцелуями. В какой-то момент он чуть сдвигается, чтобы лечь, и медленно опускается на Чимина всем весом, подминая его под себя. Слышит ещё один сладкий стон в ответ, прикусывает его за тонкую кожу на ключице и толкается, проезжаясь членом по чужой промежности. Вероятнее, больше мучая себя этими плавными, тягучими фрикциями, Чонгук всё равно не останавливается, продолжая к Чимину притираться. Он помнит, что они только начали, а не закончили, как помнит и про резинки, и делает так вовсе не потому, что передумал в Чимина входить и ограничится только этим. Чонгук ждёт, когда Чимин возбудится снова, стимулируя его сильнее, чем себя. Ему это тоже приятно, но не настолько, чтобы вот так от незначительного трения кончить. И много времени у Чимина на это не уходит, хоть член и не встаёт обратно так быстро, как по команде, а наливается обратно кровью медленно, но верно. Чимин помнит, что у Чонгука травмировано плечо, а удерживать вес на одной руке будет тяжело, поэтому обхватывает Чонгука обеими ногами, словно ловя в капкан. Но перед тем, как сделать то, что задумал, Чимин Чонгука всё-таки целует, потому что хотел этого, а Чонгук так и не решился. Чимина не смущает ничего в собственном привкусе на чужих губах. Даже заводит. Чонгук хоть и неопытный, но справился на отлично. Сдал экзамен на сто баллов. А потому тоже заслуживает свою награду, а ещё возможность расслабиться. Чимин, оторвавшись от чужих губ, улыбается как-то слишком загадочно и хитро, глядя на запыхавшегося Чонгука. А после резко подаётся вверх, давит на Чонгука и переворачивается вместе с ним в обнимку, меняясь местами и оказываясь сверху. Садится удобнее, чуть двигаясь на чужих бёдрах назад. Сейчас Чимин правда жалеет, что не включил хотя бы прикроватное бра, потому что плохо видит чужое выражение лица, но уверен, что Чонгук, мягко говоря, не ожидал подобной рокировки. И Чимин склоняется к его лицу, чтобы поцеловать в подбородок и горячо прошептать: — Ты ведь не против прокатить меня на своём члене? — кусает за линию челюсти, притираясь к члену Чонгука своим. — Фак, — приходит очередь Чонгука материться, потому что другие цензурные слова у него закончились, но, очевидно, это значит «да», потому что член Чонгука согласно дёргается и выпускает ещё каплю предэякулята, едва у Чонгука мелькает понимание, как именно Чимин хочет на нём прокатиться. Но Чонгук находит в себе остатки сил, чтобы собраться с мыслями, и хрипло выдыхает: — Да. Да, что угодно, что ты захочешь, — сразу давая своё согласие, неважно на что именно — Чонгук любое желание Чимина готов исполнить. Чимин снова садится, рукой находит пачку резинок, быстро её распечатывая. Рвёт блистер зубами и подносит презерватив к члену Чонгука. Мучить и снова тому надрачивать Чимин не собирается, потому что понимает, что Чонгук может быстро кончить, а Чимин хочет, чтобы тот сделал это в нём. Аккуратно и почти нежно раскатывает латекс по стволу, немного сдавив его у основания. А после берёт и смазку, капая каплю прямо на головку. Сквозь резинку Чонгук не почувствует, что та слегка прохладная, к тому же Чимин сразу же её размазывает. Но придвигаться ближе и сразу на член садиться не торопится. Склоняется обратно к Чонгуку и целует прямо в сосок. Прикусывает твёрдую горошину, слыша порывистый вдох и чувствуя, как Чонгук под ним весь вздрагивает, вцепившись левой рукой в его бедро. — Такой чувствительный, — проговаривает Чимин и снова принимается ласкать соски: один губами и языком, второй пальцами, массируя горошину и зажимая её между указательным и средним. И только сейчас Чимин тазом придвигается ближе, а руку опускает вниз, заводя назад, чтобы взять член Чонгука и направить в себя. Обратно выпрямляется, чтобы было удобнее, и медленно садится, принимая в себя головку. Чонгук такой твёрдый, а ещё совсем не маленький, отчего Чимин несдержанно стонет на выдохе и хмурит брови, закусив губу. Убирает руку, потому что головка уже в нём и дальше помощь не нужна, но застывает вот так, давая возможность привыкнуть не только себе, но и Чонгуку. У Чонгука правая рука в запястье не гнётся, но всё-таки пальцы он кое-как сжать может, и обе его руки перемещаются Чимину на талию. Чонгук вцепляется в него так крепко, словно боится, что Чимин опустится раньше времени, хотя определённо это именно то, чего он хочет. Он просто не ожидал, что это будет настолько охренительно приятно — чувствовать Чимина изнутри, пускай даже через латекс и пока только одной головкой. — Тебе не больно? — но даже в такой ситуации, когда мозги уже в желе, а всё тело напряжено и едва не вибрирует от необходимости получить разрядку, Чонгук умудряется беспокоиться о Чимине, а не думать о своей неудовлетворённости. Чонгук, может, и железный зверь, но точно не с Чимином. Хочется его приласкать как-то, но Чонгук не отваживается пока отпускать его талию, гладит её только большими пальцами, больше себя отвлекая, чем Чимина. Не чувствует, что вот-вот кончит, и уже этому радуется. По мужскому достоинству ему бы это не ударило, потому что Чимин был бы сам виноват, что довёл его до состояния, когда Чонгук кончил так быстро, едва оказавшись внутри, но всё равно бы расстроило, не оправдав его желания довести Чимина до разрядки первым, но уже не пальцами и ртом, а своим членом. Но в этой позе особо, конечно, не разгонишься. Но Чонгук, как и тогда в поцелуе и в принципе во всём, позволяет Чимину вести и делать, как тому хочется. Но не отказывается от идеи в подходящий момент всё-таки Чимина опрокинуть обратно на лопатки, когда тот уже не сможет оказать никакого достойного сопротивления. Чонгуку бы не кончить раньше. И поэтому он сразу идёт на опережение: освобождает левую руку и накрывает своей большой ладонью член Чимина, плотно его сжимая. У него ещё осталась смазка на пальцах, чем он и пользуется — хочет сделать ему максимально приятно, чтобы переключить с ощущения дискомфорта, которое Чимин определённо испытывает. Чонгук вопрос задал не для того, чтобы получить на него ответ, который ему и так очевиден. Чимин хочет улыбнуться на такую заботу, но не получается, потому что он только раскрывает рот и роняет стон. Невольно на Чонгуке сжимается, сам же от этого охая. Но быстро расслабляется и даже начинает медленно опускаться. Он почти привык полностью, а потому принимает Чонгука в себя уже увереннее, выдыхая тому ответ, чтобы так не волновался: — Всё хорошо. Ты большой, но мне не больно, — договаривает и опускается до самого конца, выдохнув резко со стоном. Чонгук ласкает его член, и Чимин не может терпеть. Двигает на пробу бёдрами, запрокинув голову назад. Упирается обеими руками Чонгуку в грудь, чуть сдавливая объёмные и твёрдые мышцы пальцами. И дальше Чимин, словно в забытьи, начинает уже откровенно на Чонгуке ёрзать, двигаться, пока ещё не пытаясь приподняться на члене. Его всего прошибает дрожью от этого долгожданного ощущения наполненности. Чонгук буквально распирает его изнутри. Как же давно Чимин этого не чувствовал, что кажется, будто он и сам девственник. Он опускает голову обратно, открывает веки и смотрит прямо Чонгуку в глаза, приподнимаясь задницей на его члене, а потом опускаясь обратно. Ему нужно видеть чужое выражение лица в этот момент, словно без этого зрительного контакта это покажется чем-то ненастоящим, не взаправду. Чонгук не пытается от этого взгляда спрятаться, но не может сдержать порыв запрокинуть голову назад, прикрывая глаза от удовольствия, и стонет почти в голос, но всё равно кажется, что шлепки звучат громче — настолько откровенно и возбуждающе, что Чонгук из последних сил сдерживается, чтобы не толкнуться Чимину в нужный момент навстречу. Упирается жёстко пятками в покрывало, весь напряжённый, так что даже вены на шее и лбу выступают, но пока ещё лежит смирно и не подмахивает, разрешая Чимину двигаться так, как ему нравится. Чимин скользит на члене без труда, позволяя себе ускориться. Опускается лицом вниз, воруя у Чонгука поцелуй, пока тот глубоко дышит, приоткрыв рот. А ещё Чимин позволяет Чонгуку взять ненадолго инициативу в свои руки, застыв бёдрами в приподнятом состоянии, чтобы у Чонгука было пространство и возможность для манипуляций. И Чимин, конечно, делает это зря. Он хотел прокатиться на члене Чонгука, и тот дал ему своё согласие, но очень быстро понял, что такой расклад его не устраивает. Это Чимин недавно хорошо кончил и может никуда не торопиться, пока удовольствие плавно накатывает волнами, постепенно усиливаясь и концентрируясь внизу живота. А у Чонгука такое чувство, что он с минуты на минуту взорвётся нахрен, как вулкан. И у него какой-то задротский пункт на то, что первым должен кончить Чимин. Чонгук резко садится, легко принимая сидячее положение без помощи рук и ног, и перехватывает Чимина правой рукой поперёк поясницы, плотно прижимая к себе. Удерживая его вес, наклоняется, быстро выставив свободную руку, чтобы уложить Чимина обратно на кровать максимально бережно. Увы, выскальзывает из него во время этого перемещения, но использует это для того, чтобы дотянуться до декоративной подушки — как удачно, что они есть и под рукой. Подкладывает Чимину под поясницу, подкинув левой рукой его задницу, обращаясь с телом Чимина так уверенно и без видимых усилий, словно тот для него в самом деле ничего не весит и ему даже напрягаться не надо. Сразу становится понятно, кто годами работал не над гипертрофией мышц, а над физической силой. И, стоит полагать, выносливостью. Чонгук смотрит Чимину в глаза, когда снова в него входит. Вторит его стону коротким мычанием, перехватывает обеими руками за пояс, наплевав на то, что у него, вообще-то, правая рука травмирована — он об этом и не вспоминает. Зато благодаря тому, что таз Чимина приподнят и надёжно зафиксирован, Чонгук может при каждом толчке проходиться головкой по простате, которую и так успел измучить пальцами. И уже не избегая называть вещи своими именами, ставит себе чёткую задачу — трахнуть Чимина как следует, чтобы подарить ему лучший оргазм в его жизни. Всегда и во всём скрупулёзный, старательный и даже дотошный Чонгук исполняет поставленную перед собой цель в лучшем виде. И каким-то чудом, не иначе, держится до последнего, уже чувствуя, как подступающий оргазм щекочет раскалённые трением нервные клетки. И только ощутив, как Чимин сжимается на его члене, моментально срывается за ним следом. Двигается на автопилоте, обостряя и продляя их общее удовольствие, и замедляется, когда уже дышать нечем и голова идёт кругом, а всё тело дрожит. И не только его. Чонгук сдвигается всего на сантиметр, толкаясь в последний раз, загоняя свой член максимально глубоко, а Чимин под ним аж вьётся от гиперчувствительности, и пальцы, которые он сжал на его плечах, стискиваются до следов на коже. Но Чонгуку это неожиданно так нравится, что он толкается в Чимина снова, почти с нулевой амплитудой, лишь бы посмотреть, как тот выгибается, а его член снова дёргается, не выпустив больше ни капли, потому что нечего. И когда до Чонгука, который немного потерялся на время, пока неистово в Чимина долбился, доходит, что тот под ним кончил без рук, он думает, что это был лучший заезд в его жизни. Чувствует себя так, словно не просто победил, а получил бесценный приз. Чимина, который согласился стать его. Хотя бы на эту ночь. Чимин загнанно дышит, но и слова сказать не может. Язык не слушается, как и всё тело. Чонгук или нагло соврал, что Чимин у него будет первым, или настолько способный ученик, что уловил всю суть материала с первых же секунд и едва не вытрахал из Чимина душу. Чему Чимин, естественно, несказанно рад. — Ты слишком хорош для девственника, — всё же, запыхавшись, говорит Чимин и улыбается, чтобы Чонгук воспринял это никак иначе, как комплимент. — Признавайся, ты мне соврал? Или тренировался на девушках? — переводит руки с плеч Чонгуку на шею, чувствуя, какая та влажная под длинными волосами. Чонгук тяжело дышит, но скорее от гормонального всплеска, чем от усталости, потому что это совсем не та нагрузка, которая может его умотать. Вот двухчасовая сессия кроссфита — это Ад. А то, что сейчас было, — практически разминка, даже не кардио. Но ничто ещё не приносило Чонгуку такого удовлетворения и наслаждения, даже успехи на работе или в дрессировке собак, как секс с Чимином, и Чимин, очевидно, ключевая фигура. Если бы это был любой другой гипотетический человек, Чонгук, вероятно, уже бы собирал вещи, чтобы одеться и уйти. Ему бы не захотелось остаться, продолжить общение и тем более лечь спать в одну кровать. — Когда я впервые тебя увидел, я больше не смотрел ни на каких девушек, — признаётся Чонгук. Ему нравилось всего несколько парней, один со старшей школы, а другой с секции по боксу, но ни один из них не вызывал сексуального влечения. А может, Чонгук просто сам избегал любой физической близости, потому что не был к ней готов. До сегодняшнего вечера он свято в это верил, а потом появился Чимин, и весь привычный мир внезапно перевернулся. Но не с ног на голову, а как раз наоборот. Всё встало на свои места. Чонгук наконец чувствует себя на своём месте. Чимин от этого откровения немного теряется. В первые секунды не знает, как реагировать, словно чувствуя какую-то вину, что невольно украл у Чонгука юность и то, что та под собой подразумевает. Но не может сказать, что не дуреет от осознания, что стал для Чонгука первым. И от этого теперь не хочется допускать даже мысли, что Чонгук пойдёт и воспользуется полученным опытом с кем-то другим. Эгоистично хочется присвоить Чонгука себе, сделать только своим. Но и об этом думать пока тоже рано. Чимин не уверен, что готов сейчас к чему-то серьёзному. Даже если со стороны кажется, что у него всё вроде как заебись и он оклемался от болезненного «падения», то на деле это ни хрена не так. А вовлекать во всё это никого не хочется, особенно Чонгука. Чимин со своим дерьмом должен разобраться сам, накормить наконец своих демонов и посадить их на цепь, а потом с чистой совестью впускать в свою жизнь и душу кого-то, будучи уверенным, что это никак не скажется на человеке, которого он выбрал. И Чимину хочется, чтобы этим человеком был Чонгук. Но он не уверен, что тот элементарно этого дождётся, потому что Чимин и сам не знает, сколько на это уйдёт времени и получится ли вообще. Чимин снова грузится не тем, что сейчас куда важнее. А потому возвращается в этот момент, к Чонгуку и всему, что между ними уже произошло и продолжает происходить. Наслаждается чужой близостью и Чонгука только целует, запечатывая в этом поцелуе свой безмолвный ответ на признание. Чонгук больше Чимина не мучает: бережно из него выходит, тратит несколько десятков секунд, чтобы снять и завязать использованный презерватив, не совсем ловко управляя пальцами правой руки; и наконец ложится с Чимином рядом, сразу же его к себе привлекая и крепко обнимая здоровой рукой. Лежать на правом плече дискомфортно, но Чонгук едва ли обращает на это внимание, потому что снова Чимина целует — так порывисто и почти отчаянно, словно успел в последний момент остановить его и не дать прогнать себя вон. Чимин ведь позволит ему остаться? На поцелуй Чимин отвечает, закидывая на Чонгука одну ногу, словно бы говоря, что сам никуда не собирается и Чонгука не отпустит. И Чонгук ему действительно нравится, а переспать с ним Чимин захотел не потому, что уже давно яйца болят или сперматоксикоз замучил. А потому, что хотел. Именно Чонгука. И остался пиздецки доволен своим спонтанным решением и желанием, ни на секунду не пожалев, хоть и привёл малознакомого человека к себе домой. Но Чимину по факту терять нечего — он потерял всё ещё год назад. А на маньяка-убийцу Чонгук не тянет. Хотя, как говорится, в тихом омуте… Но Чимин сейчас совсем не думает о том, чем это всё по итогу может закончиться. Ему хорошо в моменте, сейчас, в объятиях Чонгука. В голове пусто, как и в яичках. А тело продолжает плавиться от горячих рук и поцелуев. И Чимин хорошо отдаёт себе отчёт в том, что делает и чего хочет. И делает он это намеренно, чтобы Чонгук наверняка запомнил эту ночь и Чимина. Он соскальзывает губами по острой линии челюсти Чонгука, доходит до шеи и едва ли не по памяти целует в родинку, которую успел заметить при хорошем освещение в лифте, когда они поднимались в его квартиру. А после Чимин всасывает сладковато-солёную кожу в рот и оставляет засос. Не слабый, а такой, чтобы долго украшал эту красивую, мощную шею. Чимин оставил на Чонгуке свой автограф, который ему нравится куда больше тупого и бессмысленного росчерка ручки где бы то ни было. Чонгук глухо постанывает, потому что временами это немного больно, но пьяно улыбается, хоть Чимин этого и не видит. Он ничего не имеет против того, чтобы Чимин оставил ему этот памятный след о сегодняшнем приятном вечере и его не менее волнительном продолжении — Чонгук точно ничего не забудет, даже если по каким-то причинам этого больше не повторится. Ему хочется поговорить об этом, но он не знает как. Как вообще начать. У него-то к Чимину давно и серьёзно, много лет, а для Чимина он случайный парень, которого тот подцепил в клубе и притащил к себе домой потрахаться. Так любой со стороны скажет. А Чонгук чувствует другое. Почему-то наивно и глупо верит в то, что если Чимин его человек, то эти приязнь и влечение должны быть взаимными. Это не любовь, конечно, а как будто… предчувствие? Чего-то хорошего. Предугадывание взаимной симпатии. Есть же много вещей, которые людей объединяют и сближают: их мировоззрение, убеждения, увлечения, схожий опыт, даже те же банальные вкус и чувство юмора, не говоря уже о схожести сексуального темперамента. Чонгук, конечно, и не думал, что их отношения с Чимином начнутся с постели, но заканчивать их на ней он не хочет. Но вместо этого Чонгук молчит. Лежит с закрытыми глазами, слушая влажные причмокивания, пока Чимин, как голодный вампир, увлечённо терзает его шею. Кожа под его губами горит и пульсирует, но это приятно. Чонгуку нравится. И в ответ он мягко поглаживает Чимина по спине, ожидая, когда тот насытится и удовлетворится проделанным результатом. С довольным вздохом Чимин в самом деле через какое-то время отстраняется. Хочет полюбоваться тем, что натворил, но Чонгук сразу сгребает его в охапку и сам зарывается носом в изгиб его шеи, словно пытаясь спрятаться. Они лежат вместе ещё какое-то время. Уже оба на спине, но близко друг к другу. Чимин сам завалил Чонгука на спину, чтобы тот не лежал на травмированном плече, и умостился рядом, оставив нежный поцелуй на коже в районе контура начинающейся татуировки рукава. — Покурим? — спрашивает Чимин, повернув голову к Чонгуку. — Хочешь, кофе сварю? Чимин приподнимается на одном локте, глядя на Чонгука — такой красивый, с ума сойти. А когда затраханный, ещё красивее. — Останешься? — спрашивает, целуя куда-то в рёбра, не уставая восхищаться всеми этими очерченными даже в расслабленном состоянии мышцами. Чимин не собирался Чонгука гнать домой сразу, как они потрахаются. Всё это, в принципе, случилось довольно спонтанно и точно незапланированно. А Чимин не мудак, даже если может таким казаться со стороны. Хотя раньше Чимин, когда снимал кого-то на ночь, не просил никого из этих людей остаться, а тех, кто оставался сам, вежливо выпроваживал на утро, не обещая позвонить или повторить. А вот с Чонгуком ему самому хочется побыть подольше. Но если тот откажется, Чимин это примет спокойно. Они друг другу ничего не обещали, в любви до гроба не клялись. Они поистине хорошо провели время. И Чимину бы хотелось это повторить. Но если Чонгуку нет, то так тому и быть. Жалеть Чимину всё равно не о чем. Чонгук почему-то сразу не отвечает. Смотрит Чимину в глаза, долго не давая ответа, но повисшая тишина не нагнетает плохие мысли. Потому что Чонгук как-то робко, чуть стеснительно улыбается, рассматривая лицо Чимина, так им залюбовавшись, когда тот склонился к нему, что забыл о том, что от него ждут ответа. Спохватывается и выпаливает: — Да, конечно! В смысле, — тушуется от своей излишней эмоциональности и уже спокойнее поясняет: — Я за кофе и покурить. Спать Чонгук не собирается однозначно. Он такой бодрый, как никогда. И уже готов продолжить, но понимает, что Чимину точно нужен заслуженный отдых, поэтому избегает его трогать, чтобы снова не возбудиться. — И спасибо, что предложил остаться… Я правда хочу. Остаться с тобой, — уже совсем тихо, неуверенно заглядывая в глаза, не зная, как Чимин отреагирует на это признание, ведь Чонгук говорит сейчас вовсе не об этой ночи, иначе он сформулировал бы это по-другому. Ему страшно получить от Чимина ответ, потому что отказа он не переживёт, но жить в неопределённости — ещё страшнее. Наверное, если Чимин сейчас вежливо ему объяснит, что в отношениях не заинтересован и может ему предложить только секс без обязательств, Чонгук не откажется от такого расклада и всё же попытается Чимина добиться, заставив его изменить своё решение. Но если Чимин откажется категорически, Чонгук, конечно же, не станет давить на него или прибегать к манипуляциям — какое счастье это им принесёт, когда они оба будут испытывать только негативные переживания? Лучше пусть будет счастлив Чимин, живя свою жизнь так, как ему нравится, проводя время с теми людьми, кто ему приятны. А Чонгук как-нибудь проживёт свою жизнь один в компании собак. Он уже точно знает, что после Чимина и того, что между ними произошло, не сможет больше захотеть никого другого. У него это так не работает. Братья правы: он совсем пропащий. Чимин снова улыбается. Не может не, глядя на Чонгука. — Ты знаешь, что до ужаса милый? — задаёт риторический вопрос Чимин, слегка прикусив губу. То, что сказал Чонгук… Чимин прекрасно понял, что тот имел в виду. Но будет с Чонгуком так же откровенен, как и тот с ним. Он озвучит пока что единственный вариант, который может Чонгуку предложить, и оставит выбор за ним, не став ставить в этом всём твёрдую точку, потому что и сам этого не хочет. — Я не знаю, чего именно тебе от меня хочется, но буду с тобой предельно честен. Сейчас в моей жизни не лучший период для чего-то серьёзного, крепкого и светлого. Во мне слишком много всего, в чём это попросту потонет, увязнет. А мне этого не хочется. Не с тобой. Потому что ты мне нравишься. Правда нравишься. Я не хочу давать тебе обещаний, которых могу не сдержать, поэтому если ты согласен на то, что было сейчас между нами, то я бы очень этого хотел. Но если тебе этого мало, то… Чимин не договаривает, потому что сам почему-то не может сказать это «нам не по пути». Потому что хочется, чтобы было иначе. С Чонгуком хорошо. И даже кажется, что видится внутри просвет, сквозь эту непрошибаемую, беспросветную тьму. И теперь уже замирает Чимин, ожидая ответа от Чонгука и его реакции. И слышит он только тяжелый вздох, который Чонгук не попытался как-то подавить. Что ж, примерно на что-то такое он и рассчитывал, хоть и продолжал глупо надеяться, что в жизни всё может быть как в наивном романтическом фильме. И даже если и может, то Чонгук герой совершенно другой кинокартины: про преступные группировки, насилие, кровь и убийства. И втягивать Чимина во всё это после всего, что тот и так пережил, неправильно. Чонгук вроде как и не собирался. Говорил себе, что ему хватит просто знания, что Чимин жив и у него всё в порядке; что он начал новую жизнь, чувствует себя прекрасно, по треку не скучает и возвращаться к гонкам не собирается. Ага, соврал себе — недорого взял. — Я понимаю, — говорит Чонгук серьёзно, уже не улыбаясь, и он в самом деле понимает. Он давно не ребёнок и даже не подросток, а взрослый человек, который много чего успел за свои двадцать семь лет пережить. Даже клиническую смерть, побывав на том свете несколько раз за те часы, что врачи боролись за его жизнь. И когда Чонгук по итогу выжил, он подумал, что для чего-то это же было нужно? Не бесполезный же он кусок дерьма, раз его вернули? Вряд ли для того, чтобы он тупо свернул себе башку, прыгая вместе с собаками по скользким камням на отвесном берегу. — Я не прошу со мной встречаться… строить отношения, — продолжает с трудом. Ему сложно формулировать мысли, потому что он совершенно не привык выражать свои чувства. Он всегда был слишком замкнутым для задушевных бесед, и даже с братьями редко делился своими переживаниями, не говоря уже о других людях. — Я просто хотел бы остаться с тобой рядом… так, как ты мне позволишь. Как для тебя будет удобно. Я не прошу о большем, — заканчивает тихо, избегая на Чимина смотреть, потому что его взгляд, его глаза точно попросят о большем, а Чонгук не хочет всё испортить, оттолкнув Чимина своими неуместными чувствами, которые он принимать не обязан. Вместо лица Чимина Чонгук рассматривает его руку, подняв её со своего живота и взяв в свою. Изучает его ладонь, пальцы, словно видит впервые. А потом тянет ближе к своему лицу и припадает губами к костяшкам пальцев, закрывая глаза на несколько секунд, что длится этот нежный поцелуй. Для Чонгука это как безмолвная печать на их договоре. И пока Чимина устраивают его условия, Чонгук не посмеет их оспаривать. Будут они встречаться только для того, чтобы заниматься сексом, или Чимин всё-таки согласится пойти с ним на свидание, чтобы приятно провести время, и даже свиданием это называть не обязательно, Чонгук согласен. Он просто не хочет Чимина снова потерять. И если дальше порога Чимин его пустить ещё не готов, Чонгук будет преданно лежать на коврике за дверью и ждать. Он ждал много лет этой встречи, этой возможности. Нет ничего страшного в том, чтобы подождать ещё. И он сделает всё, что в его силах, чтобы этот тяжелый период для Чимина если не закончился побыстрее, то прошёл легче, с меньшим напряжением. Чонгук отлично умеет его снимать. Разными способами. — Спасибо, — тихо отвечает Чимин, благодаря Чонгука за понимание и за то, что тот готов принять эти условия, взяв только то, что согласен и может дать ему Чимин. Он наслаждается этой настолько нежной лаской и впервые ощущает что-то такое, что не может охарактеризовать. Что-то щемит в груди, но вызывает почему-то только грусть. Чонгук Чимину кажется таким хорошим, поистине чистым и почти невинным, хоть Чимин его минутами ранее и опорочил, за что ему совершенно не стыдно. И почему Чонгук не встретился Чимину раньше? До того, как Чимин оказался сломанным и физически, и морально. Наверное, если бы Чимин верил во всё это предсказательное дерьмо и предначертанность, судьбу и злой рок, то определённо подумал бы, что Чонгук появился в его жизни именно тогда, когда Чимин в нём так нуждается, даже если сам этого не осознаёт. Но Чимин в это не верит, а потому думает совсем наоборот и незаметно этому расстраивается. Потому что хотел бы дать Чонгуку то, чего тот хочет; то, что тот заслуживает. Но он не может. И когда этот приятный контакт прерывается, Чимин старается искренне улыбнуться, не позволяя истинным эмоциям проступить наружу. Он снова целует Чонгука в плечо, а после встаёт с кровати, достаёт из верхнего ящика прикроватной тумбы влажные салфетки и вытирает себе живот, на котором уже присохла и неприятно стянула кожу корочкой сперма. Даёт салфетку и Чонгуку, чтобы тот вытер руки и себя от остатков смазки и капель спермы Чимина, которые на него неизбежно попали. Чимин протягивает Чонгуку руку, чтобы тот поднялся и не напрягал правое плечо. Коротко целует в губы, когда тот встаёт прямо перед ним и уже привычно наклоняется — с разницей в росте приходится считаться. Они планировали кофе и покурить. Как Чимину кажется, самое время. — Сделать тебе массаж? — внезапно предлагает Чонгук, когда они перемещаются на кухню, где Чимин делает им кофе. Чонгук и в клубе, и в такси замечал, как Чимин то и дело ведёт шеей, словно пытается снять спазм. Чонгук не знает, это что-то временное, как если бы Чимин неудобно спал или неудачно повернул голову; хроническое или последствия той аварии на треке. Не решается спрашивать, но свою помощь сразу предлагает. Он сидит на подоконнике у открытого окна, потому что курят они в помещении, что нехорошо, мама бы точно отругала, но выходить куда-то сейчас совершенно не хочется. Чонгук только надел боксеры, проигнорировав штаны и майку — ему слишком жарко, словно он всё никак после секса не остынет. Наверное, так будет теперь всегда, когда Чимин рядом — у Чонгука всё от его близости пылает. И глупое сердце тоже. Чимин от Чонгука отличается только тем, что не сидит на подоконнике, а стоит рядом с Чонгуком, почти у него между ног, и свободной от сигареты рукой гладит Чонгука по бедру. Чимин тоже предпочёл надеть только бельё. Мог бы и голышом пойти, но не уверен, что это не воспринялось бы Чонгуком как прямая провокация. Хотя Чимин не против второго заезда. Очень даже за. Но сначала кофе. — Ты и массаж делать умеешь, — не спрашивает, а утвердительно хмыкает Чимин. — Видимо, и вправду мастер на все руки. Твой брат не соврал, — улыбается игриво. — Сделай, — соглашается Чимин и поворачивается к Чонгуку спиной. Двигает ногой рядом стоящий стул, разворачивает его и садится, упираясь грудью в спинку. Сейчас Чимину плевать на то, что пепел с его сигареты оседает на напольной плитке. Не беда. Пылесос и швабра имеются. — Я ходил на физиотерапию, но почему-то именно в шейном отделе спазмы не проходят. Замучили. Врачи советуют носить бандаж, но я чувствую себя собакой в ошейнике, — откровенничает Чимин, чуть посмеиваясь. — У меня собаки без ошейников, — вдруг произносит Чонгук, у которого правда дома нет ни ошейников, ни поводков — он их не приемлет ни в каком виде. Возможно, потому, что сам себя чувствует бесправным животным, вынужденным жить по чужим приказам, и вопрос свободы от чужого контроля всегда самый острый. Может, ещё и поэтому Чонгук избегал сближаться с людьми, потому что не хотел к ним привязываться, снова чувствовать себя зависимым от другого человека, от его решений и милости. А теперь вот сидит на чужой кухне, добровольно надев на себя душащий его ошейник и покорно отдав поводок в руки Чимина. И боится он вовсе не того, что задохнётся рано или поздно, а того, что Чимину надоест и он поводок отпустит. — Я когда начал заниматься боевыми искусствами, то пошёл сразу на курсы массажа, — рассказывает Чонгук, чтобы не молчать, а вместе с тем тушит сигарету и спрыгивает с подоконника, чтобы занять удобное положение позади Чимина и приступить к массажу. Двумя руками было бы быстрее и эффективнее, но он и одной справится, просто придётся разминать Чимина чуть дольше. — Решил заранее обеспокоиться и не прогадал — думал сдохну от боли, но пара нажатий в нужных точках, и снова как новенький. Чонгук не врач, конечно же, чтобы Чимину диагноз ставить, выявив причину спазмов, но снять их он правда может. Чимину для этого придётся потерпеть. Но стонов в какие-то моменты он сдержать не может, как и Чонгук своей реакции на них, но, к счастью, Чимин сидит к нему спиной и не видит предательского шевеления в его боксерах. Пока Чонгук прорабатывает зажимы, он молчит, сосредоточенный на работе, которую привык делать хорошо. И ему хочется на самом деле продолжить, предложить Чимину совместную прогулку с собаками, если тот не будет против, но Чонгук всё никак не решается — боится отказа. Ему кажется, он хочет от Чимина слишком многого, как эгоистичный и вредный ребёнок, всегда привыкший получать своё, а Чимин не готов ему это дать. Он ведь не сказал, что хочет с Чонгуком общаться, встречаться вот так, гулять. Он предложил ему трахаться по плавающему расписанию — этакая аналогия случек в человеческом мире, когда, как только наступает нужный день течки, тут же приводят кобеля. Но это ведь лучше, чем ничего, верно? И Чонгук на это уже согласился. — Так лучше? — спрашивает он мягко совсем не то, что собирался. Его «Чимин-а… не хочешь, если будет хорошая погода, как-нибудь выгулять со мной моих неуёмных детей? Они с радостью покажут тебе все трюки, а я бы очень хотел показать тебе своё любимое место» так и остаётся не произнесённым. Заканчивает массаж ласковыми поглаживаниями, снимая неприятные ощущения с кожи, которая покраснела и горит от прилившей крови. Наклоняется к Чимину и целует его в макушку, жадно вдыхая его запах. Его так тайно, но страшно радует, что Чимин не пошёл сразу в душ. От него пахнет так охренительно — сексом, собой, Чонгуком. Боже, Чонгук правда словно с ума сходит. Чимин ведёт плечами, правда удивляясь тому, что так заебавших его ощущений практически нет. Чонгук не волшебник, но очень к этому близок. — Охренеть… — только и выдаёт Чимин. — Я уже забыл, каково это — не чувствовать в шее ничего, кроме расслабления. У меня ощущение, что ты мне обезбол вколол, — говорит и оглядывается через плечо на Чонгука. — Ты что, моя крёстная фея? — по-детски нахмурив брови, спрашивает Чимин. — И карету мою починишь, и меня самого, — уже улыбается. Да так, что вместо глаз только две щёлочки. Чимин убирает в пепельницу давно потухшую сигарету, которую даже не докурил, потянувшись к подоконнику. А после встаёт со стула и тянется уже к Чонгуку, чтобы того поцеловать. Не только из благодарности, а просто потому, что хочется. — Спасибо, — всё-таки тихо благодарит. — Тебе спасибо, — едва заметно, но искренне улыбается Чонгук, заключая Чимина в свои тёплые и бережные объятия. — Спасибо, что ты есть, Чимин-а, — добавляет, потому что сложно удержать это в себе, и сам Чимина целует, не давая ему ничего ответить. Ему и не нужен ответ. Даже если он так и останется «нет», Чонгук всё равно скажет «да», о чём бы Чимин его ни попросил. И вернуться к кофе оказывается ещё сложнее. Но даже для того, чтобы продолжить это всё в спальне, Чимину нужен какой-никакой допинг в виде кофеина. Ему всего тридцать, и на выносливость он не жалуется, но Чонгук оказался довольно резвым жеребцом, а у Чимина пробел в год и последствия аварии. И теперь уже вопрос не в том, сможет ли неопытный Чонгук удовлетворять Чимина, а в том, сможет ли сам Чимин удовлетворить пробудившийся в Чонгуке голод. Но Чимин не привык сдаваться, а Чонгук такой, что ради него не грех и постараться. Ведь это приносит сумасшедшее удовольствие им обоим. Только вот… как долго они смогут продержаться?