Race for life

У Чимина, как у самого натурального наркомана, началась ломка. А потому он снова здесь, в этом прокуренном, душном баре, сидит у барной стойки и тянет свой виски. Он временно без колёс, потому что машину Чимин таки пригнал Чонгуку и доверил её его умелым рукам. В этом у Чимина не осталось сомнений, хоть и проверил он их мастерство немного в другой сфере. Но в том, что Чонгук точно не сделает хуже, Чимин уверен на сто процентов. Чонгук обещал управиться за пару дней, Чимин ему верит. И пока Чонгук пыхтит под его тачкой, Чимин ищет себе очередную «дозу». Это не просто обычный бар, каким может показаться на первый взгляд для простого посетителя. Главная и самая отличительная особенность — под завязку забитая парковка и вся прилегающая территория вокруг бара гоночными спорткарами. И если хорошо присмотреться, то каждого из присутствующих объединяет одна-единственная общая черта — неуёмное, жгущее на кончиках пальцев желание уделать кого-то на трассе, одержав победу. Кем-то, конечно, движет исключительно желание заработать бабла, потому что ставки у таких нелегальных гонок всегда внушительные, а кем-то — адреналиновая зависимость, которой и болен Чимин. Но и для Чимина деньги никогда не лишние. Он больше не пилот Формулы-1, и таких гонораров, как за заезды, уже не получает, а жить ведь на что-то надо. Любые деньги имеют свойство тратиться, а Чимин вот как-то не успел продумать себе запасной вариант заработка на случай, когда его карьера закончится, ведь он не ждал этого конца так скоро. Обычно в таких местах, как этот бар, достаточно знать, у кого спрашивать. И Чимин знает. А потому просто ждёт, когда наконец освободится бармен и сможет поделиться с ним чем-то очень интересным и «вкусным». Чимин за это всегда оставляет хорошие чаевые. В этом месте есть ещё один весомый плюс: всем насрать, кто ты, откуда и какое у тебя прошлое. Щедро платишь за информацию — ты в списке любимчиков. Всё очень просто. Но чего Чимин точно не ждёт, так это того, что то, что его на данный момент интересует больше всего, найдёт его само. Рядом за барной стойкой садится невысокий, просто, но дорого одетый мужчина средних лет. Он делает бармену очередной заказ. Молчит с пару секунд, а после, повернув голову к Чимину, спрашивает: — Пак Чимин-ши, верно? Чимин даже не удивляется, слыша своё имя. В конце концов, он бывший пилот Формулы-1, нет ничего удивительного, что люди, крутящиеся в этой сфере, его знают и узнают: лицо ему авария, к счастью, не тронула — спасибо карбоновому шлему. Вопрос лишь только в том, что этому мужчине от Чимина нужно? Чимин не в настроении выслушивать очередное дерьмо о том, как люди в нём разочаровались, или вопросы о том, что он здесь забыл. — К несчастью, — язвит Чимин. Если этот мужик сейчас скажет, что он большой фанат Чимина и только спал и видел, чтобы с ним хоть раз увидеться вживую, Чимин рассмеётся в голос. Потому что за последний год Чонгук оказался первым таким человеком. Но ему Чимин почему-то поверил. А вот этот мужчина подобной расположенности в Чимине не вызывает. — Не буду ходить вокруг да около. Думаю, и так понятно, что я знаю о Вас не только Ваше имя. Но меня не волнует ничего, кроме того, что мне нужны именно Вы, — мужчина проворачивается на барном стуле, разворачиваясь к Чимину всем корпусом. А у Чимина вздёргивается бровь от услышанных слов. Что? И как это, блять, понимать? Чимин бросает ответный, слишком говорящий взгляд на своего собеседника, повернув к нему только голову. — Простите, согласен, звучит это странно. Я даже не представился, — внезапно спохватывается мужчина. — Меня зовут Ли Донхён. И у меня есть к Вам предложение. Чимин хмыкает, дёрнув уголком рта. — Надеюсь, пристойное? — шутит. Но если этот мужик решил Чимина по каким-то причинам снять, то их разговор будет очень коротким и крайне неприятным. Чимин лишился карьеры, но в бляди от безысходности не записывался. И хоть Чимин говорит, едва не смеясь, взгляд у него слишком острый и тяжёлый, почти угрожающий. И опасный прищур не вызывает ничего, кроме внезапного желания сглотнуть скопившуюся слюну. — Мне нужен гонщик, — игнорирует сарказм и не шибко дружелюбный настрой Чимина Донхён. Он и не рассчитывал на другую реакцию или уж больно тёплый приём. Чимин не встал и ушёл — уже хорошо. — Лучший, — добавляет, уточнив. — А Вы лучший. И поэтому мне нужны именно Вы. Донхён абсолютно спокоен. Но настроен он серьёзно. Это не та ситуация, где он может выбрать себе любого по слухам хорошего гонщика из обитающих в этом баре и уйти довольным. Он знает, кто такой Чимин, знает о его достижениях в карьере, как знает и о его стремительном падении. Но Донхёна это не волнует, как не волнует, правдой были слухи или нет. А ещё Донхён знает и о тех гонках, в которых с недавнего времени участвует Чимин. И пока что ни одну из них он не проиграл. — Это немного не тот уровень гонок, который может встретиться тут, — Донхён многозначительно рисует в воздухе пальцем круг, говоря об этом баре. — И ставки там куда выше, чем можно представить. Я предоставляю своим гонщикам лучшие машины для участия, обеспечив всем необходимым. От Вас, Пак Чимин-ши, необходимо лишь Ваше умение… ну и согласие, разумеется. Донхён получает от бармена свой заказ. Медленно тянет свой скотч, глядя на Чимина, спокойно выдерживая его взгляд. Падать перед Чимином на колени и уговаривать его он, естественно, не станет. Если Чимина это предложение заинтересует, Донхён подробно расскажет обо всех условиях, деталях, сумме, которую Чимин получит по итогу заезда и победы. Чимин наконец разворачивается на стуле к Донхёну полностью. Смотрит молча, оценивая своего собеседника. И тот не выглядит каким-то зачуханным мужичком, который разводит Чимина, лишь бы поиметь с него бабки и по итогу кинуть. У Чимина пробегает неприятная ассоциация из прошлого со спонсорами, которые в один прекрасный день приходят к тебе и предлагают все блага мира за выбор их команды, обещая, что ваше сотрудничество непременно будет плодотворным и перспективным, а награды будут едва не с неба сыпаться. Хочется хмыкнуть в голос на собственные мысли. И Донхён действительно выглядит таким, в чьих руках крутятся немалые деньги и, судя по всему, связи. Но Чимину на это плевать. По сути, его не так волнует сумма, которую он заработает, как важно само участие. Ведь он ради этого тут и торчит, ожидая, когда ему, как голодной собаке, кинут кость. Но, очевидно, Чимину сейчас прилетел целый, жирный и качественный кусок отборного мяса. Вот так просто. — Вам не обязательно давать свой ответ прямо сейчас, — снова начинает Донхён, получив в ответ на своё предложение только лишь молчание и нечитаемый взгляд. — Вот моя визитка, — Донхён достаёт из внутреннего кармана своей кожаной куртки чёрную матовую визитку, кладёт её на барную стойку и придвигает к Чимину. — Позвоните мне или напишите, как Вам будет удобно, если Вы согласны, и мы обсудим все интересующие Вас и меня детали. Донхён допивает свой скотч и уже готов подняться со стула, оставив Чимина наедине переваривать полученную информацию, как тот наконец подаёт голос: — Нет надобности, — произносит спокойно. — Я согласен. Чимин жестом подзывает бармена, прося повторить им с Донхёном напитки, не спросив у того, будет он ещё пить или нет. Чимин угощает, а им, очевидно, есть что обсудить. А Чимину не над чем думать. Добыча сама прыгнула к нему в руки, как бы подозрительно это ни выглядело. Чимину терять нечего во всех возможных смыслах. — Не против обсудить всё сейчас? — Чимин садится в менее отталкивающую позу, проявляя неподдельную заинтересованность. Донхён уже довольно улыбается. Он не рассчитывал на столь быстрый ответ, но несомненно этому только рад. И со своим выбором он не ошибся: Пак Чимин его выигрышный билет в большую лигу.

***

— Привет, мелкий. Чонгук, как вчера, помнит тот день, когда бабушка впервые сказала ему «слушайся своего старшего брата, Гукки», и тогда выяснилось, что Чонхён родился на три минуты раньше Чонгука. Три минуты, и ты до конца жизни «мелкий». Чонгук не удосуживает брата даже внятного ответа, промычав что-то неопределённое, занятый тем, чтобы пролистать всю документацию на машину — он не отрывается от своего занятия. — Что с рукой? — Чонхён закидывает руку на плечи Чонгука и заглядывает ему через плечо, бегло оценивая, что ещё пострадало, помимо правой руки, на которой эластичный бинт, закрывающий привычные татуировки. Со спины ничего не поймёшь: на Чонгуке вечно его оверсайз шмотки, словно спизженные им с чужого плеча, и там уже было не до выбора размера и фасона — схватил первое, что под руку попалось. С Чонгука сняли бандаж пару дней назад, когда убедились на рентгене, что трещина срослась, но он до сих пор носит эластичную повязку, чтобы лишний раз не перегружать запястье и помнить, что надо его беречь. — Передрочил, — отвечает Чонгук невнимательно, не собираясь вдаваться в подробности. Он и сам знает, что дурак, зачем Чонхёну утруждаться и убеждать его в этом лишний раз? У него и так поводов Чонгука дразнить, подкалывать и троллить до конца жизни хватает. — Я слышал от Хоби, у тебя наконец появилась подружка. И ты даже не ночевал дома, — Чонхён интимно понижает голос, наваливается на Чонгука сильнее, пытаясь заглянуть ему в лицо, и Чонгук недовольно стряхивает его руку со своего плеча, хмурясь, потому что брат ему мешает. Чонгук тут, чтоб его, работать пытается. И в интересах же Чонхёна, который за руль этой тачки сядет, что та не начнёт дурить в самый неподходящий момент. Часть техосмотра автомобиля проводил не Чонгук, а другой автоэлектрик. Чонгук отвечает за движок, ходовую и другие механические узлы, а вот проводка и прочее не в его компетенции по правилам, но он всё равно всегда перепроверяет за другими, прекрасно разбираясь в каждой детали, которая есть в автомобиле. Свой первый он собрал в шестнадцать. Помнится, они с Чихёном не одну заброшенную свалку и штрафстоянку прошерстили, чтобы собрать из подходящих кусков своего «Франкенштейна», как они тот автомобиль любовно назвали. Он до сих пор стоит у отца в гараже, как ценная детская поделка в музее имени его талантливых сыновей. Когда Чонгук его раздражённо отпихивает, Чонхён только хмыкает и отходит на полшага, но не отстаёт. Приваливается плечом к стене рядом с рабочим столом, напротив которого стоит Чонгук, копаясь в отчётах, и с любопытством на брата смотрит, пока тот упорно продолжает не обращать на него внимания. Кроме них двоих, никого в цеху нет. — Ну, я могу тебя поздравить? Ты наконец стал мужчиной? — Чонхён улыбается, и это не издёвка, потому что, каким бы мерзавцем он ни был, но к младшему брату всегда питает особую слабость. Чонгук, наверное, даже может сказать, что Чонхён его любит — странной любовью, но с другими людьми брат вовсе обращается, как со своими вещами, так что, наверное, даже неплохо быть для него хотя бы милым домашним питомцем, вроде хомячка. А нет, хомячок не вариант: когда Чонгук завёл себе джунгарика в первом или втором классе, Чонхён скормил его своему удаву. Чонгук до сих пор брату простить не может убийство своего маленького друга. Он поднимает на Чонхёна мрачный взгляд. — Я давно стал мужчиной, если ты не заметил, слишком занятый играми в своей песочнице, — отвечает он в привычной колкой манере — они не умеют с Чонхёном общаться иначе, но на самом деле никаких негативных эмоций по отношению друг к другу не испытывают, когда то и дело грызутся. Наверное, это уже просто привычка. — Конечно, как же я мог забыть, ты же отец-одиночка троих детей, — посмеивается Чонхён, которому всегда очень нравятся их перепалки и он с энтузиазмом провоцирует Чонгука на то, чтобы тот на него рычал и скалился. И даже разрешает ему кусаться, пока папа, ясное дело, не видит. — Я соскучился по ним. Приехал бы хоть с ними дядюшку навестить. Я бы им парочку жирных уток подстрелил. Или ты их парным мясом кормишь? Или человечинкой? Чонгук морщится, как только Чонхён упоминает об охоте, которой брат и отец промышляют и даже специально для этого летают в другие страны, потому что здесь, в Корее, особо ценной дичи нет… с оговоркой — легальной. Когда они притащили домой шкуру тигра, которую потом натянули на чучело и поставили в холле прямо напротив главного входа, Чонгук стал пользоваться исключительно чёрным входом для прислуги, лишь бы этот трофей не видеть. Потому что руки так и чесались взять охотничье ружьё и пойти отстрелить и отцу, и брату колени как минимум. — Они на сушке, — отвечает Чонгук холодно, хотя на самом деле кормит собак натуралкой, но не собирается посвящать Чонхёна в подробности, которые ему ни к чему. — Ты и псин своих диетами мучаешь? — Чонхён знает, что «сушка» — это сухой корм, но снова Чонгука дразнит, намекая, что ему бы неплохо массу набрать с жирком вместе, а то по нему анатомию всех мышц, сухожилий и скелета изучать можно. — Сам снова на сушке? Для своей девушки стараешься? Да ты и так красавчик. Она хоть симпатичная? А то тебе всегда какие-то с особенностями нравились. Хотя та косенькая оказалась очень даже ничего, верховой ездой, оказывается, занималась с детства. Скакала на мне так, будто… — Что тебе хён наговорил? — не выдерживает и прерывает его Чонгук, который не хочет никаких подробностей. Ту девушку он прекрасно помнит: она была последней, кто Чонгуку нравился и кто в итоге, как и это всегда бывает, оказалась в постели с его братом. Хосок, мать его, когда успел Чонхёну всё растрепать? Если он не уточнил, что этой «девушкой» по факту является Пак Чимин, зачем вообще было рассказывать? Ладно старый сводник, так ещё и сплетник. Но Чонгук, если честно, Хосоку благодарен. Если бы тот не свёл его в тот вечер с Чимином буквально насильно, схватив за шкирку, сам Чонгук бы, встреться он с Чимином один на один, не решился бы с ним даже заговорить. Понаблюдал бы за ним издалека, может быть, проследил, как тот сядет в такси, чтобы поехать домой, и только гадал бы, как часто Чимин в этом клубе зависает и получится ли у них встретиться вновь, если Чонгук станет его завсегдатаем ради этого. Но всё получилось даже лучше, чем Чонгук смел мечтать. Чимин не бросил его в игнор после той ночи, даже пригнал в начале недели свою машину на техосмотр в сервис, и Чонгук принял его лично без очереди. Машину они оставили в цеху, потому что Чонгук собирался заняться ей вплотную, когда Чимин уже уедет, и предложил ему выпить кофе, хоть он не менеджер и в его обязанности обхаживание клиентов и окружение их заботой и комфортом не входит. Но вместо того, чтобы идти в кафетерий, Чонгук проводил Чимина на второй внутренний этаж цеха, где находятся офисы, в свой кабинет, где, если честно, бывает всего пару раз в неделю, когда надо подписывать какие-то бумаги — всё остальное время он пропадает или под капотами, или под днищами машин. Отец давно заключил договора с крупными мировыми автоконцернами, и их компания стала официальным сервисным центром, куда на ремонт попадают и машины по страховке, и просто частники. У них очередь на запись на месяцы вперёд, но Чонгук, зная, что Чимин приедет, перегнал в гараж гоночный автомобиль, с которым возился, чтобы освободить хотя бы место, и вышел не в свою смену, чем едва не довёл до сердечного приступа своих подчинённых: те-то думали, что хоть сегодня расслабятся, и только покурить вышли, а тут прикатил Чонгук на своём байке, и они помчались работать, сломя голову. Чонгук только и видел через панорамное окно в офисе, как они усердно копошатся в автомобилях, пока они с Чимином попивали кофеёк в просторном, светлом и хорошо кондиционируемом помещении, облюбовав роскошный кожаный диван. На нём обычно любят валяться его собаки — Чонгук вынужденно притаскивает их в салон, когда понимает, что будет ночевать в нём ближайшие сутки из-за слишком большого объёма работы, которую нужно сделать строго в срок, но Чимину диван тоже зашёл. У Чонгука мелькала несколько раз мысль Чимина на этом диване зажать, но он так и не решился. Чимин вёл себя, как обычно, даже строил ему глазки и заигрывал, а Чонгук опять весь зажался, как девственник, словно между ним и Чимином не было никакого разврата всего-то пару дней назад. И только когда Чимин уезжал, вызвав такси, собираясь вернуться, когда Чонгук позвонит и сообщит, что с ремонтом закончил, Чонгук позволил себе на прощание поцеловать его в щёку. Никого у дороги, кроме них, не было, но даже если бы позади выстроились в ряд, наблюдая за ними, все сотрудники, включая его отца, Чонгука бы это не смутило. Ему плевать совершенно, кто что о нём подумает или скажет; что будут обсуждать его ориентацию и интимную жизнь. Чонгук настолько давно исключил себя из социума, что едва ли обращает внимание на людей вокруг, словно их не существует. Жаль, что с братом так сделать нельзя. Чонхён смешливо щурится и развязно поигрывает бровями. — Сказал, что озаботился твоей личной жизнью, нашёл тебе достойную пару и я теперь могу спать спокойно, — отвечает ехидно. — Можешь представить, как обидно было услышать это первым от хёна, а не от тебя? — Тебя это не касается, — отрезает Чонгук. — Знаешь, что меня радует, Гукки? — смеётся Чонхён. — Года идут, а ты совсем не меняешься. — Ты, к сожалению, тоже. — Сочту за комплимент. На этом их любовная перепалка подходит к концу. К ним подходит водитель транспортёра, который спрашивает, могут ли они уже грузить автомобиль. Им ехать за город как минимум два часа, и лучше выехать заранее, потому что вечер и они могут попасть в центре в пробки. — Да, всё готово, — Чонгук складывает все отчёты в папку, отдаёт её водителю вместе с документами на автомобиль, и тот, поклонившись, уходит. Чонгук машинально кланяется ему в ответ, а Чонхён как стоял, вальяжно подпирая стену, так и остаётся стоять. Но уже не улыбается. И когда Чонгук вновь поворачивает к нему голову, они долго друг на друга смотрят, ничего не говоря. Им это не нужно. Сложно сказать, есть ли какая-то особая, сверхъестественная, телепатическая связь у однояйцевых близнецов, похожих, как две капли воды, но они определённо чувствуют друг друга очень хорошо и читают, как открытую книгу. — Пожелаешь мне удачи? — спрашивает Чонхён, оттолкнувшись от стены, и медленно подходит к Чонгуку вплотную. На Чонгуке его привычные военные ботинки на высокой и толстой платформе, а на Чонхёне — кожаные сапоги на тонкой и гибкой, в которой хорошо чувствуешь педали. Чонгук Чонхёна на каких-то пару сантиметров выше, но это не даёт ему никакого преимущества. Когда Чонхён так близко, Чонгуку, как и в детстве, хочется первым отвести взгляд и втянуть голову в плечи. Чонхён никогда его не бил, по крайней мере, первым. Издевался над ним, конечно, как и все мальчишки в их возрасте, считая это самым прекрасным проявлением крепкой мужской дружбы и братской любви, но никакого насилия. Все драки, которые между ними случались, всегда были инициированы Чонгуком. Парадоксально, но факт. И Чонхён делает то же, что и всегда. Медленно поднимает правую руку, отчего Чонгуку по привычке хочется сжаться и пригнуться, как дикому, неприрученному животному, но он остаётся неподвижно и ровно стоять на месте, пока брат мягко проводит рукой по его волосам. Несколько раз, а после по обычаю заправляет прядь у лица за ухо. Гладит большим пальцем Чонгука по краю уха, задев его многочисленные серёжки, и Чонгук вдруг ловит себя на мысли, что теперь есть два человека, кому он позволяет касаться своих ушей: Чонхён, который делал так с самого детства, и Чимин. — Если разобьёшь вхлам тачку, я тебя с того света верну и убью лично, особо жестоко изнасиловав перед этим подручными средствами, — вместо пожелания удачи говорит Чонгук. — Я ебался с ней последние месяцы без перерыва и отдыха. Я поставил блок на показания спидометра, — говорит он то, что знать должен один только Чонхён. Потому что это, по сути, жульничество и против правил, хоть на стритрейсинге их по факту и нет. Но все автомобили так или иначе должны соответствовать определённым требованиям. Чонгук нарушает эти правила из раза в раз, потому что так хотят Чонхён и отец. — Если переключить режим с турбо на драйв и обратно на шестой передаче, КПП переключится на скрытую передачу, и ты сможешь выжать ещё двадцатку из движка без перегруза. Но тебе придётся ориентироваться на звук, потому что больше трёхсот тебе даже электроника не покажет. На твой страх и риск. Если движок откажет, ты знаешь, что с тобой будет и что я сделаю с тобой после смерти. Чем дальше Чонгук говорит, тем шире и ярче становится улыбка Чонхёна. Он весь аж светится к концу. — Боже, Гукки, я люблю тебя! — выдыхает он в сердцах и порывисто и крепко брата обнимает, так что тот недовольно кряхтит, пытаясь, как обычно, сразу вырваться, но Чонхён крепче сжимает руки, не давая ему этого сделать. — С меня выпивка, девочки, мальчики, дурь — всё, что пожелаешь. — Желаю, чтобы ты свалил уже. Чонхён, прежде чем Чонгука отпустить, треплет его обеими руками изо всех сил по волосам, ероша их, и Чонгук едва не рычит от раздражения и досады, отбиваясь от его наглых рук. Ему приходится долго волосы приглаживать и приводить в порядок, даже когда радостный брат уже убегает, в дверях обернувшись, чтобы послать Чонгуку горячий воздушный поцелуй и ещё раз сообщить, что любит его. Чонгук тяжело вздыхает, не понимая, почему, несмотря на всё, что он по вине Чонхёна пережил, Чонгук всё равно его любит. Это необъяснимо и нелогично, но будто базовая функция, с которой Чонгук родился и ничего сделать не может. Если Чонхёна вдруг не станет… Чонгук не хочет об этом даже думать. И надеется, что тот не станет рисковать слишком сильно, выжимая из машины её максимум — вероятно, седьмая передача ему и не понадобится с его виртуозным умением входить в крутые повороты, практически не сбавляя скорости. Чонхён всегда уходит в фатальный отрыв от других соперников на первых десяти минутах, и дальше его догнать нереально — он проходит трек один, не беспокоясь о преследовании; едет в своё удовольствие, уже готовясь принимать овации и почести победителя на финише. Но сегодня ночью Чонхёну придётся попотеть. Потому что впервые с ним на трек выйдет соперник, который, как и Чонхён, словно бешеный и бессмертный, лишённый инстинкта самосохранения. Чонгук не знал до недавнего времени, что Чимин начал участвовать в нелегальных гонках. Он выяснил это случайно от своих знакомых, которые пригнали ему тачку, собираясь принять участие в предстоящем заезде, и возбуждённо сообщили «прикинь, кого мы видели на треке? Ты никогда не поверишь! Пак Чимина, того самого Пак Чимина, охуеть!». И Чонгук знает, что Чимин сегодня ночью будет выступать от красной команды — он видел списки участников под их псевдонимами с марками и номерами автомобилей, которых они ждут на старте. И среди них был кто-то новый с инициалами «JM» — несложно догадаться кто. Чонгук обычно не посещает подобные мероприятия, потому что на нелегальных гонках, в отличие от официальных, нет дежурных автомехаников или возможности загнать автомобиль на смену резины, которая сгорает первой, поэтому непосредственное участие Чонгука не требуется. В этом нюансе отсутствия техподдержки есть и сложность, и вызов: что надо стартовать в одной точке, проехать весь маршрут максимально быстро и вернуться обратно желательно на колёсах, а не пешком. Чонхён давно научился филигранно финишировать буквально на готовых вот-вот сдуться от повреждений покрышках и с дымящимся, перегретым движком, а вот Чимин привык совсем к другим условиям гонок, на других автомобилях. И Чонгук понятия не имеет, как Чимин справится со спортивным авто, а не гоночным болидом, и не кольцевым треком, а магистральным шоссе и прилегающим к нему улицам, по которым можно срезать на свой страх и риск. Чонгук не только собирается впервые за долгое время поехать на точку старта, но и поедет по маршруту на своём мотоцикле вместе с участниками и видеооператорами. Может быть, весь круг он проходить не будет, только до первой развязки, но ему необходимо убедиться, что Чимин чувствует себя уверенно за рулём и на дороге; что у него всё под контролем и он пересечёт финиш живой и невредимый. Какое место он при этом займёт, Чонгук даже предположить не может. Он знает своего брата, как и статистику: у Чонхёна нет ни единого поражения с тех пор, как он, пересев с мотоцикла, всерьёз занялся именно автогонками и стритрейсингом. Но ещё он помнит, что Чимин мировой чемпион, который год за годом выигрывал самые сложные гонки Формулы-1, и первый и последний раз сошёл с дистанции, когда потерял управление над болидом не по своей вине. Тот вылетел за пределы трека, перевернулся несколько раз, но, к счастью, не загорелся, иначе из-за серьёзных повреждений Чимин бы точно погиб: его и так из перекорёженного авто вытаскивали с помощью циркулярной пилы, по кускам распиливая металлические конструкции. Чимин переломался, но выжил. И Чонгук с одной стороны понимает, почему он снова вернулся к гонкам, а с другой, принимать этого не хочет. Потому что он даже за брата так не волнуется, как за Чимина. У Чонгука реально высокий уровень тревожности — пора уже попить какие-нибудь таблетки. Когда Чонгук приезжает на точку старта, автомобили участников один за другим подъезжают к стартовой линии, выстраиваясь друг за другом согласно уже прошедшей жеребьёвке. Чонгук сразу находит взглядом два автомобиля, которые его волнуют в первую очередь: это чёрный Ягуар F-Type Чонхёна и тёмно-синий Камаро SS Чимина. Они оба во втором ряду, через машину друг от друга. Передние дверцы, откуда вышли распорядители, проводящие стандартную проверку, открыты и ждут своих водителей, двигатели работают на холостых оборотах, фары переключены в режим ближнего света, чтобы не слепить дальним. Чонгук не видел характеристик автомобиля Чимина, но знает, что Донхён никогда не скупится на лучших автомехаников и любит сложные модификации. Чужому автомобилю Чонгук доверяет, Чимину — вообще нет. Он ищет его взглядом в толпе, двигаясь по краю заброшенной площадки у давно закрытой автозаправки на прилегающей к магистрали дороге, но не находит. Вероятно, Чимин со своей командой в трейлере, обсуждает в последний раз маршрут и стратегию. Чонгук видит и трейлер Чонхёна, но даже не думает идти туда. Вместо этого возвращается обратно к своему байку, припаркованному среди других, и едва успевает перекинуть ногу через седло, чтобы посидеть с комфортом, а не стоять, как видит, что к нему приближаются две девушки, одетые в провокационно короткие юбки и максимально открытые и облегающие топы. Уже знает, что его ждёт, и внутренне собирается. Сейчас начнётся… — Оппа, — одна из девушек решается заговорить с ним первой, — ты такой классный, мы твои фанатки! Ты правда потрясающий, можно одно совместное фото? Пожалуйста! — Они синхронно складывают руки в просящем жесте, и Чонгук проклинает тот день, когда его яйцеклетка решила, сука, поделиться и раздвоиться. Раньше Чонгук пытался объяснять людям, что он не Чонхён и они обознались. Но быстро понял свою ошибку — это бесполезно, все думают, он над ними прикалывается или вовсе издевается. Оказалось проще и менее нерво- и энергозатратно подыграть, сделав вид, что он Чонхён, и отделаться от этого ненужного внимания поскорее. Зная, как брат обожает со всеми фоткаться без разбора и не только фоткаться, Чонгук мысленно смиренно вздыхает и имитирует его развязную фирменную улыбку, которую ему даже не пришлось тренировать перед зеркалом — кажется, это у них тоже общая изначальная функция, которой Чонгук попросту не пользуется. Он соглашается и подпускает девушек к себе и своему байку. Даже приобнимает обеих за талии, уверенно улыбаясь в камеру телефона, закреплённого на длинном моноподе. Вызывает у барышень своим жестом и близостью неподдельный восторг и заигрывающее хихиканье и старается не дышать, потому что от них пахнет слишком резко парфюмом. Он дорогой, но Чонгуку не нравятся искусственные и сильные запахи категорически — они его сразу отталкивают и отвращают. Чонгук оставляет автограф на какой-то распечатанной фотке из соцсетей, которые Чонхён или уже его менеджер активно ведёт, и девушки оставляют Чонгука наконец в покое. Он смотрит на наручные часы. До старта ещё больше четверти часа. Какие-то участники уже садятся в автомобили, готовясь. Чонхён, как это всегда бывает, самым последним займёт своё место — буквально за десяток секунд до того, как организаторы дадут старт. Ненавидит сидеть за рулём, если не мчится, сломя голову. И если он задерживается в стоячем авто, то лишь по двум причинам: не может найти закатившуюся в бардачке зажигалку или кого-то трахает. Третьего просто не дано. Чонгук вместе с операторами подъезжает к старту, теряясь среди других мотоциклистов, держась за ними, чтобы не отсвечивать. Он уже надел шлем, так что не волнуется из-за того, что кто-то опять его узнает и примет за Чонхёна. Чонгук видит Чимина, который вместе со своим спонсором идёт к своему автомобилю. Донхён хлопает Чимина по плечу перед тем, как тот садится за руль, желая ему удачи, после чего сам захлопывает дверцу. Чимин переключает фары на дальний свет, и они резко вспыхивают, освещая бампер впереди стоящей машины, уже готовой к старту. На этой дороге всего две полосы, по одной в каждую сторону, и предстоит быстрая рокировка, чтобы из четырёх рядов слиться в два, и только на шестиполосной магистрали участники смогут разъехаться и разогнаться. Чонгук уже знает, что Чонхён сделает: съедет на обочину и подрежет кого-нибудь перед въездом на автомагистраль. Он так делал, даже когда по жеребьёвке оказывался вовсе в последнем ряду и вообще не с краю. Гонка только начиналась, а он уже умудрялся разбить задний бампер, а сопернику — переднюю фару, беспардонно и опасно вклиниваясь между машинами и совершенно не боясь повреждений и аварий. Чонгук не хочет вспоминать все те случаи, когда по вине Чонхёна другие участники сходили с трека, не всегда оставаясь живыми, потому что это уличные гонки — здесь нет правил. И Чонхён без колебаний рискует, помимо кузова, целостностью ходовой, если это уже финиш — он попросту въезжает другой машине в бочину. Он это умеет — столкнуть автомобили в нужной ему точке, чтобы избавиться от соперника, самому остаться на трассе и финишировать первым. Чонгук даже не знает, восхищаться ему отбитостью брата или поставить на нём крест. Но это добавляет ему поводов для беспокойства, потому что велика вероятность, что Чонхён и Чимин окажутся на финишной прямой одновременно. И если Чонхён выкинет свой обычный манёвр и Чимин пострадает по его вине, Чонгук не знает, что сделает. Брата он убить не может, хоть и говорит так постоянно. Но всё равно радуется тому, что у него с собой нет ни ножа, ни пистолета, потому что он может в этот момент за себя не отвечать. Чонхён подбегает к своему автомобилю последним, едва расставшись со своими фанатами, которые не хотели его отпускать, и захлопывает дверцу. Организатор даёт второй сигнал подготовиться — «внимание». И после третьего «марш!» все машины одновременно стартуют с пробуксовкой колёс и рёвом мощных двигателей. Чонгук опережает операторов, стремительно набирая скорость по обочине, следя за перестроениями автомобилей, чтобы не потерять из виду Камаро и Ягуар. Последний уже в сотне метров от выезда вылетает на обочину, вздымая клубы пыли и вырывая куски травы из земли, и едет под опасным углом наклона, набирая скорость. Сумасшедший — один случайный камень, яма или что-то ещё, и он слетит в кювет. Машину сильно ведёт на разной поверхности. Но Чонхён реально будто под защитой высших сил: он проделывает свой опасный трюк без последствий, влетая обратно на дорогу, и перед ним оказывается всего одна машина, которую он давит, буквально вися в паре сантиметров от её заднего бампера. Пользуясь этими резкими торможениями и перестроениями, потому что кому-то приходится уворачиваться, избегая столкновения, Чимин видит свободное окно и успевает в секунду вырваться вперёд, становясь третьим. Одна за другой машины с заносом входят в поворот, чтобы выехать на магистраль, и там рассредотачиваются. Чонгук лавирует по рядам, в отличие от операторов, которые держатся обочины, чтобы случайно не столкнуться с участниками, которые никого не предупреждают о своих резких манёврах и перестроениях: они выжимают максимум на прямой дороге, друг друга то и дело обгоняя и подрезая. Чонгука же волнуют только двое — и они едут рядом, вырвавшись вперёд. Ни Чонхён, ни Чимин друг другу не уступают, идя вровень, в параллели, но впереди первая развязка, сужение до одной полосы, и им придётся решать, кто первым займёт её, чтобы войти в новый крутой поворот. Другие участники позади, с отрывом в несколько корпусов, и пока не представляют для них угрозы, а вот угроза вылететь через ограждение с развязки — вполне реальна. Но Чонхён не станет Чимина сталкивать: это только начало трека, впереди ещё пятнадцать километров, и он не будет рисковать функциональностью своей машины, потому что она нужна ему целая и полностью ему подконтрольная. Скорость он тоже не превышает: хочет сохранить этот козырь до самого конца. У Чимина преимущество: он в крайнем ряду, съезд на развязку с его стороны. Несмотря на опасное сближение, когда автомобили едва не притираются боковыми зеркалами, не уступая друг другу, в последний момент Чонхён вынужденно сбрасывает скорость и влетает на развязку вторым. Чонгук поддаёт газу, проскальзывая в опасно узкое пространство между отбойником и автомобилем одного из участников, чтобы съехать на развязку тоже. Он не собирался проезжать весь маршрут, но чувствует настрой брата, легко считывая его намерения, и не доверяет ему ни капли, а потому хочет проследить за ним. Это поначалу у Чонхёна только практически безобидный азарт от соперничества, когда попадётся достойный противник, с которым ему нравится играть, но по мере продвижения по треку уровень его агрессии всегда растёт, если он не может сразу занять лидирующую позицию. Чонхён ненавидит проигрывать — он попросту не умеет это делать. И иногда кажется, что он лучше умрёт, чем позволит кому-то выиграть. Чонгук, может, вёл бы себя так же, если бы уже не умирал. Но брат не хочет слушать его, что в этом нет ничего весёлого: после смерти в принципе ничего уже нет. Почему к Чимину не пришло это осознание? Зачем он стал участвовать в уличных гонках? Ради адреналина? Из-за денег? Или хочет вернуть себе утерянную славу? Перед тем, как машина Чимина входит в крутой поворот, он успевает увидеть в зеркале заднего вида мелькнувший автомобиль, чёрный Ягуар, своего главного противника, которого даже в глаза не видел. Знает только то, что ему успели рассказать — основные и самые ключевые сведения, которые Чимин обязан знать. Как минимум для того, чтобы не просто финишировать, а выжить. И Чимин знает, что, как только они пройдут этот поворот и окажутся на относительно прямом отрезке трассы, начнётся самое интересное. Он жаждал адреналина — он его нашёл. В чистом виде. Чимин переключает передачу и выжимает педаль газа в пол, мягко отпустив сцепление. Его Камаро буквально как по маслу выскальзывает на прямой участок дороги и взрывается новой порцией пробуксовки колёс. В клубах дыма после себя Чимин видит сперва чужие фары, а после и то, как хищная морда Ягуара рассекает густой дым, словно смертоносный зверь, нагоняющий свою жертву в ночи. Но Чимин себя жертвой совсем не чувствует. Только обжигающий всё внутри адреналин. И как поистине отбитому на всю башку, ну потому что авария не прошла бесследно, Чимину хочется поиграть. Он уверен, что просто в сухую не выиграет, а выявить на деле, на что способен этот «чемпион», которого так жаждет обойти Донхён, сам Бог велел. Или правильнее будет сказать, Дьявол. Чимин маневрирует, не давая противнику себя обойти, словно бы провоцируя; виляет задом, пока Чонхёну это не надоедает. Он ловит нужный момент: выжимает сцепление, переключает передачу и буквально рвёт асфальт, пролетая мимо Чимина. Снова возвращает себе первенство, а Чимин хищно облизывает губы. Вечеринка только начинается. Ровный отрезок заканчивается, впереди очередной крутой поворот и два варианта его срезать. Чонхён выбирает тот, что ближе, а Чимин съезжает с асфальтированной трассы, оставляя за собой облако из пыли, хрустя покрышками и разбрасывая по сторонам мелкий щебень. Выруливает на второй объезд, и они с Чонхёном сталкиваются на основной трассе буквально бок о бок, выехав на неё почти одновременно. Но Чимин снова вырывается вперёд, едва не задев задним бампером морду Ягуара. Он снова смотрит в зеркало заднего вида, держа противника в поле зрения, не выпуская ни на секунду, чтобы иметь возможность вовремя среагировать в случае чего. Это совсем не так, как на треке гонок Ф-1, где ты исключительно сосредоточен на дороге и на победе, а ещё на контроле своего болида, а оттого так и случаются массовые аварии, потому что кто-то где-то кого-то сзади зацепил, и пошла цепная реакция. Здесь же всё иначе, а потому реакция должна быть молниеносная, как у животного. И пока что Чимин этот контроль удерживает, как и первенство, нагло не давая сопернику себя обойти, перекрывая ему любые возможности, ныряя из ряда в ряд. И Чонхён какое-то время терпит, не сигналит даже раздражённо или гневно, не мигает фарами, сигнализируя Чимину о том, что тот вконец оборзел. Чонхён всё делает спокойно: без резких перестроений, рёва движка за спиной; едет за Чимином так, будто согласен с положением дел и даже не думает занимать лидирующую позицию. Но эта опасная «тишь да гладь» длится недолго. И как только полос становится три, а не две, и Камаро уже не может физически перекрыть дорогу, Ягуар начинает вилять. Больше отвлекает Чимина от дороги, чем в самом деле пытается перестроиться и обойти его, а потом в один момент попросту исчезает из поля зрения, резко свернув на повороте направо. И Чимин в момент пугается, что пропустил нужный поворот. Но уже через секунду, вернув всё своё внимание на дорогу впереди и мелькающие транспаранты с указаниями улиц, понимает, что едет по главному маршруту, с которого Чонхён сошёл. И Чимин понятия не имеет, в какой момент тот снова появится и где: впереди несколько десятков перекрёстков, потому что они уже пересекли городскую черту, съехав с загородной автомагистрали. И невозможность спрогнозировать дальнейшее развитие событий очень сильно нагнетает и морально давит: Чимину было бы спокойнее, находись Ягуар в поле его зрения. А теперь ему приходится за каждым углом ждать и высматривать смертельную опасность: он в курсе, что Чонхён играет грязно, и если ему надо обойти соперника, он может попросту от него избавиться, спровоцировав аварию, сыграв на общечеловеческих рефлексах, с которыми большинство справиться не может. Но Чимин не из числа «простых смертных» и «просто автолюбителей». Он годами тренировался, чтобы контролировать даже условные рефлексы — и если обжигающе горячо, он не отдёрнет руки, как и не повернёт руль не в ту сторону, интуитивно уходя от столкновения. Чонхён рассчитывал, видимо, что его внезапное появление Чимина напугает, и на его месте любой другой точно покрылся бы холодным потом, увидев, как ему в бочину на повороте вот-вот врежется на полной скорости другой автомобиль — точно в водительскую дверцу, чтобы не было и шанса выжить. Но Ягуар за какие-то опасные метра три резко уходит в занос из-за заблокированных ручным тормозом задних колёс, и в параллели с Камаро завершает крутой поворот на девяносто градусов — между боками машин остаётся едва ли полметра безопасного воздушного пространства. Будь за рулём Ягуара кто-то другой, с менее хорошей реакцией и не такими отточенными навыками экстремальной езды, обе машины уже кувыркались бы по дороге. Из-за того, что радиус поворота у Чонхёна был меньше, он делал разворот со своей полосы на встречную, которые разделены сквером, а Чимин уходил на левый поворот, это даёт Чонхёну преимущество в полкорпуса. Они одновременно выжимают педали газа в пол, чтобы максимально быстро набрать скорость на очередном прямом отрезке пути, и Чонхён всё-таки вырывается вперёд, сразу же резко перестроившись перед мордой Камаро, чтобы занять обе полосы движения и не дать себя обойти. И следующий перекрёсток Ягуар пролетает на красный, даже не притормозив: Чонхён видел машины, но не ошибся в расчёте скорости и времени, успев пролететь перекрёсток первым, услышав лишь яростные гудки себе вслед. А Чимину приходится сбавлять скорость и вилять, уходя от столкновений с посторонними автомобилями. Он едва не уходит в занос, но успевает выровнять Камаро и рвануть вперёд, чтобы не увязнуть в этой куче затормозивших на перекрёстке машин. — Сука! — рявкает Чимин и стремительно набирает скорость, пристраиваясь за Ягуаром. Чимин не сигналит, не моргает противнику фарами, чтобы его отвлечь — не его методы, — но он, сжав руль крепче, спокойно ждёт момента, когда сможет сорвать Камаро и обойти Ягуар с какой-то из сторон. И Чимин выбирает правую, более удобную для себя. Ждёт. Финиш уже близко, а дорога не меняется, не расширяется. Чимин понимает, что обойти легко у него не получится и придётся чем-то жертвовать. А потому он пристраивается сзади и немного сбоку Ягуара так, что в боковом зеркале Чонхёна он оказывается в слепой зоне, а потому тот не может подгадать, когда лучше подрезать Камаро и не дать ему прошмыгнуть, потому что если он дёрнет руль не вовремя, его может круто занести на скорости, где нет столько пространства, чтобы выровнять машину и не влететь в бордюр, от удара о который Ягуар может просто подкинуть в воздух. Чимин контролирует дистанцию, видя приближающийся финиш, и даёт по газам, вылетая сперва передним правым колесом на пешеходный тротуар, а после и правым задним. Царапает защитное покрытие днища машины, из под которого вылетают мелкие искры, но газует, вырываясь вперёд, взрывая из-под колёс с одной стороны тротуарную пыль и мелкие каменные крошки. И когда он отрывается от Чонхёна, тот предполагает, что Чимин захочет вылететь перед ним, а потому газует, чтобы не дать этого сделать, но Чимин не собирается. Если он съедет обратно на дорогу, потеряет скорость, а сейчас это не тот случай, когда будет ещё время разогнаться. Финиш уже перед глазами, и Чимин выжимает из Камаро максимум, контролируя его в таком положении. Донхён ему потом «спасибо» не скажет, но это даёт Чимину возможность выиграть — то, чего от него и ждут. Всё, как обычно, решает случайность. Чонхён как раз переключает несуществующую передачу, чтобы выжать из машины максимум, и начинает набирать скорость, отслеживая по звукам количество оборотов и следя за температурой двигателя, чтобы не перегрузить его раньше времени, и эта секунда, когда его глаза смотрят на приборную панель, а не на дорогу, уже не даёт Чонхёну вовремя среагировать. Из-под колеса Камаро выстреливает крупный камень, и он попадает Ягуару прямо под переднее колесо, нарушая хрупкий баланс на столь большой скорости. Машину неконтролируемо ведёт, Чонхён справляется с управлением, выровняв её, но теряет и время, и скорость. Чем, естественно, пользуется Чимин, съехав обратно на дорогу, потому что тротуар заканчивается и дальше только обочина, на которую выезжать на такой скорости и в таком положении машины опасно. Чонхён тут же газует, но обогнать Камаро уже не успевает: видит, как вспышки фотокамер и радостно машущие руками зрители на обочине встречают Чимина на финише. Сбросив скорость и полностью остановившись в паре десятков метров за финишной чертой, Чимин только успевает поставить Камаро на паркинг и отстёгивает ремень безопасности, когда Ягуар, визжа тормозами и сжигая покрышки до дыма, совершает экстренное торможение, очевидно, вжав педаль тормоза в пол, потому что машина, полностью сбросив бешеную скорость, останавливается рывком — ровно в параллели с Чимином. Тот ещё не видит своего соперника, с которым прошёл весь заезд практически бок о бок, но безошибочно определяет, что тот в бешенстве, по манере его вождения последние минуты и этого жёсткого торможения. Проигравший стремительно покидает салон, обходит свою машину спереди и неминуемо приближается к Чимину. Никто даже среагировать не успевает, как и сам Чимин, потому что он парня перед собой узнаёт с первого взгляда. И глазам своим не верит. Какого? А Чонгук пользуется его замешательством. Рывком открывает водительскую дверцу чужого Камаро, которая уже не заблокирована, и хватает Чимина за грудки одной рукой, буквально силой вытягивая его из салона. Перехватывает его и второй рукой, едва не оторвав его ноги от земли, вынуждая балансировать на мысках, и встряхивает, словно какого-то провинившегося щенка, которого треплют за шкирку. — Жить надоело?! — рычит Чимину в лицо, и тот впервые видит у Чонгука такой взгляд — бешеный просто, прожигающий насквозь. — Откуда ты, блять, вылез такой выёбистый?! Хочешь, чтобы я тебя обратно закопал?! Что ж, действия Чимина на протяжении последней четверти часа возымели свой эффект: он успешно довёл Чонгука до белой пены изо рта. И когда Чимин по итогу вырвал у него победу, хорошего настроения это Чонгуку определённо не прибавило. — Эй-эй, полегче! — кричит кто-то из толпы, и в их сторону спешат какие-то люди, вероятно, распорядители, которые не могут допустить, чтобы участники подрались. Но Чонгук, если бы хотел драки, врезал бы Чимину сразу, как выволок его силком из машины. Тем не менее отпускать его он тоже не спешит, яростно дыша ему в лицо. — Какого хрена?.. — всё никак не может прийти в себя Чимин. Это похоже на какой-то абсурд. Чонгук тот самый гонщик, которого так яростно хотел лишить первенства Донхён?.. И Чимин наконец выходит из ступора и хватает Чонгука за руки, пытаясь их с себя сорвать. — У тебя память внезапно отшибло? — рычит Чимин. И злит его сейчас даже не то, что Чонгук вцепился в него, как собака бешеная, а что делает вид, будто они не знакомы. И это мягко сказано «знакомы». Но напоминать привселюдно Чонгуку о том, как он самозабвенно недавно его трахал, Чимин не собирается. Разобраться бы, что за игру Чонгук ведёт. Потому что желания в ней участвовать у Чимина нет совершенно. — Или выхлопом надышался? Руки уже убери, — и всё-таки Чимин его с силой отталкивает. — Какого хуя ты вообще здесь делаешь? Адреналин от гонки в Чимине уже успел поутихнуть, но на его место пришёл другой, менее приятный, с горьковатым привкусом и ощущением, что его жёстко где-то наебали. Но чуйка Чимина ещё никогда не подводила, а потому образ Чонгука продолжает сильно диссонировать в голове, никак не желая сливаться в один. Так не бывает. Они ведь виделись с Чонгуком не один раз после той ночи. Чимин дважды приезжал к нему на работу, сначала чтобы пригнать машину на ремонт, а потом чтобы забрать. И тогда они даже посидели в кафе на углу, и Чонгук в тайне от всех держал Чимина за руку под столом и гладил его кисть, мягко массируя ладонь и пальцы. А когда уже у машины Чимин поцеловал его на прощание, Чонгук вспыхнул, как маков цвет, словно это был его первый в жизни поцелуй. И этот человек сейчас ведёт себя так? Чонгук под дурью? Пограничное расстройство личности исключено — Чимин бы точно заподозрил что-то неладное, не клеящееся, пока они общались. Очень тесно. Очень близко. Но ничего подозрительного или настораживающего в поведении Чонгука не было. А сейчас перед Чимином стоит Чонгук, но в то же время будто совершенно другой человек. — Что я здесь делаю? — Чонгук переходит на шипение и давит на Чимина своими габаритами, едва не вынуждая вжиматься в автомобиль, чтобы избежать нежелательного физического контакта. — Что ты делаешь на моей дороге, ушлёпок? Кто притащил его сюда?! — Чонгук вскидывает голову, чтобы тем же яростным взглядом окинуть людей вокруг, найти среди них виновного в произошедшем. И не видит того, кто приближается от них сбоку, а после толкает с такой силой, что Чонгук едва не теряет равновесие, запнувшись. И если Чимин думал, что уже оказался в каком-то безумном кошмаре, вообще не понимая, что происходит, словно в один миг утратил все свои когнитивные функции, то он ошибался. И он вздрагивает всем телом, когда чувствует тяжесть чужой руки на своём плече, потому что это подтверждает отсутствие у него зрительных галлюцинаций: Чонгуков двое. И они оба сейчас стоят перед ним, одетые по-разному, иначе попросту неразличимые. — Отвали. — Чонгук становится так, что Чимин оказывается наполовину за ним. Закрыв его собой и бегло убедившись, что Чимин в порядке и брат ничего сделать не успел, потому что Чонгуку из-за машины было не видно, пока он бежал, пробиваясь через толпу, Чонгук оборачивается через плечо на Чонхёна и прожигает его взглядом насквозь. Чонхён напряжённо хмурится. Он соображает очень быстро. И вариантов не так много, какого чёрта оба тут делают, когда Чимина здесь попросту быть не должно, а Чонгук столько лет отказывался наотрез участвовать в любых подобных мероприятиях. — Ты… — начинает Чонхён, но к ним уже подходят распорядители, которые не такие расторопные и быстрые, как Чонгук, а вместе с ними и запыхавшийся от бега менеджер Чонхёна и Донхён. И именно на нём останавливается обжигающий взгляд Чонхёна. Он указывает на мужчину пальцем, ничего не произносит при этом, а после показывает двумя себе на глаза, говоря без слов «я слежу за тобой». Бросает ещё один взгляд на Чимина с Чонгуком, с которыми и так всё понятно, и стремительно уходит, толкнув плечом менеджера, который стоял на его пути, не успев вовремя отскочить. — Чимин-а! — взволнованный Донхён хочет подойти, но видит Чонгука и застывает в паре метров. Он обычно имеет дело с его братом, но учитывая, из какой они оба семьи, лучше не делать резких движений и не подходить близко, чтобы ничем Чонгука не спровоцировать — он выглядит сжатым, как пружина, готовая в любой момент сорваться. — Ты в порядке? — Нормально, — рыком отвечает Чимин, но глаз с Чонгука не сводит. Буквально дыру прожигает в его лице, которое видит только сбоку. И на самом деле он нихуя не в порядке. Но Донхён спрашивал о физическом состоянии, а они не успели с Чонгуком… Нет, это не Чонгук. Чимин даже не знает, как зовут близнеца Чонгука. Сам этот факт дезориентирует и ввергает буквально в шок. С одной стороны, Чонгук был не обязан Чимину что-то рассказывать, ведь Чимин сам установил между ними определённую границу, а никто знать не мог, что Чимин вот так внезапно столкнётся с «другим» Чонгуком. Но блять! Это же близнец, мать вашу! С виду идентичный человек. А если бы Чимин их перепутал по-другому? Полез к тому, к кому нельзя? Чёрт! Чимину хочется рвать и метать. Кровь у него закипает уже не оттого, что он только что едва не подрался, а потому, что чувствует себя идиотом. Полным кретином. Но выяснять отношения сейчас у Чимина нет желания, да и не при всех этих людях, которые собрались, словно в зоопарке. — Созвонимся, хён, — бросает Донхёну Чимин, кидает ему ключи от Камаро, которые тот, слегка растерянный, ловит на лету. Чимин задевает Чонгука плечом, разворачиваясь, чтобы свалить отсюда наконец. Свою задачу Чимин выполнил, с Донхёном они разберутся касательно оплаты позже. Сейчас Чимина это заботит меньше всего. — Чимин-а! — Донхён пытается его остановить, но опасается подходить ближе, потому что боится Чонгука. — А как же отпраздновать? Ты куда? Но Чимин игнорирует оклик. Чонгук же, не теряя ни секунды, не глядя суёт ключ от своего мотоцикла в руки растерянного менеджера Чонхёна, бросив короткое «хён, заберёшь?», и спешит за Чимином, чтобы не упустить его из виду. Чимин расталкивает толпу, которая и сама понемногу рассасывается, потому что, увы, спектакль окончен, крови и зрелищ не будет. Спешит к своей тачке, которую оставил на обозначенной организаторами парковочной зоне, где находится заброшенная автозаправка, в стороне от дороги и финиша. Чимин идёт быстрым шагом, трепля себя по волосам, всё пытаясь переварить произошедшее. Ощущение, что он проебал момент, когда где-то хорошенько приложился головой, что теперь перед глазами всё двоится. Чимин уже почти доходит до своей машины, как слышит, что его кто-то окликает. Чонгук, если точнее. Незначительную разницу в голосе близнецов Чимин успел уловить: Чонхён то ли много курит, из-за чего сипит, то ли осип от ярости. Чимин оборачивается на Чонгука через плечо, не сбавляя шага. Не собирается останавливаться. Он по-прежнему намерен как можно скорее убраться отсюда, а потому тупо игнорирует тот факт, что Чонгук его зовёт и бежит за ним. Чимин уже открывает дверцу автомобиля, ныряя в салон, и Чонгука это торопит — он не собирается сдаваться, ни за что. Успевает добежать и буквально впрыгнуть к Чимину в машину, пока тот не стартанул. Хотя намерения сбежать от Чонгука у Чимина не было. Им определённо нужно поговорить, а Чимину — потребовать заслуженных объяснений, но в данную секунду у Чимина совершенно нет настроения выяснять отношения. Его раздраконили, но выхода этому напряжению так и не дали. А руки ведь чешутся. Чонгук смотрит на Чимина, прекрасно видя и чувствуя его состояние, и понимает, что отчасти тоже виноват. Ему всё-таки не стоило ехать по маршруту, надо было остаться ждать на финише, тогда он смог бы перехватить разозлённого брата раньше, не дав ему добраться до Чимина. Но… Чонгук в самом деле не знал, что Чимин выиграет — это была вероятность пятьдесят на пятьдесят, возможно, даже шестьдесят на сорок в пользу Чонхёна. Но что имеют, то имеют: Чимин не только узнал, что у Чонгука есть брат-близнец, но и встретился с ним лицом к лицу не в самой приятной ситуации. И надо теперь как-то всё разруливать, а у Чонгука в голове словно пустота звенит: он никак не может собраться с мыслями, чувствуя свою вину и не зная, как к Чимину подступиться. — Прости, — тихо говорит он и перехватывает руку Чимина, когда она ложится на рычаг переключения передач. Чонгук не даёт ему перевести режим с паркинга на драйв. Он не хочет, чтобы Чимин вёл машину, находясь в таком состоянии, и переживает не за то, что разобьётся вместе с ним, а что Чимин пострадает. Чимин пытается рефлекторно руку отдёрнуть, но Чонгук сжимает пальцы чуть сильнее, удерживая его ладонь под своей, и наконец перехватывает его взгляд, когда Чимин на него смотрит. Так, как не смотрел ещё ни разу, и у Чонгука внутри всё обрывается. Он даже видимо сжимается весь, но упрямо не отводит глаз и руки тоже не убирает. — Я не думал, что так произойдёт, я… мне правда жаль. Я должен был… — Резко вздыхает, не договаривая, потому что это уже не имеет значения. — Мне следовало сказать тебе сразу. Даже если Чонгук этого сделать не мог, потому что Чимин не сказал ему, что участвует, а Чонгук делал вид, что тоже об этом не знает. Он планировал остаться для Чимина незамеченным, но ему пришлось вмешаться — он не мог остаться в стороне. Чонгук не знает, почему сразу Чимину не открылся. И дело было не в отсутствии доверия, а в его собственных загонах: Чонгук не хочет иметь ничего общего со своей семьёй, с Чонхёном, с тем, чем он занимается, а отец это всё спонсирует, ведь он главный организатор этих нелегальных гонок. Чонгуку было стыдно признаться в этом, пускай даже он просто автомеханик, который отвечает за машину. Чонгук, наверное, хотел казаться для Чимина лучше, чем он есть на самом деле. Глупо. И по факту нихуя не сработало. — Да… следовало, — рычит Чимин, но не собирается нападать на Чонгука с криками, предъявлять претензии на тему того, каким дураком он себя по итогу ощущает, но всё же гнев удержать очень сложно. Чимин не остыл, Чонгук ему попросту не дал для этого времени, а теперь лезет под горячую руку. — Блять, мне даже сказать толком нечего, кроме того, что это пиздец. Да, мы друг другу ничего не должны, но… Чёрт возьми, Чонгук! Это же брат-близнец! Твоя, сука, копия. Это не какой-то там факт из жизни, который не имеет особого значения. Это пиздец как значимо, особенно когда тот, с кем ты трахаешься, об этом не знает и случайно сталкивается с этим вот так, лицом к лицу. Сука, в моменте я успел подумать даже о раздвоении личности… И Чимин обессиленно откидывает голову на подголовник, прикрыв глаза. — Я бы меньше охуел, если бы внезапно узнал, что у тебя реально трое детей, а не собаки, — бормочет Чимин. Удивительно, но от присутствия Чонгука хуже не становится, а ярость постепенно стихает. Вероятно, оттого, что Чонгук даёт ощущение реальности, что Чимин не поехал окончательно мозгами, а братьев правда двое; что Чонгук не превратился в один миг из того, с кем Чимину было так хорошо, в демона. Чонгук не хочет, чтобы его ответ звучал как оправдание, но осторожно начинает: — Как ты мог понять, мой брат — не повод для гордости, чтобы хвастаться им при любой возможности, — робко начинает руку Чимина гладить, не зная, как помочь ему успокоиться. — Если честно, я надеялся, что вы никогда не пересечётесь и мне не придётся краснеть и как-то объясняться, как так вышло, что мы родственники, ещё и близнецы. Надеюсь, ты можешь поверить мне, что я совершенно не в восторге. И от него, и от того, что случилось… Прости, я не должен был этого допускать, — закусывает губу, цепляя пирсинг, точно такой же, как у Чонхёна, словно они специально людей доводят, выглядя, как под копирку. — Не знаю, насколько это сейчас уместно и актуально, но… поздравляю с победой. Ты был потрясающий, как и всегда, — у Чонгука даже дыхание перехватывает, когда он вспоминает жаркую гонку, в которой, можно сказать, участвовал. Даже круче, чем со зрительской трибуны. — И ты первый, кто уделал Чона, и за это отдельное спасибо. Как согревающий душу подарок. Что я могу сделать для тебя? — заглядывает Чимину в лицо, стараясь понять, злится ли он ещё и как заслужить прощение. Чонгук вообще не против Чимину хоть прямо здесь в машине отсосать, но не знает, поможет это Чимину или нет и хочет ли он вообще Чонгука после всего, что произошло. — Ха… — невесело бросает ненатуральный смешок Чимин. — Мне насрать на эту победу. Она была нужна не мне, а Донхёну, — говорит Чимин, наконец открыв глаза и вернув голову в нормальное положение, но на Чонгука пока не смотрит. — Но теперь, когда я встретился с твоим братом… Это радует и меня. Знаешь, очень хотелось ему въебать, но остановило только то, что я подумал, что это ты. — И только сейчас Чимин поворачивается к Чонгуку. Смотрит ему прямо в глаза, такие огромные и виноватые, словно щенячьи. Сука, ну вот как можно быть одновременно такими одинаковыми и такими разными? Чимину совершенно непонятно. И как тут, глядя в эти бездонные блюдца, можно продолжать злиться? Но как бы Чонгук Чимина ни расслаблял своим присутствием, напряжение внутри всё равно дёргает нервные окончания. Чимину бы выпить… Или потрахаться. И вот второй вариант ему нравится определённо больше. Но не здесь, хоть он и мог бы спокойно пересесть к Чонгуку на колени, а дальше уже плевать на всё. Но, к сожалению, они не одни, кругом чужие машины, а у Чимина не полностью тонированные стёкла, чтобы они могли не париться на этот счёт. Да и передние сиденья — не самое комфортное для этого место. — Поцелуй меня, — в итоге озвучивает своё пожелание Чимин, высвобождая свою руку из чужой и сам же хватая Чонгука за грудки, чтобы рывком притянуть. Это была скорее даже не просьба, а требование. Едва почувствовав вектор движения, Чонгук сам подаётся Чимину навстречу, перехватывая его губы и целуя запальчиво и хаотично, словно боясь, что, если промедлит секунду или не зацелует Чимина как следует, тот передумает и выгонит его взашей и из машины, и из своей жизни. Но на самом деле он тоже успел перенервничать: он весь последний час, как начался заезд, как на иголках, и Чимин и Чонхён успели не только друг другу нервы потрепать, но и Чонгуку. И только спустя несколько десятков секунд, когда Чимин никуда не исчезает, не пробует его оттолкнуть и даже разрешает Чонгуку оставить горячую руку на своей шее, Чонгука наконец отпускает, и он продолжает поцелуй уже куда более неспешно, вдумчиво убеждаясь, что губы Чимина такие же мягкие, аппетитные и сладкие, как и в последнюю их встречу. И эти губы его. И целовать их может только один Чонгук. От этого приятного, щекочущего осознания у Чонгука тут же бегут горячие мурашки по затылку, и он ощутимее сжимает пальцы на шее Чимина, словно хочет сделать ему массаж. И он в самом деле массирует ему шею, уже отстранившись. Чимин невольно закрывает глаза, поворачивая голову, чтобы Чонгук дотянулся туда, где снова болит, и Чонгук рассматривает его лицо, думая, что никогда таких красивых людей, как Чимин, не видел. Для Чонгука он правда похож на ангела. Павшего. Когда Чимин открывает глаза, то встречает внимательный взгляд Чонгука. — Покажи мне своих собак, — просит Чимин. И он правда хочет их увидеть, но в действительности это лишь повод. И Чонгук, очевидно, это тоже понимает. Чимин в поцелуе явно дал понять, чего ему на самом деле сейчас хочется. Раз уж ему не дали нормально побеситься и выпустить пар, доведя его едва не до трясучки, значит, пусть Чонгук берёт за это ответственность. — Хорошо, — соглашается Чонгук без малейших колебаний или сомнений и чуть улыбается, поглаживая Чимина уже по линии челюсти и щеке большим пальцем, не убирая руки с его шеи. Ему нравится ощущать тепло его кожи. Он не знает, насколько Чимин устал, и мягко предлагает: — Хочешь, я поведу? Здесь, правда, недалеко, но дорога плохая. Когда Чонгук сказал в их первую встречу, что живёт далеко, Чимин не предполагал, что настолько. По его ощущениям, они вообще где-то в лесу, а откровенно говоря, в жопе мира, ведь даже заправка, которую они оккупировали, давно обанкротилась; и поблизости нет ни одного населённого пункта, а городской квартал, по окраине которого они гнали, километрах в шести отсюда как минимум. И вряд ли они поедут туда, раз Чонгук обозначил местоположение своего дома как «недалеко». Наверное, где-то за лесополосой есть частный сектор, о котором Чимин не в курсе, но, учитывая, что ночь и темно, а дороги он не знает, вероятно, было бы вполне разумно пустить Чонгука за руль. — Валяй, — отвечает Чимин. Раз уж они едут к Чонгуку, то тому, в любом случае, ориентироваться здесь проще, хотя Чимин уверен, что Чонгук был бы хорош и в роли штурмана, указывая Чимину дорогу. Но сейчас не хочется напрягаться от слова «совсем». Чимин выходит из машины одновременно с Чонгуком. Они огибают её спереди, не задерживаясь, но Чонгук успевает проскользнуть пальцами по ладони Чимина. Меняются местами. Чимин расслабленно падает на пассажирское, внезапно начиная ощущать накатывающую усталость в мышцах, когда его постепенно отпускает. Она не запредельная, Чимин и не такие нагрузки переносил за рулём, а за болидом даже сравнивать нет смысла: там в определённые моменты происходит перегруз, который превышает силу тяготения в восемьдесят раз. Но всё-таки пережитая авария значительно снизила его физические возможности. Чимин вытягивает ноги и переводит взгляд на Чонгука, который мостится удобнее за рулём, подстраивая сидение и зеркала под себя. Разница в росте не такая значительная, но вот по габаритам — определённо существенная. Проверяет, что ему нормально видно зеркала, и плавно трогается с места — так аккуратно и медленно, будто экзамен по вождению Чимину сдаёт. Чонгук правда ведёт машину очень плавно, и Чимин даже в какой-то момент начинает засыпать, пока они едут по магистральному шоссе за город. Но он тут же невольно бодрится, когда они съезжают сначала на асфальтированную, но уже не с таким идеальным покрытием дорогу, где ещё есть освещение, а потом Чонгук аккуратно сворачивает в лес на просёлочную дорогу. Максимально сбавляет скорость, чтобы не сильно трясло на кочках и ямах — обычно Чонгук пролетает их на байке, даже не тормозя, но сейчас, во-первых, ему не хочется, чтобы Чимина сильно трясло, а, во-вторых, это не его машина. Которую он, к слову, привёл в идеальное состояние не для того, чтобы раздолбать на ней подвеску к чертям собачьим. В лесу нет ни света, ни признаков жизни. Они точно едут не в частный сектор, а буквально в лесную чащу по дороге, которую, очевидно, используют очень редко — она вся заросла травой. Если минутами ранее Чимин в самом деле чувствовал, что постепенно расслабляется, то чем дальше они с Чонгуком заезжают в глухой лес, съехав с асфальтированной дороги, тем больше Чимин начинает напрягаться. Нет, он всё ещё не думает, что Чонгук скрытый маньяк, но всё-таки… И Чимин надеется, что не увидит какую-нибудь деревянную хижину в самой чаще леса, где-то на отшибе Вселенной, которая выглядит в точности, как в фильмах ужасов. Он даже принимает менее расслабленную позу, сев ровно и нервно вперив свой взгляд в дорогу, по которой они едут. Если это вообще можно назвать дорогой… Радует, что это машина Чимина, а не Чонгука, где тот в багажнике возит прочную верёвку, строительные мешки, лопату и Бог знает что ещё. Но если серьёзно, во всём этом Чимина действительно немного напрягает то, что Чонгук живёт буквально, блять, в лесу. Когда-то и самому Чимину невыносимо хотелось оказаться как можно дальше от людей, но он никогда даже не задумывался о таком варианте, как уйти в лес. И теперь Чимину пиздецки интересно, почему такой выбор сделал Чонгук. Почему именно здесь? Есть ведь множество жилых районов вдали от центра, тихих и спокойных. Конечно, всё ещё остаётся один нюанс — соседи. Но не совсем же отшельничать, в конце-то концов. — Я надеюсь, ты не везёшь меня к себе в качестве корма для своих «деток»? — с кривой и какой-то напряжённой улыбкой шутит Чимин. — Прости, — неловко улыбается Чонгук, бросив быстрый взгляд на Чимина — он не может отвлечься от дороги, потому что на машине все эти ухабины проехать сложнее, чем на байке. — Я понимаю, как это выглядит… — Он никогда ни с кем не говорил об этом, и ему по-прежнему тяжело открываться, даже Чимину, но всё-таки он понимает, что ему нужно объясниться, пока Чимин не потребовал немедленно остановиться и отвезти его домой. — Полгода назад я себе купил дом на колёсах, и я кочую вдоль побережья, останавливаясь в местах, которые мне нравятся, — объясняет, почему они едут чёрт знает куда через лес. — На самом деле это не такая дикая местность, здесь начало заповедника, и с другой стороны к нему прилегает лесопарк, а за ним — жилой район. Там симпатично, даже оборудован пляж. Можем туда сходить, если захочешь, правда, придётся немного прогуляться. За болтовнёй Чонгука, которая и успокаивает, и отвлекает от тревожных мыслей, и обнадёживает, что он всё-таки не живёт с собаками в палатке, остаток пути проходит быстро. Чонгук выруливает с дороги на большую поляну у самого берега, и среди деревьев, припаркованный так, будто он всегда тут стоял, Чимин в самом деле видит огромный, почти двухэтажный светлого цвета трейлер. Не такой, как обычно показывают в фильмах ужасов, — раздолбанный какой-то прицеп с ржавчиной, а прямо-таки пятизвёздочный отель на колёсах. Над навороченной машиной раскинута даже крыша-трансформер, на которой закреплены солнечные батареи. Чонгуку пришлось, конечно, чуточку модифицировать кое-что, чтобы обеспечить себе максимальный комфорт для проживания в диких условиях. И видно, что он уже обосновался в этом месте давно, потому что успел развесить по деревьям гирлянды, освещающие и сам трейлер, и уютный столик под навесом, и импровизированную спортивную площадку: Чонгук и боксёрскую грушу на дерево повесил, и шведскую стенку соорудил. Но это больше для утренней зарядки, потому что он исправно посещает зал три раза в неделю и ещё один или два раза, как хватает времени, сил и желания занимается боксом или единоборствами со своим тренером, давно ставшим ему близким другом. Чонгук аккуратно паркует машину Чимина на свободном месте, где обычно стоит его байк, под навесом, который защищает от солнца и перегрева — Чонгук и такими вещами заморочился. — Ну вот мы и приехали, — говорит он как-то немного нервно, словно всё ещё не знает, как Чимин отнесётся к тому, куда Чонгук его привёз, и первым покидает салон, заглушив перед этим двигатель и выключив фары. Сразу идёт за трейлер, прекрасно ориентируясь в темноте, чтобы включить второй генератор, потому что в его отсутствие работает только батарея — от неё питается холодильник. Раздаётся характерный звук генератора, который почти сразу полностью приглушается, потому что Чонгук захлопывает звукоизолирующий короб — одна из его личных модификаций, он ненавидит все эти техногенные шумы по ночам. И одновременно с включением общего питания загорается подсветка на деревьях, лампа над обеденным столом, даже воткнутые вдоль протоптанных в траве дорожек фонарики, которые Чимин в темноте не увидел. Чонгук возвращается к Чимину, который стоит и смотрит на всё это, не веря, что в реальной жизни такое возможно увидеть — наверное, только в каких-нибудь фильмах. Романтично-фантастических. — Видишь, здесь не так жутко, как кажется, — улыбается Чонгук, очарованный тем, как все эти золотые и серебряные огоньки отражаются в широко распахнутых глазах Чимина, словно золотые искры. — Здесь офигеть как красиво, — отвечает Чимин. И он действительно стоит и охреневает от того, что видит. Вот такого он точно не ожидал, хотя фантазия красочно рисовала много всего разного. — Ты, оказывается, романтик. — И Чимин не спрашивает, а утверждает. Даже слушать не станет, если Чонгук начнёт отнекиваться или оправдываться. Но Чонгук ничего не говорит, только смущённо улыбается и потирает нос. Чимин наконец отходит от машины. Осматривается по сторонам. В реальной жизни он правда ещё не встречал такого. Вот так вот к тридцати годам ещё не довелось. Но никто из его прежнего окружения таким не увлекался, а нынешнего у него по факту нет. Чимин оборвал все связи со своим прошлым, потому что если начинать с чистого листа, то основательно и полноценно. И как оказалось, никто особо и не огорчился этим. После случившегося, кажется, все, наоборот, рады были избавиться от Чимина, как от грязного пятна на своей репутации. А потому сейчас Чимин старается ни к кому не привязываться сам и к себе подпускает с особой осторожностью, не позволяя пересекать им же возведённые границы. Чимин всё ещё медленно ходит у трейлера, но по-прежнему не слышит собак. Обычно, когда хозяин возвращается, те начинают бурно приветствовать его, но из трейлера доносится гробовая тишина. Окна открыты на режиме проветривания, но даже занавески на них не шевелятся, как если бы кто-то попытался тайком выглянуть. — Почему так тихо? — прямо спрашивает Чимин, но звучит это совершенно не как претензия. Он заинтересован. Даже удивлённо вскидывает брови, глядя на Чонгука. — Я думал, собаки лают, когда слышат приближение хозяина или кого-либо другого. Особенно чужака, — рассуждает логически Чимин. И пока что у него нет никаких предположений на этот счёт. Но если это признак воспитания и сумасшедшей дисциплины, выработанной Чонгуком, то Чимин от восхищения точно рот откроет. И Чонгук даёт ожидаемый ответ: — Они не лают без моей команды. И, когда я уходил, я дал им команду «ждать», а это значит, что они должны лежать тихо и не покидать своих мест. Чонгук протягивает Чимину руку — очевидно, не просто так. Не из страха, что тот вдруг захочет в последний момент сбежать, передумав заходить к Чонгуку домой, а потому, что Чонгуку нужно провести определённый ритуал знакомства с собаками. За эти полгода они успели сильно отвыкнуть от гостей, особенно ночных. Впрочем, как и сам Чонгук. Но он рад, что Чимин согласился приехать к нему и познакомиться с его «детьми». Он прикладывает электронную карту доступа, чтобы открыть дверь трейлера, которая отъезжает в сторону. Собак по-прежнему не видно, ни одной, но Чонгук, как только поднимается по лестнице и включает свет, произносит две команды: — Свой. Фраи. Первой выходит Фейт. Она слабо виляет хвостом при виде Чонгука, но Чимин вызывает у неё некое напряжение, которое видно по её навострённым ушам и активно работающему носу. Но она уже получила от Чонгука команду действовать свободно, поэтому, сонно потягиваясь на ходу и широко зевая, подходит и тычется головой ему в ноги. Чонгук улыбается, потрепав её между ушей, а потом Фейт проделывает тот же ритуал приветствия и с Чимином. И Чонгук отпускает его руку, чтобы Чимин мог погладить собаку, познакомиться и пообщаться с ней поближе. Фейт немного сонная, но охотно идёт на контакт. Трогательно прижимает уши, заглядывая Чимину в глаза своими чёрными глазками-бусинками, и ластится к нему, вся такая изящная и грациозная, как большая кошка. — Ты ей понравился, — озвучивает Чонгук очевидное. Честно, он даже не сомневался, что собаки будут от Чимина в восторге. Если бы он познакомил их на нейтральной территории, они бы уже зализали его до смерти. Но из-за того, что Чонгук впервые в их жизни привёл в их дом незнакомого им человека, они проявляют здоровую настороженность. Это территория их стаи, а Чонгук ни разу не приводил в трейлер других людей, чтобы собаки могли привыкнуть к периодическому присутствию посторонних. — Она мне тоже, — отвечает Чимин, не обращая на Чонгука внимания. Всё оно для Фейт. — Красавица. Ты такая красавица, — теребит обеими руками собаку за ушами, вытянув губы трубочкой, готовый ту, кажется, даже поцеловать. В нос, разумеется, но тем не менее. На внезапную ночную движуху вторым из открытой двери в ванную выходит Плейг — он всегда спит на холодном поддоне душевой кабины, потому что ему жарко даже зимой на снегу. Принюхивается к Чимину издалека, с осторожностью, но и любопытством оценивая и изучая его. Видит, как Фейт уже не просто вокруг Чимина вьётся, а завалилась перед ним пузом кверху, усиленно лупася хвостом по полу, и Чимин автоматически получает от Плейга максимальный кредит доверия. И теперь Чимину приходится как-то исхитриться, чтобы гладить двух собак одновременно, потому что Плейг тоже хочет внимания и любви и настойчиво бодает Чимина в плечо и спину. Он намного крупнее Фейт и куда более наглый и бесцеремонный, поэтому буквально давит на Чимина своим весом, едва не роняя его на пол. Но одного короткого цоканья языком от Чонгука достаточно, чтобы Плейг моментально сбавил свой напор и даже сел, полностью освободив от своей туши интимное пространство Чимина. — Выпьем? — предлагает Чонгук, разувшись, сняв мотоциклетную куртку и повесив её на крючок при входе, оставшись только в серой футболке, заправленной в кожаные штаны. Он проходит на кухню и открывает холодильник, проверяя, есть ли у него лёд, или он весь израсходовал. Он не так часто пьёт, поэтому не помнит. — У меня есть хороший виски. И содовая. Могу сделать хайбол. Он с улыбкой то и дело поглядывает на Чимина, окружённого собаками, которому явно не до него: Чимин, тоже разувшись и пройдя в гостиную, даже на пол уже сел, и Фейт, и Плейг умостили головы ему на колени, блаженно ворча, пока Чимин гладит их по мордам и лбам, почесывая уши и между ними, вводя падких на ласку собак в подобие транса. У них такой кайф на мордах читается, что Чонгук только посмеивается себе под нос. Приревновал бы Чимина, но знает, что тоже получит от него свою порцию любви. Просто чуть позже. И без собак, которые останутся за дверью спальни. — Давай, — соглашается Чимин. Ему по факту всё равно. Много пить он в любом случае не планирует. Он тут не для этого. Продолжает наглаживать обеих собак, отдавая им всё своё внимание. Пока что. Они действуют на Чимина как самый натуральный антистресс. Хочется их тискать, гладить, чесать без конца. Но одной собаки не хватает. Чонгук ведь говорил, что у него их три. Но раньше, чем Чимин хочет спросить, где ещё один пёс, которого он помнит по видео, Дэс появляется у него за спиной, поднявшись по лестнице и зайдя в открытую дверь трейлера, но замерев на пороге. Чонгук даже не удивлён, что в его отсутствие Дэс, нарушив команду «ждать», опять пошёл ночью шляться по лесу, выпрыгнув в окно. Но не пойман — не вор, и наказывать собаку за то, что она совершила, стоит полагать, много часов назад и уже давным-давно забыла, смысла никакого нет. Поэтому Чонгук только смотрит на Дэса укоризненно. И тот будто всё понимает: виновато виляет низко опущенным хвостом, прижав уши и чуть пригнувшись, облизываясь от неуверенности, пока Чонгук стоит и молча давит на него взглядом. И только когда Дэс слышит тяжелый вздох хозяина и получает от него команду едва видимым движением указательного пальца, радостно перепрыгивает через Фейт, которая преграждает ему путь, и подлетает к Чонгуку, чтобы обтереться о него и головой, и боками, и задницей, получив пару похлопываний по бёдрам и почесывание вдоль хребта. — Ты засранец, ты знаешь? — спрашивает у него Чонгук. — Даже не хочу спрашивать, где ты был. Дэс жарко дышит, вывалив язык — такой взмыленный, словно пробежал спринт, почуяв возвращение Чонгука и ломанувшись домой через весь лес. Наверняка так оно и было. Чонгук вытаскивает из его шерсти какие-то колючки, находя их на ощупь в густом сером подшёрстке, и выкидывает в ведро, нажав на кнопку на кухонной тумбе, куда оно встроено. Тоже его доработка: он предпочёл убрать всё, что только можно, в пол, стены и шкафы, чтобы освободить максимум пространства. И в трейлере правда приятно просторно — нет ощущения, что они по сути в салоне машины. И это Чимин ещё не видел роскошную евро кровать с ортопедическим матрасом. Чонгуку волнительно от мысли, что впервые в своей жизни он ляжет спать в свою кровать с другим человеком, а не с Фейт, и первым, что он увидит, когда проснётся, будет лицо Чимина. Он только представляет это, а сердце от радости и трепета уже готово вот-вот из груди выпрыгнуть. Чимин наблюдает за этим всем со стороны, улыбаясь неосознанно. Чонгук очень заботливый. И здесь, у себя дома, в окружении своих любимых питомцев он выглядит по-другому. Как-то тепло и по-домашнему. Уже не видно этой какой-то непонятно откуда берущейся зажатости. Вот она — зона комфорта Чонгука. И внезапно в ней комфортно и самому Чимину. Он гонит от себя левые мысли, которые сейчас лишние и совершенно точно по итогу испортят ему настроение. И Чимин по-прежнему не вмешивается в семейные дела и разговоры, тихонько и терпеливо ожидая, когда сможет познакомиться и с третьим псом. Тот проказник, и это Чимину уже почему-то так нравится. Дэс вспоминает, что у них гости, и тоже к Чимину подходит, чтобы познакомиться с ним, обнюхать и попытаться подарить ему самый мокрый и беспардонный поцелуй: в отличие от двух других собак, он сразу лезет к Чимину в лицо в настойчивых попытках облизать его рот. На его аспидно-чёрной морде жёлтые, буквально волчьи глаза горят ярко, смотрят остро и выглядят даже немного жутко, словно он не собака, а оборотень. Ведёт себя Дэс так, будто у него бабушка и дедушка были волками и все эти повадки он унаследовал от них. Но Чимин, хоть и в первые секунды от неожиданности пытался избежать этих поцелуев, отстраняя голову немного назад, но при этом смеясь, по итогу сдаётся. И только крепко стиснув губы, продолжая улыбаться и закрывать глаза, разрешает вылизать себе лицо полностью. Он глухо смеётся с закрытым ртом, едва выдерживая этот напор. — Ну всё, всё, — прерывает Дэса Чимин, схватив того мягко за морду возле ушей, и просто тормозит его, не давая дотянуться до своего лица снова, хотя пёс и пытается, смешно высовывая язык. Чимин смеётся от глупого выражения его добродушной морды. — Ты мне тоже очень, очень нравишься, но мне уже дышать нечем, правда, — не прекращая посмеиваться. — Ты такой сладкий мальчик, — чешет Дэса за ушами, стараясь немного отвлечь и сбить вектор внимания со своего лица. Если бы Чимин не выстоял под напором, Дэс бы его завалил полностью на пол и нагло бы навалился сверху, не прекращая покушение на его лицо и рот и не забывая от души лупасить хвостом по ногам. — Место, — Чонгук, занятый всё это время приготовлением их с Чимином напитков, даёт команду собакам, даже не обернувшись, и те мгновенно вскакивают и едва не бегом рассредотачиваются по трейлеру: Плейг скрывается в ванной, Фейт забирается под небольшой столик у дивана, а Дэс ложится на придверном коврике. Они все занимают удобные для них позы для сна: Фейт сворачивается калачиком, Дэс вытягивается на боку, а Плейг наверняка развалился в душевой лапами кверху, прислонившись к стенке. Чонгук наполняет стаканы со льдом и виски содовой, берёт один и ждёт, когда Чимин пересядет на диван, чтобы отдать ему его напиток. Сам он прислоняется к кухонной стойке, не став садиться рядом на диван — так разговаривать удобнее, видя друг друга напротив. А им, наверное, надо поговорить. — Я рад, что тебе здесь понравилось, — произносит он, тепло улыбаясь. — Я боялся, что ты от меня сбежишь, подумав, что я психопат или маньяк. Обычно, когда люди узнают, что я живу в лесу, они думают, что я поехавший, и стараются держаться от меня подальше, опасаясь, что это заразно. К слову о заразе… Есть хорошая новость и плохая. Хорошая — я чист. Плохая — у меня нет резинок. Я не думал, что ты согласишься приехать, даже если я наконец отважусь и приглашу тебя в гости, — закусывает губу, понимая, что это, наверное, уже было лишним. Ему почему-то хочется перед Чимином казаться уверенным в себе и полностью самодостаточным, этаким неотразимым Джеймс Бондом, но по факту Чонгук всё ещё боится случайно пересечь границу, которую Чимин чётко обозначил, и совершить ошибку, которая разрушит их по сути несуществующие отношения. Или как Чимин их охарактеризовал? Что Чимин для Чонгука просто какой-то парень, которого он трахает? Они и сексом занимались-то всего один раз, потому что последние три недели оба были заняты подготовкой к предстоящему заезду, и как-то не сложилось. Чонгук так и не смог вот так в лоб и в открытую позвонить Чимину и сказать «давай к тебе или ко мне, хочу потрахаться». Потому что увидеть Чимина Чонгуку хотелось вовсе не для того, чтобы заняться с ним сексом. Но он боялся предложить ему встречу, которая, ясное дело, подразумевала бы под собой свидание. Не хотел на Чимина давить или ставить его в неловкое положение, когда пришлось бы придумывать причины для отказа. Не дав Чимину даже ответить, торопясь его перебить, потому что Чонгуку правда страшно услышать ответ, какой бы он ни был, он тут же тараторит: — Вообще-то, есть ещё одна хорошая новость — мне сняли бандаж, — он поднимает правую руку, в которой держит стакан, и Чимин, который не обратил на это сразу внимание, потому что сначала Чонгук был в куртке, а потом Чимина окружили собаки, видит вместо медицинского бандажа простой эластичный бинт. — Так что я готов теперь без остановки носить тебя на руках, — шутит. Или нет. Нет, на самом деле вообще не шутит. Но взгляд его говорит о том, что он готов Чимина без остановки не только носить на руках, но и трахать. Эти недели вынужденного воздержания после того, как Чонгук вкусил столь сладкий запретный плод, дались ему тяжело, несмотря на проблемы на работе и общую моральную и физическую усталость. Чимин едва успевает переключаться с темы на тему за Чонгуком, что хочется попросту рассмеяться. И всё-таки Чимин не ошибся, сделав для себя вывод, что Чонгук очень милый, даже если старается для всех окружающих казаться другим: замкнутым, нелюдимым, отстранённым. — С последним фактом я тебя поздравляю. Это не может не радовать, — с улыбкой говорит Чимин и пьёт свой хайбол. — Почему ты думал, что я не соглашусь как-нибудь приехать к тебе? Я ведь сказал, что правда хочу познакомиться с твоими собаками. Я не шутил тогда и не врал, — говорит на полном серьёзе, хоть и выражение лица у него абсолютно расслабленное. — М-м-м… — словно задумчиво тянет. — Насчёт резинок, — крутит пальцами свой мокрый от конденсата стакан по столику, стоящему перед диваном. — Ты первый, с кем я спал, за последний год. После аварии и реабилитации… — И Чимин не продолжает. В этом нет необходимости и желания. Для Чимина нет проблемы в отсутствии резинок, хоть и верить вот так на слово — не лучшая идея. Но Чонгук уже получил свой кредит доверия, даже если едва его не потерял сегодня. Но чуйка Чимина молчит, а значит, Чонгук не врёт. Да и что-то Чимину подсказывает, что тот этого попросту делать не умеет: об этом много чего говорит, и в первую очередь то, как Чонгук себя ведёт, когда дело доходит до откровений. Иногда даже кажется, что если Чонгук солжёт, у него вырастет нос, как у Пиноккио. Хотя нос у Чонгука из без того большой, но при этом такой красивый и выразительный. — Если это проблема, можем и в другой раз, — спокойно говорит Чимин без тени огорчения. Он не совсем уж такая сука, чтобы злиться или расстраиваться, что его секс накрылся медным тазом, а Чонгук не его шлюха или мальчик по вызову, перед которым Чимин щёлкает пальцами и ждёт ответных действий. Они на самом деле могут просто выпить. А могут обойтись минетом или петтингом, если совсем прижмёт. — Может, уже сядешь ко мне? — спрашивает Чимин, похлопав рукой по мягкому сиденью дивана рядом с собой. Он любит видеть лицо собеседника при разговоре, но Чонгука в данный момент он хочет рядом. Чонгук отчего-то снова смущается, как будто Чимин впервые с ним так однозначно флиртует, а он всё ещё двадцатисемилетний девственник, не знающий, как реагировать и что делать. И как будто если он сядет на диван, за этим обязательно последует продолжение в виде секса, который по незнанию и отсутствию опыта его пугает. В отличие от своих выдрессированных собак, Чонгук команды слушается не с первого раза и не мгновенно. Он по-прежнему тормозит, потому что его мозг занят, судорожно переваривая полученную информацию. — Я не знаю, а это проблема? — спрашивает осторожно, вообще ни на что не намекая. Просто Чимин так сформулировал свой ответ, будто Чонгук изначально ему категорично заявил, что без защиты трахаться не будет. Он только сказал, что презервативов нет. Ехать за ними — вообще не вариант. У Чимина тоже в бардачке, очевидно, хотя бы парочка случайно не завалялась. — Для меня это не проблема, потому что это ты. А для тебя? — всё ещё не может понять, Чимин согласен или нет? Чонгуку это надо понимать, чтобы знать, на что сегодня рассчитывать и не просить большего. — Абсолютно нет, — отвечает Чимин. Не сводит прямого взгляда с Чонгука, чтобы у того не осталось сомнений, если такие были. — Это приятнее, — говорит, понизив голос, словно даёт обещание, а не озвучивает логичный факт, что без дополнительного слоя латекса ощущения более отчётливые, а оттого и более приятные, хоть и есть риск быстрее кончить. Но с этим они как-нибудь справятся, а в количестве их обоих никто не ограничивает. Будет повод повышать Чимину выносливость и возвращать его в «седло», ведь, как оказалось, жеребец ему попался породистый и необъезженный. И сейчас уже Чимин смотрит на Чонгука совсем хищным, почти драконьим взглядом. И где-то глубоко внутри Чимин этому непредвиденному казусу даже рад, потому что по факту он терпеть не может эту резину, хоть и никогда не отрицал её важности. И снова внутреннего эгоиста в Чимине тешит тот факт, что и такой опыт Чонгук получит именно с ним. И несмотря на то что Чимин ничего не обещал Чонгуку, как и сам от него ничего не потребовал, Чимин знает, что сгорит от ревности, если Чонгук решит попрактиковать полученный опыт с кем-то другим. Чимин не собственник, совсем нет, но делиться Чонгуком с кем-то ему внезапно совершенно не хочется. И природа этого едва ли не подсознательного нежелания Чимину пока неизвестна. Из-за этого неловкого разговора, который Чонгук уже жалеет, что начал, он никак себе места найти не может. И поэтому всё-таки вспоминает, что Чимин звал его к себе, и садится на кожаный диван рядом. Но не на другой его конец, а к Чимину вплотную. Он делает последний глоток хайбола, так и не допив, и ставит стакан на столик напротив, после чего поворачивается к Чимину. Скользит взглядом по его лицу, а рука, которую Чонгук для удобства кладёт на спинку дивана, уже сама собой тянется к чужому уху. Чонгук нежно заправляет прядь волос, открывая ушную раковину, обхватывает её и начинает гладить и массировать большим пальцем. И приходит очередь Чимина чувствовать себя так, словно он невинная девушка на первом свидании, которую очень мягко и деликатно обхаживают, помогая расслабиться, прежде чем попробуют поцеловать, а если всё пойдёт хорошо, то доберутся и до кровати. Но Чимину это нравится. Всё. И то, что Чонгук делает; и то, как он это делает; и то, как по итогу себя ощущает сам Чимин. Будь он котом, уже бы заурчал и залез к Чонгуку на колени. И Чимин залезет, обязательно, но чуточку позже. Ещё немного этого массажа. Совсем капельку. Лишь бы от него не кончить, потому что чертовски приятно. И раньше Чимин даже не подозревал, что его уши, оказывается, тоже эрогенная зона, как и та, где у него на шее сзади родинка — место, которое по иронии называется «кошачьим». Чимин буквально терпит, чтобы не запрокинуть голову от удовольствия назад и не выдохнуть стон. Почти наощупь, потому что глаза сами собой от такой ласки прикрываются, находит бедро Чонгука и кладёт туда свою ладонь, погладив того, будто из благодарности. Но руку не убирает, а только неосознанно сжимает пальцы на бедре сильнее, когда Чонгук попадает на ухе по самому чувствительному и отзывчивому месту. И пока Чимин совсем не уплыл, он решает задать действительно волнующий его вопрос. Сейчас этот факт уже не пугает так, как было в первые минуты осознания, что они едут к Чонгуку домой прямо в лес. Но вопрос о причине остаётся актуальным. Всё-таки просто так люди жить в лес не сбегают, даже если обустроено здесь всё с абсолютным комфортом и всеми современными удобствами. — Почему ты перебрался жить в лес? — Чимин спрашивает довольно осторожно, даже голос приглушён. Он пересиливает себя и открывает глаза, чуть повернув к Чонгуку голову и всё-таки уложив её на спинку дивана: держать на весу уже просто сил нет, а когда Чонгук ему надавил на секретные точки, так тем более. Но не может Чимин без зрительного контакта, особенно когда темы вот такие: личные, почти интимные и серьёзные. Видимо, это такая его особенность, но именно с помощью неё безотказно работает чуйка Чимина, которая позволяет хорошо чувствовать людей, распознавать ложь и считывать чужие эмоции и переживания. Чонгук замирает всего на мгновение, услышав вопрос и перестав трогать ухо Чимина, а потом тут же вплетает пальцы в его волосы на затылке, продолжая свой гипнотический массаж. Смотрит Чимину в глаза, не отводя взгляда, потому что не собирается сбегать или уходить от ответа. Он молчит, обдумывая, как лучше начать. — Год назад… — Для них обоих это тяжелая тема, но обсуждать её вот так, с Чимином лицом к лицу, Чонгуку проще, потому что он видит, что Чимин не только жив, но и относительно оправился, и весь тот ужас, который происходил, остался далеко позади. — Когда ты попал в аварию… и в больницу, и долго не выходил, и журналистов к тебе не пускали, поэтому никто даже не знал, в каком ты находишься состоянии… Мне это очень тяжело далось, — говорит совсем тихо, продолжая гладить Чимина по голове и волосам, успокаивая этим больше себя, чем его. — Я не знаю, у меня как будто земля ушла из-под ног… Особенно когда я получил все возможные видеозаписи и фотоматериалы, пересматривая их сутками, как это всё случилось… Все говорили мне, что ты не справился со шпилькой, и поэтому машину повело. И я пересмотрел ещё сотни часов твоих заездов, чтобы увидеть, как ты проходишь повороты, когда у тебя всё под контролем. И у тебя всё было под контролем… — Чонгук умолкает после. Потому что подходит к тому, о чём Чимину сказать сложно, особенно глаза в глаза. Возможно, Чимину всё равно: это просто было и было, и уже неважно, кто виноват. Но также вероятно, что для Чимина это табуированная тема, которую он лишний раз затрагивать не хочет, как и вспоминать всё то, что пережил. У Чонгука уходит несколько секунд на то, чтобы решиться: — Я в курсе, что говорят все другие специалисты и близко знакомые с тобой люди. Но я тоже автомеханик, я знаю, как ведёт себя машина на треке, имея те или иные поломки. И на одной из видеозаписей, с нужного ракурса, если разобрать видео по кадрам, было видно, что на самом деле заклинило колесо из-за того, что была повреждена тормозная колодка. Все болиды проходят проверку перед стартом, и даже если процедура по каким-то причинам была нарушена, при смене колёс уже на самом треке точно было бы видно, что тормозной диск или колодка повреждены. Но никто ничего не увидел и не сделал. А это значит, что кто-то заплатил, а кто-то закрыл на это глаза, — произносит мрачно. И продолжает не менее напряжённо: — У меня начались подозрения, когда мне отказали в независимой экспертизе. Без оснований. Я хотел сам изучить то, что осталось от болида, и попытаться выявить причину поломки, но мне не дали. Виноват гонщик — и точка. Я несколько раз подавал письменные запросы, я ездил в головной офис — всё без толку, и в конце концов пришёл к отцу, чтобы тот помог мне, будучи одним из соучредителей. Но он мне тоже отказал. Без причины. И мне уже не требовались никакие вещественные доказательства — и так всё было предельно очевидно. И мы с отцом, который оказался тоже в этом всём замешан, разосрались настолько, что я сбежал лишь для того, чтобы в состоянии аффекта его, сука, не убить. У меня есть квартира в центре, про которую все знают, включая моего отца, я не мог туда переехать, поэтому продал несколько своих автомобилей и купил этот дом на колёсах. Первое время я нигде долго не задерживался, потому что не хотел, чтобы меня нашли. Я даже сменил место работы. Но через пару месяцев пришлось вернуться в автосалон… Но домой я так и не вернулся. Честно говоря, мне даже нравится так жить, — Чонгук окидывает взглядом лаконично и уютно обставленное помещение, отделанное тёмным деревом. Гладит Чимина по шее сзади. — Можно путешествовать, изучать новые места, ночевать, где тебе нравится, и ни от кого и ни от чего не зависеть. Если бы не работа, я бы давно поехал куда-нибудь, может, даже за пределы страны, но жить на что-то надо. У меня есть пассивный доход с акций, но из-за нашего конфликта с отцом я принципиально эти деньги не беру. Не хочу иметь с ним ничего общего. Но я не знаю, как мне вырваться… — давит тяжелый вздох и умолкает. Дальше не продолжает, потому что не хочет грузить Чимина своими проблемами. Всё равно Чимин ему помочь не сможет, а полностью ему открыться и признаться в том, чем Чонгук на самом деле занимается, пускай и под давлением и шантажом отца, ведя их так называемый «семейный бизнес», и рассказать о том, что случилось четыре года назад, он не может. Ему слишком страшно. Чимин может этого не понять. Не принять. И всё закончится… раньше, чем Чонгук к этому готов. Но вряд ли он хоть когда-то будет готов Чимина потерять, а правда всё равно рано или поздно всплывёт наружу… Но просто не сегодня. Сегодня Чонгуку хочется забыть обо всём и сделать вид, что они с Чимином одни на всём белом свете. И у них есть всё время этого мира. Чимин всё слушал очень внимательно, а в какой-то момент и вовсе замер. Потому что всё кажется каким-то нереальным. Так разве бывает? Это совсем не кажется смешным. Чимин точно не ожидал услышать, что отец Чонгука имеет какое-то отношение к тому, что случилось год назад. Как так вообще вышло, что они с Чонгуком столкнулись? Это ведь была случайность? Чимин не верит в судьбу и всю эту мистическую лабуду, как не хочет верить и в то, что их встреча была намеренно спланирована. Если так, то зачем? С какой целью? У Чимина уже ничего нет, его нечего лишать, кроме как жизни. Но если бы этого кто-то хотел по-настоящему, уже давно бы воплотил в жизнь или довёл до конца дело, начатое ещё там, на треке Формулы-1. Чёрт. Всё кажется таким абсурдным и нереальным. Всё, кроме Чонгука. Он более чем реальный. А у Чимина почему-то против воли сердце пропускает удар от мысли, что кто-то чужой, совершенно посторонний переживал за него; верил в него, невзирая ни на что, даже на собственную семью. Сам Чимин с трудом верит, что такие люди ещё остались, но Чонгук живой тому пример. И мысли о том, что отец Чонгука как-то замешан, Чимина волнуют меньше всего. Там многие были замешаны. Не бывает одного виноватого. Всегда есть заказчик и исполнители. Чимин помнит очень отчётливо, как год назад к нему в палату пришёл его спонсор. Весь бледный, как смерть, готовый вот-вот рухнуть в обморок от вида Чимина, всех этих аппаратов и конструкций, поддерживающих его сложно прооперированную ногу, которая чудом осталась цела и при нём. Помнит, как спонсор ронял слёзы, извинялся, а после негромко признался, что его подставили. А в мире автоспорта самый верный способ убрать конкурирующую команду — это лишить её их лучшего гонщика. Чимин оказался козлом отпущения. Просто пешкой в чьей-то крупной и алчной игре. И с этой правдой Чимин живёт по сей день, как и с именем, буквально выжженным где-то на подкорке. Именем того, кто забрал у него всё. Но сейчас не время и не место думать об этом. А поднимать эту тему снова, вот так, серьёзно, Чимин не хочет. Он может шутить, сарказничать и иронизировать о случившемся, но говорить о том, что внутри у него на самом-то деле осталось лишь выжженное дотла поле, покрытое пеплом из воспоминаний, не собирается. И это та самая причина, по которой Чимин не сближается с людьми, не позволяет им ступить туда, где ещё не остыло. — Звучит так, словно ты сбежал ото всех из-за меня, — наконец говорит Чимин. Он слегка подтягивается на диване, садится ровнее и больше поворачивается к Чонгуку. Смотрит тому в глаза, видя их чёрный, манящий блеск, в котором легко можно потеряться. И Чимин не против. Сейчас ему это нужно больше всего. И не дав Чонгуку ничего ответить, потому что это был даже не вопрос, Чимин ловко и быстро перекидывает одну ногу через его бёдра и садится верхом. Обхватывает мягко Чонгука за лицо, проводя большими пальцами по скулам, одним спускаясь к губам. Очерчивает их контур, задев пирсинг, а после тихо, почти шёпотом задаёт вопрос, не требующий никакого ответа: — Почему ты мне так нравишься, Чонгук-а? И едва произнеся чужое имя, Чимин запечатывает его поцелуем. Не таким жадным, страстным и пылким, каким мог бы. А таким, на какой сам не рассчитывал и думал, что даже не способен: нежным, вдумчивым, почти трепетным. Словно Чонгук хрупкий и от малейшего давления сломается, раскрошится и останется у Чимина на руках пылью, как и всё в его жизни. От слов Чимина у Чонгука внутри всё поднимается ураганом, и все его воспоминания за многие годы, как подхваченные ветром листья, проносятся в его голове, и кажется, что так не бывает. Чтобы с человеком, которым ты одержим, но с которым лично даже не знаком, ваши пути неизбежно пересеклись. Чтобы этот человек тоже испытал ответный интерес, а не просто равнодушно прошёл мимо. Чтобы по итогу он стал твоим. Руки Чонгука рефлекторно крепко сжимаются у Чимина на талии, но он не напряжён сам. Напротив, расслаблен настолько, что буквально растекается по спинке дивана, опустив на неё голову. Чонгуку так нравится: целоваться с Чимином с закрытыми глазами, когда можешь полностью погрузиться в эти приятные, волнительные ощущения столь близкого контакта с человеком, который тебе нравится. И это безумие, что каким-то невероятным образом Чонгук, такой нелюдимый, замкнутый, незаметный и временами нелепый, смог Чимину понравиться в ответ. Но Чонгуку даже неважно чем. Важно лишь то, что из всех людей, с кем Чимин мог бы провести сегодняшнюю ночь, он выбрал его. И Чонгук сделает всё, чтобы Чимин выбирал его день за днём, не смотря больше ни на кого. В какой-то момент Чонгук принимает решение, что всё — пора менять дислокацию. Они могут продолжить свои сладкие поцелуи, добавив к ним ещё томительные ласки, уже в кровати. Он перемещает руки Чимину на задницу, щупает, потому что ему нравится ощущение упругой плоти под ладонями, а потом подхватывает под зад, прежде чем рывком подняться с дивана. Подкидывает Чимина выше, сажая себе на талию, и несёт в спальню — раздвижная дверь туда приоткрыта, и он подцепляет её носком ноги, чтобы оттолкнуть по направляющим в сторону и открыть шире проход. Не сразу Чимина на кровать роняет, падая следом, а доходит до изголовья. Освобождает одну руку, удерживая вес Чимина другой, и включает прикроватное бра — свет приглушённый, не такой яркий, как если включать даже ночной режим верхней светодиодной подсветки, но сегодня Чонгук не хочет заниматься сексом в темноте. Он хочет всё видеть. И лицо Чимина в первую очередь. Он опирается одним коленом о край кровати, чтобы опустить Чимина на подушки максимально плавно и бережно. Не пытается даже отстраниться, увлечённый их новым поцелуем, и удобно устраивается у Чимина между ног, чтобы им обоим было комфортно. Наконец может использовать и правую руку, которая тут же проскальзывает Чимину под голову, и Чонгук углубляет поцелуй, но он до сих пор тягуче неспешный — Чонгук смакует каждую секунду и каждый миллиметр чужих губ. И Чимину внезапно тоже не хочется никуда спешить. Он только почти неосознанно притирается к Чонгуку, усиливая этот физический контакт. Плавится от поцелуя, проскальзывая пальцами одной руки в чужие волосы. Массирует кожу головы так, как нравится и ему самому, и Чонгуку. Чувствует ответное растущее возбуждение. Спускается второй рукой вниз, чтобы подцепить подол футболки Чонгука и скользнуть ладонью под неё. Ведёт пальцами по горячей коже спины вверх, а после чертит слабую, краснеющую дорожку от своих ногтей, ведя ладонь обратно вниз, чувствуя, как сильное тело над ним прогибается в ответ и Чонгук вжимается пахом в его пах ещё сильнее. Чимин слабо постанывает, перехватывая чужие губы своими, а после не сдерживается и прикусывает Чонгука за пирсинг, оттянув его на себя. Но не выпускает, а всасывает в рот обратно всю губу. Выпускает, причмокивая. Смотрит Чонугку в глаза и хочет вслух сказать «спасибо» за то, что тот включил свет; что Чимин может видеть эти бездонные глаза и чертовски манящие губы, которые секундой ранее сам же терзал. Они такие блядски красивые, припухшие, покрасневшие, влажные от слюны. И только сейчас Чимин замечает очень аккуратную, такую почти идеальную родинку под нижней. Тянется к Чонгуку снова, чтобы поцеловать именно в неё. Кто-то когда-то сказал, что родинки — это своего рода координаты для поцелуев. Чимину это понравилось, и теперь он хочет нарисовать свою собственную карту на всём теле Чонгука, а начнёт он с этой очаровательной родинки под губой. И без слов Чимин тянет футболку Чонгука вверх, собирая ту по бокам. Заставляет Чонгука отстраниться немного и выпрямиться, чтобы Чимин мог снять с него вещь полностью. Отбросив футболку куда-то в сторону, Чимин рассматривает при этом приглушённом освещении весь чёткий, прорисованный словно художником рельеф тела Чонгука. Он правда похож на шедевр умелого скульптора, который долго корпел над своим творением, вкладывая в него все силы и душу. — Разденешь меня? — спрашивает томно Чимин, всё так же лёжа на постели и глядя на Чонгука снизу из-под полуопущенных ресниц. Хоть Чимин и в состоянии раздеться сам, в отличии от Чонгука, который в прошлый их раз просил об этом Чимина, но Чимину хочется, чтобы сейчас его раздел Чонгук. Тот улыбается от того, что Чимин только что украл его фразу. Чимин, возможно, даже не помнит, что Чонгуку тогда ответил, но Чонгук помнит всё — всё, что связано с Чимином, намертво отпечатывается в его голове. И так было всегда, он запоминал каждую малейшую, даже самую незначительную деталь. — Мысли читаешь? — жарко шепчет, склонившись над Чимином, по-прежнему сидя между его ног, не успев опуститься обратно после того, как Чимин стянул с него футболку. И руки Чонгука уже ползут под его одежду, слепо, жадно исследуя чужое тело. — Я бы и не дал тебе лишить меня такого удовольствия, как раздеть тебя. Целует Чимина в кончик его миленького, маленького, как у ребёнка, носа и ведёт руками вверх, вынуждая самого Чимина поднять руки над головой. Чонгук снимает с него лонгслив очень осторожно, чтобы не задеть лицо, но не даёт Чимину выпутать руки. Вместо этого он затягивает ткань узлом, связывая тем самым запястья Чимина — для него не стоит никакого труда из этих пут выбраться, но Чимин Чонгуку подыгрывает, и Чонгук видит в его глазах распаляющийся интерес: Чимин не знает, что дальше Чонгук ещё выкинет. Тот садится ровно, чтобы ещё раз пройтись руками по стройному, подтянутому телу, следуя его пленительным изгибам, только уже смотрит не Чимину в лицо, а следит за своими руками, любуясь безупречностью чужой кожи, горячим бархатом обжигающей ладони. Добирается до пояса джинсов и медленно расстёгивает пуговицу, а после молнию. Бросает быстрый взгляд на лицо Чимина, который жадно за ним следит, и тихо смеётся, когда тот в нетерпении приподнимает бёдра, явно пытаясь Чонгука поторопить. Но Чонгук не торопится. Медленно наклоняется, припадая к левому соску, потом к правому. Прокладывает дорожку поцелуев вниз по животу, следуя белой линии, и подцепляет резинку боксеров зубами, прежде чем потянуть её вниз, руками стягивая и джинсы. Но внезапно останавливается, бросает на Чимина хитрый взгляд из-за спавших на лицо волос и обхватывает ртом головку его члена сквозь ткань белья. Сосёт, отчего та мокнет ещё быстрее, впитывая его слюну вместе с предэякулятом, но от джинсов Чимина освобождает полностью, по очереди расправившись со штанинами. — Всё ещё не верю, что ты был девственник, — шутливо проговаривает Чимин, хищно улыбаясь. Ему всё нравится, особенно этот нераскрытый потенциал Чонгука. И Чимин надеется, что для Чонгука это прозвучало правильно, никак иначе как комплимент. — Что ещё ты там припрятал для меня? Связывание, можно сказать, уже есть, что дальше? Порка или секс-игрушки? — Чимин продолжает шутить. Вся эта тема БДСМ — не для него. Ну или он так думал раньше, до Чонгука. Потому что сейчас он внезапно возбуждается ещё больше от мысли и резко нарисовавшихся картинок того, как Чонгук его шлёпает. По обнажённой заднице до чётких, красных следов. И член Чимина моментально дёргается, всё ещё скованный боксерами, выпуская очередную порцию естественной смазки, которая проступает прозрачной, чёткой капелькой на тёмной ткани. Увы, Чонгук мысли читать не умеет, но о чём бы Чимин сейчас ни подумал и что бы себе ни представил, Чонгуку нравится ход его мыслей. И он побуждает его продолжать, увереннее лаская член Чимина сквозь ткань белья. Но в какой-то момент ему самому надоедает, и он сдёргивает боксеры сначала под мошонку, сразу беря в рот, а потом уже руками спускает вниз по ногам, и Чимин ему помогает раздеть себя полностью. Чонгук сразу обхватывает обе его ноги за бёдра, удобно устраиваясь между ними, и сосёт усерднее. Основная проблема Чонгука в том, что у него за двадцать семь лет накопилось столько нереализованных фантазий и желаний, что он попросту не знает, какое выбрать первым и что с Чимином сделать, потому что хочется всё и сразу. Но в сторону порки и секс-игрушек он и не думал даже. Вообще, Чонгук надеется, что сможет удовлетворить Чимина собой — в конце концов, у него есть не только член, но ещё пальцы, рот, язык и богатое воображение. Едва Чимин успевает распалиться и начать таять, наполняя спальню восхитительно нежными и пробирающими до нутра стонами, как Чонгук резко передумывает продолжать. Поскольку Чимин всё ещё связан, исполняя свою роль до конца, подчинившись и согласившись отдать Чонгуку инициативу, тот позволяет себе дерзость: хватает Чимина за талию и переворачивает его одним движением со спины на живот. Не ждёт, когда Чимин возмутится столь бесцеремонному обращению, если, конечно, возмутится, потому что ему может подобное и нравиться. И сразу целует его в соблазнительно оголившуюся задницу: в левую ягодицу, в правую, взяв обе в свои руки, массируя и поглаживая их, покрывая поцелуями. В какой-то момент раздвигает и улыбается эйфорически, когда Чимин дёргается, почувствовав широкий и влажный мазок его языка по промежности до копчика. И от того, как Чимин невольно сжимается, потому что язык Чонгука неизбежно проходится и по чувствительному входу, у самого Чонгука от резкого спазма возбуждения аж яички поджимаются. В прошлый раз он, можно сказать, немного стеснялся смотреть, даже когда в душе у него была такая возможность. Но сейчас он уже ни в чём себе не отказывает. Трёт вход большим пальцем, а после сразу припадает к нему ртом. Он в принципе никогда не испытывал брезгливости к чему-либо, но Чимин настолько во всех смыслах сладкий везде, что Чонгуку хочется его не просто попробовать, а сожрать. И он пока с трудом, но держится, сосредоточенный на том, как реагирует на его действия Чимин, чтобы сделать ему максимально приятно. А Чимин буквально весь дрожит. Забавно, что ему тридцать, он, в отличие от Чонгука, далеко не девственник и не был им в их первых раз, но вот римминга у Чимина никогда не было. В его сторону. Сам он практиковал, но только пару раз и так давно, что уже и этого не помнит. А потому сейчас он максимально сосредотачивается на своих ощущениях, которые пиздецки приятные, хоть и в моменты граничат с щекоткой, отчего Чимин вздрагивает, но после снова сладко стонет и едва не растекается по постели. Если бы не руки Чонгука, удерживающие его бёдра и задницу, Чимин бы полностью разъехался коленями по покрывалу, сев перед Чонгуком в продольный шпагат. Он это может — чёрный пояс по тхэквондо не даст в этом усомниться. Член Чимина снова дёргается, пачкая под собой покрывало, когда язык Чонгука пробует проникнуть внутрь. Чимину хочется себя коснуться, но руки связаны. Он неосознанно подаётся бёдрами назад, сам насаживаясь на чужой язык, чтобы снова это почувствовать. Не уверен, что Чонгук этому рад: что Чимин своевольничает, когда, вроде как, согласился на эту мини-игру в подчинение, но удержаться и себя контролировать так сложно. А язык у Чонгука такой охренительный, юркий, горячий и идеально влажный. — Блять… — выдыхает Чимин, заглушив стон в покрывале. А Чонгуку капец как нравится то, что Чимин ему подмахивает, раскрываясь ему навстречу, требуя ещё и ещё. И Чонгук готов ему всё отдать, но придётся решить технический момент. Он уговаривает себя долгие минуты от Чимина оторваться. Рычит даже, прикусывая его за ягодицу, потому что не может вот так без смазки засунуть в него пальцы — это в порнушке любят сплюнуть и драть на сухую, а Чонгук категорически против причинять Чимину дискомфорт: он слишком к нему неравнодушен, чтобы воспринимать его как надувную куклу. — Я согласен быть твоей секс-игрушкой, — хрипло выдыхает он, вспомнив вдруг, как Чимин пошутил минутами ранее. — Но придётся чуть-чуть потерпеть. А вот от шлепка по провокационно подставленной заднице, которую Чонгук уже буквально боготворит, он удержаться не может. Оставляет Чимина одного на постели, потому что ему нужно сходить в ванную и взять там лубрикант. Чимин от шлепка дёргается, едва не завалившись вперёд и упав на бок, и громко ахает. Фак! Это и правда ощущается странно, немного болезненно, потому что кожа моментально вспыхивает и слегка жжёт, но в то же время приятно, когда после такого «стресса» для кожи по всему телу бегут горячие мурашки. — На другую я и не рассчитывал, — говорит Чимин, повернув голову, чтобы не бубнить в постель и чтобы Чонгук его точно услышал. — Предпочитаю только твой член, — Чимин едва не кошкой выгибается ещё сильнее на кровати, даже не собираясь менять позу, пока Чонгук ушёл, очевидно, за смазкой. Руки Чимина по-прежнему связаны, он и не думает избавляться от этих оков. — И пальцы. И язык… — добавляет Чимин в конце, глядя на реакцию Чонгука, который замер в дверях, словно хищник, увидевший свою добычу: у него не только дыхание учащается, но и глаза кровью наливаются, когда он смотрит на Чимина. — Всё твоё. Не потеряй эту мысль, — просит сипло и спешит, пока сам не забыл, за чем пошёл. По дороге он быстро успевает сам избавиться от своей оставшейся одежды. Усмехается, включив свет ненадолго в ванной и увидев дрыхнущего пузом кверху Плейга в открытой душевой — никто из собак даже ухом не ведёт, игнорируя все посторонние звуки, доносящиеся из спальни. Хотя Чимин слишком сдерживается, но ничего — уже очень скоро Чонгук заставит его стонать в голос, забыв о приличии. Когда Чонгук возвращается, Чимин стоит в той же позе, в какой он его оставил. Какой хороший мальчик. И Чимин сразу получает своё вознаграждение за беспрекословное послушание: Чонгук целует его по-очереди в ягодицы и опять возвращается к прерванному занятию с такой самоотдачей и энтузиазмом, словно и не уходил. Снимает крышку с дозатора, наносит лубрикант на пальцы и проникает сразу двумя, заменив ими язык. Сгибает, надавливая на внутреннюю стенку, уже точно зная, где находится простата и что делать, чтобы заставить всё тело Чимина задрожать. И лишь бы самому не сорваться и растянуть Чимина как следует, для чего надо проявить терпение и выдержку, Чонгук начинает целовать, вылизывать и покусывать его задницу. Не может остановиться, словно правда голодный. А Чимин уже весь вьётся, дрожит в коленях, которые так и новорят разъехаться по сторонам. Сжимает руки в кулаки, потому что член стоит так крепко, весь изнывает от отсутствия внимания. И Чимин начинает копошиться, стараясь выпутать руки, но выходит хреново, потому что Чонгук изводит его. Хочет, очевидно, чтобы Чимин кончил без рук. Равновесие удерживать всё сложнее на дрожащих ногах и полусогнутых руках, которые всё никак не разберутся с лонгсливом, который Чонгук завязал на славу. Старался, сразу видно. — Или развяжи меня, или трахни уже, — рычит Чимин, изогнувшись и бросив на Чонгука взгляд разъярённой кошки. Скоро и правда начнёт шипеть и царапаться. — Ах! — и почти выкрикивает Чимин после, уткнувшись лицом в покрывало и содрогнувшись всем телом, выгнувшись дугой на кровати, когда Чонгук надавливает на простату в последний раз. Чимин всё-таки кончил. Так к себе и не прикоснувшись, зато угваздав Чонгуку покрывало. Так ему и надо, засранцу такому! Чимин тяжело дышит, не может сказать и слова. Чёрт. Он не помнит, чтобы хоть раз кончал без рук от простой растяжки. Чонгук чёртов демон в ангельском обличье. И он слышит его дьявольски-самодовольный смех. Чонгук не собирался прямо вот так доводить Чимина до разрядки, но определённо рад, что получилось. Размазывает новую порцию лубриканта по своему члену, постанывая коротко от почти болезненных ощущений — реально чувствует себя каким-то мазохистом, когда каждый раз, ублажая Чимина, самого себя доводит уже до исступления. Убирает флакон к изножью, чтобы не мешался, но был на всякий случай под рукой, и снова переворачивает Чимина на спину. Берёт его связанные руки, лежащие на животе, и заводит обратно за голову. Уже не отпускает, удерживая, нависая над Чимином и любуясь его раскрасневшимся лицом — тот выглядит всегда так порочно сексуально после оргазма, что хочется его затрахать ещё сильнее. — Так что ты хочешь, Мин-а? Мой член, мой язык, мои пальцы? Развязать тебя? Или трахнуть? — жарко шепчет, явно издеваясь, потому что сам, свободной рукой раздвинув Чимину ноги, по-деловому устраивается между ними, занимая своё законное место. Он бы Чимина и на четвереньках отодрал, но не может отказать себе в удовольствии видеть его лицо. Особенно когда войдёт в него. Но сначала немного поиграет, отомстив за все те провокации, которые чудом пережил. Чимин, только увидев собак Чонгука, должен был понять, что тот совсем не так прост, как кажется, и нужно обладать определёнными психологическими качествами, чтобы заниматься дрессировкой животных, которые выказывают беспрекословное подчинение. И обычно это Чонгук отдаёт команды. Но в постели он согласен поменяться местами — Чимину достаточно лишь попросить, не нужно даже приказывать. — Дьявол, — бормочет Чимин, не до конца пришедший в себя. — Ты — сущий дьявол. Тебе когда-нибудь это говорили? — смотрит на Чонгука, облизывая губы. Чимин чувствует себя идиотом, выигравшим настоящий джек-пот. Хочется улыбаться, безгранично радуясь этому факту. Чимин дёргает головой вверх, чтобы дотянуться и буквально укусить Чонгука в губы, потому что поцелуем это не назовёшь. Чонгук пробуждает в Чимине тот голод, о котором сам Чимин даже не подозревал. — Трахни меня, — скользнув губами по щеке, интимно шепчет Чимин Чонгуку на ухо, облизав мочку после. Чимин не может притянуть, надавить Чонгуку на спину руками, потому что тот их удерживает у него над головой, зато может вдавить его задницу в себя пятками, чтобы тот ощутимо проехался головкой по входу и промежности. — Всё, что пожелаешь, — выдыхает Чонгук Чимину на ухо и горячо целует в чувствительное местечко за ним, засасывая нежную складку кожи в рот. Помогает себе рукой, потому что Чимин ещё достаточно тугой, и медленно в него входит, погружаясь миллиметр за миллиметром, но не прерывая движение ни на секунду. Покрывается крупными мурашками, когда слышит, как Чимин громко над его ухом стонет и дёргает руками, но Чонгук его не отпускает. Сдвигается, толкаясь максимально глубоко, вжимаясь в Чимина бёдрами, и застывает в этом положении. Проскальзывает другой рукой Чимину под задницу и ещё плотнее, властным рывком притягивает его к себе, насаживая на свой член по самое основание. Глухо стонет, не выпуская его кожу из сомкнутых губ, и если в прошлый раз ему смелости и наглости не хватило Чимина пометить, то в этот он уже не может справиться со своим желанием, ставшим витальной потребностью. Пускает в ход зубы и одновременно начинает Чимина под собой раскачивать, толкаясь снова и снова с нулевой амплитудой, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг его члена, и Чонгук кусает его в ответ сильнее. Тонкая кожа под губами уже горит от прилившей крови, но Чонгук никак не может насытиться её вкусом и тем, как мелко Чимин под ним дрожит, насаженный на его член по самые яйца. И хоть Чимин этого ни разу ему не озвучивал, Чонгук точно знает, что тот ловит не меньший кайф, чем сам Чонгук, когда ощущает его так глубоко внутри себя. Член Чимина тут же реагирует: снова наливается кровью, постепенно твердея. Чонгук, видимо, решил действительно Чимина довести до безумия, потому что тот, едва привыкнув, начинает сам ёрзать под Чонгуком в нетерпении, расслабляясь на его члене, давая Чонгуку откровенный сигнал к действиям. И несмотря на то что это он заверял Чонгука, что без резинки приятнее, потому что автоматически повышается чувствительность, сам же буквально сгорает от того, как охуительно Чонгук в нём ощущается. Так глубоко и плотно, что Чимин чувствует, как член Чонгука в нём пульсирует. — Ну же… — сипит Чимин, пытаясь Чонгука подтолкнуть уже словами, но те застревают где-то в горле, так и оставаясь не озвученными. Чонгук медленно отстраняется, оставив лёгкий поцелуй у Чимина за ухом, словно извиняясь за синяк, который появится там на утро. Отпускает руки Чимина, наконец освободив его. Ему нужна надёжная точка опоры — опирается о кровать рядом с его плечом, делая первый толчок. Стонет, рефлекторно сжимая пальцы на заднице Чимина. Не знает, то ли в прошлый раз был обдолбан, а потому все ощущения из-за анестетиков были приглушены; то ли из-за того, что это был его первый раз, он так волновался, что едва мог на чём-то конкретном сосредоточиться; то ли резинки правда притупляют чувствительность, потому что контакт между их телами сейчас вызывает по телу дрожь — приятно настолько, что почти невыносимо. И Чонгук каждый раз разгоняется, потому что пообещал трахнуть Чимина как следует, но через какое-то время полностью останавливается, не давая заполниться шкале удовольствия, сбавляя стремительно растущий градус наслаждения, не разрешая себе сорваться так быстро. И он правда держится столько, сколько может, но всё равно кончает раньше Чимина и даже выйти из него не успевает: из-за того, что он то и дело прерывал наступление оргазма, тот накатил внезапно и сильно, не дав даже времени подготовиться. И только секундами спустя, когда Чонгука перестаёт сотрясать крупная судорога, а мозги включаются, возвращаясь обратно в тело, он понимает, что натворил. — Прости… — выдыхает, опускаясь вниз и упираясь лбом в плечо Чимина, пытаясь безуспешно отдышаться. А Чимин, едва соображающий, готовый было вознестись к прекрасному, в первые секунды даже не понимает, за что Чонгук извиняется. Что-то случилось, а Чимин, поглощённый своими обостряющимися ощущениями, всё проебал? Нет, то, что Чонгук кончил, Чимин, конечно же, не упустил. И то, что Чонгук сделал это в него — тоже. Это только ещё больше распаляет, чем пугает или возмущает. У Чимина нет на этот счёт никаких загонов. На самом деле Чимин сам собирался Чонгука об этом попросить, когда наступит момент, чтобы не разрывать и не прерывать этих ощущений. Больше даже Чонгука, чем свои собственные. А потому сейчас Чимин никак не может догнать, за что всё-таки Чонгук извиняется? За то, что это случилось раньше, не одновременно? Ну ведь они не в сказке и не в романтическом фильме, где всё утрированно, гиперболизировано и до боли идеализированно. Чимина этот факт нисколько не смущает, скорее даже странно, но возбуждает. Ведь это значит, что Чонгуку было хорошо. Так ведь? Но ответить что-то внятное или всё же спросить Чонгука прямо Чимин не может: язык просто не поворачивается, во рту сухо, потому что Чимин почти всё это время стонал и тяжело дышал с открытым ртом, жадно глотая воздух. А потому он старается передать свой ответ Чонгуку тактильно, вплетая пальцы одной руки в его волосы и мягко массируя кожу головы, а второй обхватывает Чонгука за плечи, обнимая. Чонгук помнит, что Чимин ещё не кончил, неважно, что во второй раз, но у него стоит, и это проёб Чонгука — по крайней мере, он так считает. У мужчины есть три самых жутких страха: что встанет, когда не надо; что не встанет, когда надо, и что кончит раньше времени. Чонгук только что столкнулся с одним из них. Возможно, будь это не Чимин, Чонгука бы произошедшее крайне дестабилизировало и демотивировало продолжать. Но из-за того, что не звучит упрёка и Чимин не велит ему слезть, чтобы самому закончить; не выказывает никакого недовольства или разочарования из-за того, что случилось, Чонгук ощущает потребность снова начать двигаться — член почти не спал, чувствительность сейчас особенно острая, и Чонгук хочет попробовать. Он не уверен, что у него получится, но, в конце концов, он в любой момент может из Чимина выйти и помочь ему кончить своими ртом и пальцами. Но вместо этого он вновь ищет нужные амплитуду и скорость, подтягивает задницу Чимина ближе к себе, меняя угол проникновения, и когда Чимин вцепляется ему в плечи куда жестче прежнего и вторит его стонам, безошибочно определяет, что на верном пути. Жадно вдыхает чужой запах, но в конце концов отстраняется, чтобы принять более удобное положение. Перехватывает Чимина обеими руками под коленями, после вовсе закидывая его ноги себе на плечи, и крепко держит, не позволяя проскальзывать под своим напором — он двигается уже без остановки, поймав тот ритм, при котором дыхание практически не сбивается и усилия с его стороны минимальные. У него после оргазма все мышцы словно слабостью налиты, но чем интенсивнее стимуляция, тем ощутимее становится вновь растущее возбуждение, покалывающее жаром нервные окончания. Но больше Чонгука заводит не это. А видеть Чимина перед собой. Он смотрит неотрывно только на его лицо и перестаёт стонать, чтобы слышать, как делает это только один Чимин. И к его стонам добавляются пошло-громкие хлюпающие звуки. Чонгук вспыхивает от моментального осознания, что это уже не смазка, а его сперма. И у него возникает какой-то животный порыв кончить в Чимина снова, накачав его своим семенем под завязку — словно это будет неопровержимое доказательство того, что Чимин теперь его. Что Чимин выбрал его, Чонгука, своим мужчиной, и они заключили нерушимый договор между их телами. И одна только эта мысль уже подталкивает Чонгука к грани. Он перехватывает ноги Чимина одной рукой, плотнее прижимая их к своей груди, а правой рукой берёт его член, чтобы быстро и решительно довести его до разрядки, которую тот ждал так долго. Взрывается Чимин ярко, почти с криками, безжалостно сжав в кулаки покрывало по обе стороны от себя. Мечется, будто в агонии, изливаясь себе на живот и грудь. Спермы не так много, как в первый раз, она менее густая, а потому растекается по его влажному от пота торсу в разные стороны полупрозрачными, слегка белёсыми дорожками. И Чимин весь крупно дрожит, не в силах это контролировать. Кусает губы и заламывает брови, почти хныча, чего раньше никогда не делал. С одной стороны, может показаться, что ему больно оттого, что Чонгук долбит его до искр из глаз, но по факту Чимину просто неебически хорошо, а выражение лица ему попросту неподконтрольно, как и звуки, которые из него рвутся наружу. И совокупность всего этого доводит Чонгука следом. Он утробно рыкает, срываясь и изливаясь снова в Чимина на последнем, глубоком и мощном толчке, словно бы хочет загнать свою сперму как можно глубже. Запрокидывает голову назад, крепко зажмурившись, переживая не меньший экстаз, чем когда кончил в первый раз. Перехватывает снова руками ноги Чимина, медленно опускает голову и заторможенно целует того в обе щиколотки по очереди, после чего плавно опускает чужие ноги. Чимин по-прежнему весь дрожит и остро реагирует на каждое телодвижение, потому что Чонгук всё ещё в нём. Но ему это не доставляет дискомфорта или боли, скорее чувствительность доведена до предела и малейшее касание простаты доводит буквально до конвульсивных сокращений мышц и всего тела в целом. Чимину в какой-то момент кажется, что ему попросту нечем дышать. Он даже глаза резко распахивает, словно в испуге, что задыхается. Те такие мутные, взгляд рассеянный, что кто-то бы сказал, что Чимин под наркотой. Но отчасти так и есть: огромная доза эндорфинов в крови вызывает это эйфорическое состояние. Ну а причина этого всплеска — Чонгук. Поэтому Чимин смело может сказать, что к его адреналиновой зависимости прибавилась ещё одна в лице конкретного человека. Демона, если точнее. Потому что иначе называть Чонгука у Чимина уже язык не поворачивается. Чонгук тянется рукой за влажными салфетками, которые прихватил из ванной вместе со смазкой, зная, что в конце они им понадобятся. Он Чимина и в душ отнесёт, но чуть позже: сейчас тот явно не в состоянии перемещаться в пространстве даже с чужой помощью, а пока надо позаботиться о нём, чтобы он мог отдохнуть без дискомфорта. Чонгук выходит из Чимина осторожно, зная, что тот очень чувствительный, и невольно на пару секунд подвисает, когда видит, как следом вязко вытекает его собственная сперма из растраханного входа. Резко выдыхает, понимая, что возбудиться в третий раз — плохая идея, лучше даже на ней не сосредотачиваться, и Чимина поспешно, но бережно вытирает. Тот немного вздрагивает из-за ощущения влаги на коже, и, закончив, Чонгук целует его в теперь идеально чистый живот. Слушает, как глубоко Чимин дышит, после чего отстраняется и гладит его по бедру, извиняясь за то, что ему снова придётся ненадолго уйти. Он выкидывает по дороге использованные салфетки, достаёт из кухонного ящика пачку сигарет и пепельницу, забирает с рабочего стола электронку и прихватывает из своей куртки зажигалку. Возвращается к Чимину, который ещё не остыл, а потому, наоборот, наслаждается тем, что лежит без всего на кровати, любуясь через овальное окно звёздным небом над головой. Чонгук улыбается, видя, что Чимин полностью расслаблен и удовлетворён, и это приятно вдвойне. Чонгук открывает настежь боковое окно, в которое умудрился просочиться Дэс — уже не в первый раз. Перед тем, как лечь, Чонгук отдаёт Чимину уже прикуренную сигарету — он видел, какие тот курил в прошлый раз, так что эти должны прийтись ему по вкусу. Сам он вроде как пытается бросить, поэтому перешёл на вейпы, и после первого же его выдоха комнату наполняет очень приятный, сладко-кислый ягодный аромат, то ли вишни, то ли смородины — Чонгук, если честно, даже не помнит, что заправлял. Он давно не курил. Взял сигарету в рот первый раз за три месяца, когда ему предложил Чимин в ту ночь в клубе. Не отказал не потому, что хотел как-то приобщиться к процессу и сойти за своего, а потому что ему реально хотелось курить — словно это как-то могло заглушить его дикое желание впиться в губы напротив. По итогу, как они выяснили, сигарета не сработала. Чему Чонгук рад. Он ложится на кровать, подложив свободную подушку под голову, и привлекает Чимина к себе. Оставляет для него пепельницу на своём животе, чтобы всё было под рукой. И каждый раз, как Чимин стряхивает пепел, он видит под своей рукой светлый рубец в крайне опасной проекции на печень. На послеоперационный шрам это не похоже, а вот другой, тонкий и длинный, вдоль рёбер справа от их края до грудины, очень похож на удачно заживший шов от хирургического вмешательства — в прошлый раз, при другом освещении, Чимин его даже и не заметил. Видимо, не мог взгляда от рельефного пресса и объёмных грудных мышц оторвать. — От чего это? — негромко спрашивает Чимин, касаясь кончиками пальцев, между которыми зажата сигарета, рубца на животе. Ведёт едва ощутимо по контуру, но недолго: не хочет, чтобы Чонгуку на живот упал горячий пепел с сигареты. Он не поднимает на Чонгука лица, так и лежит у того на груди, наблюдая, как вздымается от дыхания чужой живот вместе с пепельницей на нём. Если Чонгук не готов об этом рассказывать, если это не что-то, полученное случайно или на работе — в автомастерских разное случается, а производственные травмы никто не отменял, — Чимин настаивать на ответе не будет. Чонгук не обязан, поэтому всё в порядке. Но внезапно Чимин ловит себя на мысли, что ему хочется знать о Чонгуке больше. Потому что, как оказалось, с Чонгуком хорошо не только трахаться, но и просто вот так лежать, курить, молчать. Чимин почувствовал это ещё в прошлый раз, когда предложил Чонгуку остаться, а не вежливо намекнул, что тот может переночевать, но на утро желательно, чтобы его уже не было. Но тогда Чимин решил не придавать этому значения, предпочёл не думать, не анализировать. И сейчас это происходит снова. А отделаться от этих мыслей уже не получается. Но Чимин не отказывается от своих слов, сказанных Чонгуку ещё тогда. Он по-прежнему не готов. Но и отталкивать Чонгука, выдерживая необходимую дистанцию, выходит хреново. Чонгук знал, что рано или поздно он этот вопрос услышит — у него всё равно не получилось бы как-то эти шрамы скрыть. Но он до сих пор не придумал, что ответить. Врать не хочется: теоретически он это умеет и может, но практически совесть его сожрёт раньше, чем он откроет рот. Рассказать правду Чонгук не готов. Но вся загвоздка в том, что он никогда не будет готов. Ему страшно Чимина потерять, если тот не сможет принять эту правду. Но получится ли у Чонгука похоронить эту тайну вместе с собой в могиле, если их отношения продолжатся? Станут глубже, доверительнее, серьёзнее? И будет ли ему не так смертельно больно, если Чимин бросит его не сейчас, а через полгода, год или больше? Никто не хочет жить с убийцей, который даже не отсидел за то, что сделал. Хоть и раскаялся сразу, как пришёл в себя. И не хотел вообще никого убивать… Это вышло случайно, но поверит ли Чимин его словам? Сможет ли его понять? Чонгук не собирается оправдываться или каким-то образом снимать с себя вину. Нет, он виноват, он этого никогда не отрицал. И это его крест, его ноша, которая вряд ли хоть когда-то станет легче. Чонгуку кажется, что день ото дня на него то, что случилось четыре года назад, давит всё сильнее. Особенно тогда, когда он пытается вернуться к «нормальной» человеческой жизни. Поэтому он давно перестал пытаться. В ответ на свой вопрос Чимин долго слушает тишину. Чонгук не уходит, бросив «не хочу говорить об этом», лежит рядом, но даже не курит. Когда Чимин всё-таки поднимает голову и привстаёт, чтобы увидеть выражение его лица, понять, о чём Чонгук думает, может быть, сказать что-то в духе «если не хочешь отвечать, всё в порядке», чтобы Чонгука успокоить; то встречает его прямой и мрачный взгляд. Не знай Чимин Чонгука совсем, его бы напугало то, как другой человек на него смотрит. — Это была драка, — наконец произносит он. И может, на самом деле, на этом и закончить, а Чимин уже сам себе додумает, что это была за драка и как Чонгук получил этот шрам. Но Чонгук, пересилив себя, всё-таки решается продолжить: — Мой брат постоянно переходит дорогу не тем людям. А люди в принципе нас обычно не отличают. Они приняли меня за него и захотели свести счёты. Чон не только угнал у этих людей дорогущую тачку, не знаю, по своей инициативе или по приказу отца, но и совратил младшую дочь главаря, которая была несовершеннолетней и девственницей. Чонгук давит тяжелый вздох. Четыре года прошло, а он всё ещё на Чонхёна из-за этого злится. Потому что тот никакого поучительного урока из всей этой истории не вынес. Чонгук умер за него в тот раз, но в другой Чонхёну может уже так не повезти. И убьют его. А Чонгук до сих пор не хочет даже мысли об этом допускать. — Я пытался им объяснить, что я не тот, кто им нужен; что я его брат и просто вышел погулять с собаками. Но они мне, ясное дело, не поверили. Я не знал, насколько они серьёзно настроены, есть ли при них оружие. Их было трое, так что моя защита была быстро сломлена. Мы были одни в парке, я вышел с собаками около трёх часов ночи, мне даже некого было позвать на помощь. Я лишь надеялся, что они изобьют меня до полусмерти и успокоятся на этом, но главарь достал нож… На этом моменте Чонгук снова умолкает. У него нет никаких травмирующих флешбеков, потому что его сознание проигрывает ему все эти воспоминания так, словно это всё происходило не с ним, а он увидел это в каком-то фильме. Чонгук молчит, просто не зная, как правильно рассказать Чимину то, что происходило дальше. И ему приходится вообще перескочить на другую тему: — Я отучился на кинолога, когда ещё был в универе, и я всю жизнь мечтал завести себе собаку. Фейт стала первой. Я, видимо, не люблю, когда всё легко и просто, и поэтому завёл себе одну из самых сложных пород, думая, что готов. Я не был готов. И мне пришлось постараться, чтобы выстроить с Бусей отношения, в которых мы оба чувствовали бы себя комфортно и могли развиваться. Из-за её врождённой склонности к агрессии, которую ей надо было на чём-то или на ком-то выплёскивать, я вплотную занялся с ней защитно-караульной службой. Для неё это было увлекательной игрой — догонять людей, кидаться на них и хватать их, чтобы задержать. Тогда же военный кинолог, с которым мы работали, подарил мне Плейга — я влюбился в этого щенка сразу, как впервые его увидел. Дэса я забрал уже взрослым, от него отказались, потому что не могли с ним справиться, а я уже имел двух полностью управляемых и подконтрольных собак, поэтому взял его себе на перевоспитание. Я ничего не знал об этом Хвосте и о том, как он жил до меня, лишь что-то очень обрывистое и невнятное от волонтёра. Тот забрал его у бывших хозяев, которые привели его в клинику усыплять. Дэс не вызывал у меня каких-то особых проблем или настороженности, кроме его гиперактивности и странных для собаки повадок, которые я чаще находил просто забавными. В ту ночь, когда я вышел выгуливать собак, Дэс жил у меня где-то месяца четыре, наверное, и я не всегда мог предугадать его реакцию на те или иные раздражители. Когда началась драка, я слышал, как он зарычал, но я дал ему команду «место», как и другим собакам — боялся, что им прилетит; не хотел, чтобы они пострадали. Буся, как старшая сука, в моё отсутствие негласно главная, и Лапа и Хвост привыкли её слушаться и уважать, и поэтому остались на выдержке, как и она. Ровно до того момента, как меня проткнули ножом… — Чонгук смотрит на свой живот, где остался рубец. — Я до сих пор не знаю, не могу вспомнить, это я что-то сказал, будучи в болевом шоке, или сделал какой-то жест, который был воспринят Дэсом как команда, или это был его инстинктивный порыв, но он кинулся на главаря и сбил его. И вместо того, чтобы вцепиться ему в руку, как обычно учат собак на задержании, он схватил его за шею, как делают дикие животные. Это последнее, что я помню чётко. Всё остальное уже было очень мутно. Помню только, что лежал на земле, не чувствуя тела, постепенно теряя сознание, и видел, что двое других бандитов пытались отбить главаря от Хвоста, но потом на них налетели две другие собаки. Я отключился и в следующую же секунду, как мне тогда показалось, открыл глаза уже в реанимации. Самая страшная часть истории закончилась, но последствия её были трагичны. Для всех участников этой истории. Чимин выслушал Чонгука, не перебивая, в какой-то момент истории даже не дыша, пытаясь услышанное осмыслить. Чимин, по правде, даже не знает, как на всё это реагировать. Для него нет ничего необычного в этой ситуации. Да, такое случается не каждый день и не при любых обстоятельствах, но за время, что Чимин успел сам влезть во всю эту тему с нелегальными гонками и вляпаться по итогу не в одну драку, для него это не звучит как что-то шокирующее. Это ужасно. Без вариантов. А ужаснее всего то, что Чонгук так сильно пострадал, хоть и, к счастью, выжил. Но ведь мог и нет. А от этой мысли у Чимина в моменте бегут холодные мурашки по спине. Чонгук мог погибнуть. Чимину сложно принять эту мысль. Но вот что заставляет ещё больше напрягаться и даже злиться, так это то, что Чонгук едва не умер по вине брата. А учитывая, что Чимин уже успел с ним «познакомиться»… Чимин даже жалеет, что сдержался и не въебал ему со всей дури. Сейчас бы даже стыдно за это не было ни грамма. — Ты выжил, — тихо начинает Чимин, глядя Чонгуку в лицо. — И это главное. — Он не знает, как и что ещё сказать, чем помочь Чонгуку. Ведь Чимин видит, как тяжело ему даётся эта исповедь. Вероятно, он бы поступил точно так же, как и Чонгук, во всех аспектах. Но уверен, что повёл бы себя и так же, как и его собаки, защищающие свою стаю, свою семью. Чимин потушил сигарету ещё где-то на середине рассказа Чонгука и убрал с его живота пепельницу, а потому сейчас он может беспрепятственно гладить его живот, намеренно поглаживая рубец большим пальцем, чтобы чётко ощутить все его неровности. Чонгук никак не дал понять, что прикосновения к нему ему неприятны или попросту вызывают нежелательные тактильные воспоминания, а потому Чимин себе это позволяет. Но делает он это всё нежно, проявляя ласку и заботу. Ему правда неприятно осознание того, что Чонгуку пришлось пережить. Чонгук же лишь горько усмехается. Чимин повторил слова Хосока — точь-в-точь, когда Чонгук рассказал ему, что случилось в ту злополучную ночь, ещё когда лежал в больнице. Другие тоже спрашивали, но Чонгук врал, говоря, что ничего не помнит. Он не хотел тогда об этом говорить: ещё слишком живы были воспоминания и велика тревога не за своё будущее, которое уже было не под угрозой стараниями врачей, а за жизни своих собак. Если бы началось разбирательство, их сделали бы крайними. И если бы Чонгук всё-таки не выкарабкался, он не знает, что с ними бы было. Очень надеется, что Хосок бы нашёл им новый дом, но не спрашивал его об этом даже по прошествии времени: что бы Хосок сделал, сложись всё не так удачно. Потому что они и так уже ругались на тему того, что, по мнению Хосока и других людей, если собака попробовала кровь, это ставит на ней крест. И она сделает это снова, хочет Чонгук этого или нет — так Хосок считает и переубедить его невозможно. Чонгук пытался, а потом сдался. И Хосок не единственный, кто в эту ересь верит, так что Чонгук предполагает, что собак бы попросту усыпили, не став заморачиваться. А может, и вовсе пристрелили — отец бы смог. А вот Чонхён… Это он сразу выехал на место, как только всё случилось, и забрал собак к себе, пока Чонгук был в больнице и не мог ухаживать за ними. Брата нисколько не пугало то, что они почти сожрали двух людей, а одного придушили, и даже мрачно сказал, что будь он там, эти мрази бы так легко не отделались. Чонгук не стал говорить Чону всё, что о нём и его выходках думает, ведь по сути в том, что случилось, виноват один только Чонхён, — не стал лишь из благодарности за то, что тот приютил его собак и позаботился о них. Чонхён их правда любит, но его образ жизни не позволяет ему привязываться к животным и уделять им достаточное количество времени и внимания. Вряд ли он усыновил бы «детей» Чонгука после его смерти, потому что это означало бы лишить себя того, к чему Чонхён привык. Он не стал бы ломать себя и свой жизненный уклад ради каких-то животных, как бы сильно они ему ни нравились. Чонгук, видя, что Чимина эта тема не отталкивает, решает всё-таки рассказать до конца, чтобы между ними уже не осталось никаких тайн: — Первым моим вопросом, когда я пришёл в себя, было «где собаки?». Я боялся, что их тоже могли ранить или вовсе зарезать. Но мне сказали, что с ними всё в порядке, они дома, у Хвоста сломана пара ребёр, видимо, когда его били ногами, но он уже идёт на поправку и его здоровью ничего не угрожает. Уже потом, когда я более-менее начал соображать, я спросил, что случилось с теми людьми. И узнал, что двое теперь инвалиды, у одного нет обеих рук, у другого руки и ноги, которые собаки повредили настолько, что пришлось конечности ампутировать. А главаря Дэс придушил — он не отпустил его, даже когда люди отца пытались оттащить его от тела и силой разжать челюсти, и им пришлось вызывать ветеринара, чтобы его усыпили снотворным. Так что, пускай и не своими руками, я убил человека, и ещё двое по моей вине утратили здоровье и возможность жить полноценной жизнью, — мрачно заканчивает Чонгук. Он думал, что никогда и никому не сможет этого всего рассказать, потому что он избегал говорить на эту тему даже со своей семьёй, а ближе у Чонгука всё равно людей нет. Но, как оказалось, он смог поделиться этим с Чимином. Как и озвучить для него причину, по которой он не может уйти из семьи и из бизнеса: — Мой отец, используя свои связи, всю эту ситуацию замял, даже как-то договорился с полицией. Я каким-то образом выжил, но предоставил отцу возможность шантажировать меня этим до конца моих дней. Я, может, и готов предстать перед судом и понести наказание, но я не хочу, чтобы наказали собак. И если я сяду, кому я их оставлю? Как я могу их бросить, отдать кому-то? Они моя семья. И они ни в чём не виноваты, они лишь делали то, чему их учили. Я в ответе за них и за то, что они сделали, поэтому кровь тех людей на мне. И мне приходится с этим жить. — И Чонгук делает последнюю затяжку, как после причастия перед своей казнью. Он готов подняться на эшафот и послушно просунуть голову в петлю: если Чимин захочет его убить, он это покорно примет, как своё заслуженное наказание. — Эй… — зовёт Чонгука Чимин и касается ладонью его щеки, поворачивая к себе его лицо. — Здесь нет твоей вины, как нет вины и твоих собак. Они защищали хозяина, своего человека, преданно и самоотверженно. Как и ты защищал их. Виноват здесь сам знаешь кто, и это его должно жрать изнутри то, что кто-то умер из-за него. Не по твоей вине, Чонгук-а. Ты сам едва не погиб, — Чимин говорит и смотрит Чонгуку прямо в глаза. — Надо было всё-таки въебать твоему братцу. Парочки апперкотов вряд ли бы хватило, но хоть не так обидно было бы сейчас, — бухтит недовольно. — Послушай… — вновь возвращается к теме Чимин. — Я не знаю, что правильно и нужно говорить в таких ситуациях. Это дерьмово, во всех смыслах, со всех сторон. Но это было, и важно, что уже прошло. И главное, что и ты, и твои собаки остались живы. Я не назову себя жестоким человеком, но порой справедливость тесно с ней граничит, с жестокостью. А потому мне совершенно не жалко тех ублюдков и того, кто умер. Каждый в жизни получает по заслугам, тем или иным способом, рано или поздно. Значит, он заслужил то, что получил. — Чимин надеется, что Чонгук поймёт то, что он хочет донести до него, хоть и так криво. — А твои собаки — они восхитительные. Они не мои, но я ими горжусь. Я бы поступил точно так же на месте каждой из них, если бы стоял вопрос жизни и смерти, особенно того, кто мне дорог. А ты — прекрасный, лучший отец для них. Чимин спускает ладонь притихшему Чонгуку на грудь. Гладит слабо, не прерывая зрительного контакта. А потом добавляет последнее, что хотелось сказать: — Не неси чужой груз вины на себе. Я знаю, что я не тот, кто может говорить «отпусти», но у нас разные ситуации. Это — не твоя вина, не твоя боль! Твоему брату класть хуй, и я уверен более чем на сто процентов, что он даже не подозревает о том, через что ты прошёл и продолжаешь проходить по сей день. И даже если бы ты сел по итогу, получив срок, это ничего бы не исправило, как и легче тебе от этого не стало бы, потому что это по-прежнему не твоя вина. Проблема здесь, — Чимин легко надавливает указательным пальцем Чонгуку на грудь, чуть выше солнечного сплетения. — И тут, — а теперь уже мягко касается кончиком пальца лба Чонгука. — Легче станет только тогда, когда ты перестанешь цепляться за чужой груз, отпустив его нахрен с обрыва. Чимин наконец договаривает. Умолкает. Смотрит с пару секунд ещё Чонгуку в глаза, а потом сползает на постели ниже, чтобы коснуться губами рубца. Целует мягко, весь шрам, пробежавшись короткими поцелуями от его начала до конца. Чонгук вздрагивает всем телом, не ожидав этого прикосновения, но оно не приносит ему ничего, кроме ощущения тепла и лёгкой щекотки внутри. Чонгук немного смущён, потому что ещё никто его в боевые шрамы никогда не целовал. И то, что это сделал Чимин… И всё, что он ему сказал… — Иди ко мне, — просит надрывно, и голос дрожит. Тянет к Чимину руки, буквально его на себя сверху затаскивает и тут же стискивает — будь Чимин не крепким парнем, а субтильной барышней, ему было бы больно. Когда Чонгук утыкается носом Чимину в изгиб шеи, он уже плачет, и тот это видел, но Чонгуку всё равно так по-детски хочется спрятать свои слёзы. Потому что настоящие мужчины не плачут — не это ли ему отец твердил всё его детство? Но перед Чимином плакать не стыдно, хоть Чонгук и делает это молча, не издавая ни звука, просто позволяя горячим слезам стекать по щекам и шее. Поразительно, но собаки словно чувствуют, что Чонгук плачет, потому что вдруг все трое появляются на пороге. Фейт стоит чуть впереди, но не переступает невидимой границы спальни, только смотрит пристально, навострив уши, будто вслушиваясь в прерывистое дыхание Чонгука. И первым скулить начинает Дэс, прижав уши. Чонгук не слышал стука когтей по ламинату, но слышит этот скулёж — и даже знает, кто из трёх собак его издаёт. Он невольно отстраняется от Чимина, чтобы на них посмотреть. И все трое, перехватив его взгляд, как по команде начинают вилять хвостами, а Дэс скулит ещё громче. — Ты не против, если я их приглашу? — тихо, шмыгнув носом, спрашивает Чонгук у Чимина, посмотрев на него покрасневшими от слёз глазами. Зарёванным он почему-то выглядит ещё красивее, с этим влажным блеском в огромных чёрных глазах, со слипшимися стрелками ресниц и припухшими веками. — Покрывало всё равно стирать. — Конечно не против, — отвечает Чимин и ласково проводит ладонью по щеке Чонгука, стирая большим пальцем остатки слёз. — Ты такой красивый, — проговаривает тихо. — Пусть заходят, но сперва поцелуй меня, — просит Чимин и смотрит прямо в заплаканные глаза. Хочется поцеловать оба по очереди, что Чимин сразу же и делает, резко подавшись вперёд. Чонгук думал, Чимин после просьбы сам его решил поцеловать, не дождавшись, но в итоге только прикрывает глаза, когда губы Чимина приближаются к векам; доверяясь всему, что бы Чимин ни хотел сделать. И он целует так нежно, почти целомудренно каждый глаз в закрытые веки. А потом всё-таки спускается к губам и действительно целует Чонгука сам. Но недолго. Он слышит этот жалобный скулёж в дверях, который заставляет сердце кровью обливаться. Отстраняется от Чонгука, чмокает того в кончик его очаровательно большого носа и спрашивает с улыбкой, но как-то неловко: — А если я их позову, они послушают? Но даже если и нет, что очевиднее всего, потому что все три собаки выдрессированны до идеала и слушаются только своего хозяина, Чимин не расстроится. Только восхитится по новой их беспрекословным послушанием и преданностью только своему хозяину. Папе, если быть точнее. Чимину такая формулировка тоже нравится больше. — Скажи «можно» и похлопай по кровати, — соглашается Чонгук, но, ясное дело, пока Чимин не видит, команду жестом Чонгук отдаёт сам, подгадав нужный момент. Собаки тут же радостно бросаются к ним и с разбега залетают на кровать. Фейт перескакивает через их ноги на другую сторону и сразу ложится, подползая уже к Чимину с Чонгуком ползком, вытягивая задние лапы в своей любимой позе цыплёнка. Ластится не к Чонгуку, а к Чимину, чему Чонгук даже не удивлён: он уже понял, что проиграл, и Бусинка сочла Чимина самым лучшим и достойным её любви и внимания альфа-самцом. И Чонгук её, чёрт возьми, понимает. Тихо смеётся, когда хозяйственный и чистоплотный Плейг начинает увлечённо вылизывать покрывало, решив, очевидно, его помыть, но почему-то переходит в итоге на их с Чимином ноги, и это ужасно щекотно. Чонгук его пробует отпихнуть в грудь, но любитель сосать не только свою лапу, но и лизать всё до дыр не сдаётся. И отступает только тогда, когда покушается на неприкосновенный зад Чимина, который Чонгук рьяно стережёт, поэтому пёс моментально получает щелчок по носу. Успокаивается с уборкой и крутится на месте, чтобы улечься. А Дэс, нисколько не стесняясь, пользуясь тем, что Чимин лежит на Чонгуке не целиком, а чуть сбоку, беспардонно умащивается третьим и подлезает Чимину под руку, так что в итоге его наглая, улыбающаяся, довольная морда оказывается у Чонгука прямо перед лицом. Но наглый Хвост так трогательно ему положил голову на грудь, что у Чонгука даже рука не поднимается его прогнать. Вместо этого он перестаёт гладить Плейга и нежно проводит ладонью по носу и лбу Дэса, который смотрит на него своими волчьими глазами с безграничной преданностью. Чонгук спас его, а потом Дэс спас Чонгука — и это та связь, которую уже невозможно разорвать. — Они думают, что ты теперь тоже их папа, — вдруг произносит Чонгук, поглаживая одной рукой обоих кобелей, которые легли рядом, тесно прижавшись друг к другу, а Фейт пристроилась с другой стороны, поближе к своему любимому Чимину, положив голову ему на бок. Собаки горячие, как печки, но из-за открытого окна и лёгкого сквозняка это даже приятно — согреться их теплом. Их мягкая шерсть так приятно ощущается на обнажённой коже. — Они расстроятся, когда ты уедешь. Я тоже, — Чонгук не хочет на Чимина давить и что-то от него требовать, но хочет, чтобы тот знал, что Чонгук чувствует. Что Чимин для него больше, чем просто парень, которого он трахает. — Так что возвращайся поскорее, как будет возможность, ладно? — осторожно гладит Чимина правой рукой по спине и плечу, а потом и Фейт перепадает немного ласки, когда та сама подставляет горячий и сухой кожаный нос. — Мы всегда тебе рады. Чимин не знает, что на это ответить. Ему от этих слов не хочется сбежать куда-нибудь подальше, но он не уверен, что сможет дать Чонгуку то, чего тот от него хочет; то, что тот на самом-то деле заслуживает, — любви. Чимин не уверен, что способен на неё. Он никогда никого не любил. Он всю свою жизнь любил лишь свою работу и скорость, от которой зависим. Чимин не хочет делать Чонгуку больно, разочаровывать и по итогу разбивать ему сердце. Но и так противоречиво не может от Чонгука отказаться полностью. Наверное, потому, что самого Чимина никто и никогда не любил. Кроме родителей, разумеется, но это не совсем то, и Чимин лишился их, ещё будучи студентом. Тогда-то он и увлёкся машинами и гонками. Нашёл свой способ справиться с потерей, а потом и с любым возникающим стрессом. Чимин действительно наркоман, потому что, как и любая дурь, скорость тоже рано или поздно может его убить. Что, собственно, год назад чуть и не произошло. И, быть может, Чимин бы не стал настолько одержимым гонками, скоростью и этим азартом, если бы у него был другой способ заполнить эту сквозящую пустоту внутри; если бы был кто-то, кто заполнил бы её собою. Но за все эти годы Чимин так и не смог никого впустить. А сейчас там не просто пустота, а выжженное поле, на котором, как правило, уже ничего не вырастет: почва сухая и непригодная для зарождения чего-то нового. Но от слов Чонгука в груди всё сдавливает какой-то тоской. Чимин не знает, каково это, когда тебя кто-то ждёт и рад тебе в любое время… всегда. — Спасибо, — только и отвечает Чимин. Голос предательски сипит, и в глаза Чонгуку Чимин посмотреть не может, потому продолжает лежать на его плече и гладит живот ближе к груди, рисуя пальцами незамысловатые узоры и круги. А потом Чимин резко переключается на Фейт, которая снова уложила морду ему на бок. Гладит её по голове, большим пальцем ведя линию от её носа до лба. Та блаженно прикрывает глаза и тихо сопит. Чимин тоже будет скучать… — Так хорошо и спокойно, когда ты рядом, — выдыхает Чонгук, закрывая глаза, полностью расслабляясь в кругу собак и от близости Чимина, который согревает собой не только его тело, но и душу. — Мне нравится. Ты мне правда нравишься, Мин-а, уже давно. И нравишься ещё больше, когда я узнал тебя настоящего. — Чонгук никогда и никому в любви не признавался. Чтобы вслух, произнося заветные три слова «я люблю тебя». Он не говорил этого отцу, не говорил и бабушке с дедушкой, как ни разу этого не слышали от него ни Хосок, ни Чонхён. И дело не в том, что Чонгук не может любовь к кому-то испытывать, а в том, что всегда считает себя недостойным чьей-то любви. И ему так неловко принимать её, отвечать взаимностью… Но Чимину признаться ещё страшнее, потому у Чонгука внутреннее ощущение, что Чимин тогда сразу от него сбежит. Чонгук счастлив уже тому, что его впустили, разрешили остаться, пускай и не на тех условиях, на каких ему бы хотелось. Но у Чонгука есть опыт выстраивания отношений с травмированным, не доверяющим никому животным — и только посмотрите на Дэса, дрыхнет на нём так, будто родился ручной собачкой, окружённой с самого детства любовью и заботой. Чонгук готов двигаться постепенно — настолько осторожными и маленькими шажками, насколько Чимину будет комфортно подпускать его ближе. И ближе. Чонгук не отступится. И от Чимина не откажется. Но спугнуть его не хочется — тогда придётся начинать всё заново. — Спасибо, что доверился мне, — Чонгук целует затихшего Чимина в волосы, массирует его шею сзади. — Спасибо, что остался. Я буду свободен всю следующую неделю, так что если захочешь увидеться, звони. Могу приехать с собаками, — оставляет Чимину полную свободу выбора: не зовёт его прямо на свидание; не ставит перед фактом, что приедет к нему в среду и у них будет секс. Даже если Чимин так и не позвонит, не страшно — Чонгук придумает, как им пересечься снова. — Хочешь в душ? Тебя отнести? Может, хочешь что-нибудь? Выпить? Поесть? Или ляжем спать? Чимин не выдерживает и взрывается смехом. Нет, Чонгук неисправим. Разве можно быть таким? — Боже, — не может успокоиться. Хохочет, содрогаясь на Чонгуке. Невольно этим сбрасывает голову Фейт с себя. — Я не устану говорить, что ты жутко милый, — кое-как успокоившись, произносит Чимин. — С тобой всё хочу, — широко улыбается и заглядывает Чонгуку в глаза. Чимин не врёт. Он правда хочет всего и даже больше, только признаться в этом самому себе всё ещё так страшно и сложно. — Хочу в душ, но если ты меня возьмёшь на руки, я уже не слезу, — игриво закусывает губу. — Но мне правда надо помыться. А потом можем выпить кофе и что-нибудь поесть. Ты будишь во мне зверский аппетит, — говорит двусмысленно, имея в виду как раз оба варианта из возможных, бесстыже улыбаясь. — У тебя есть что-то? Или доставка и в лес приезжает? — снова смеётся Чимин, не удержавшись от подкола. — Я приготовлю что-нибудь вкусное, пока ты будешь в душе, — Чонгук как обычно смущается, потому что не привык себя хвалить, но это факт: — Я вроде неплохо готовлю, по крайней мере, никто не жаловался. Надеюсь, тебе понравится. Если нет, всегда можно перекусить рамёном, — и поигрывает бровями, делая ответный намёк, и смеётся вместе с Чимином, который явно не против и рамёна — во всех смыслах. Чонгук не сгоняет собак с кровати, но просит передвинуться обоих кобелей, чтобы встать первым. Он в самом деле относит Чимина в ванную, подхватив его на руки. Ставит его на мягкий коврик у душевой кабины, после чего включает свет. Достаёт чистые полотенца из встроенного над стиральной машиной шкафа, складывает на раковине и невольно видит отражение Чимина в зеркале. Обнажённого. Шумно сглатывает, с трудом оторвав взгляд от его тела, и сбегает, бросив невнятное «дальше сам». Поспешно закрывает за собой дверь, словно в самом деле спасается бегством — от греха подальше. Возвращается в спальню, роется в шкафу, выуживая оттуда чистые футболку и шорты. Он вешает одежду на ручку двери ванной с обратной стороны, приоткрыв её ненадолго, а после сразу идёт на кухню. Основные блюда у него готовы, их нужно только разогреть в микроволновке, а вот салаты и закуски Чонгук всегда делает свежие, поэтому торопится, чтобы успеть накрыть на стол до того, как Чимин выйдет, чистенький и благоухающий, в его одежде… Чонгук почти обречённо стонет, потому что с трудом справляется со всеми этими порнографичными сценариями в своей голове. Отвлекается на еду и едва не спотыкается о Фейт, не заметив, как собака тихо подкралась сзади. Она ведёт Чонгука к двери, останавливается и смотрит на него. Чонгук машинально проверяет время на экране телевизора. Скоро рассвет, обычно они выходят на прогулку в это время, потому что Чонгук любит быть у воды, когда из-за горизонта появляется солнце. — Да-да, сейчас, — просит подождать, пока споласкивает руки, и идёт открыть Фейт дверь. Тут же прибегают и кобели, бестолково мечутся, не решаясь вырваться вперёд Бусинки, которая всё равно в мерах профилактики показывает им свои белоснежные острые зубы. Впечатлённый её оскалом Дэс аж садится, но скулить и ныть не перестаёт. Плейг же только жарко дышит, будто не в кровати спал, а стометровку пробежал. — Боже, — Чонгуку хочется закатить глаза. Сколько энергии в этих животных? Он никогда не устанет этому поражаться. Он открывает, нажав на кнопку, дверь, которая отъезжает в сторону, но никто из собак даже не дёргается. Все трое смотрят на него, не моргая, как зомбированные, ждут команды, и Чонгук даёт её сразу: у него нет времени работать с ними на выдержку. — Гулять. И счастливые собаки вылетают из трейлера, не став даже сбегать по ступеням — просто спрыгивают вниз и мчатся через поляну в лес. Чонгук оставляет дверь открытой и возвращается на кухню. Видит свой рабочий стол позади водительского кресла, а над ним — фотографии, которые ночью Чимин не заметил в темноте, а потом его полностью увлекли собаки. У Чонгука мелькает какое-то стыдливое желание быстро всё снять и убрать в ящик, но он только трясёт головой и отгоняет от себя эту мысль. Ему нечего от Чимина скрывать. Он ведь правда его фанат. Поэтому был на всех его заездах, не пропуская ни отборочные состязания, ни Гран-при, где бы они ни проходили. И никто не запрещал ему Чимина снимать — он хотел запечатлеть все эти моменты, памятные не только для Чимина, но и для Чонгука. Он так за себя никогда не радовался, как радовался каждой победе Чимина. Едва Чимин выходит из ванной, он сразу чует восхитительно аппетитные запахи горячей еды — Чонгук успел разложить всё по тарелкам. А потом видит самого Чонгука. Который одеться не успел или не захотел, а потому на нём только чёрный фартук. На голое тело. Который нисколько не прикрывает его мощную спину со следами от кое-чьих ногтей на плечах, крепкую задницу и волнительно тонкую талию, какие Чимин у мужчин ещё не встречал, особенно с такими пропорциями тела. Надо было всё-таки сразу соглашаться на рамён. Тогда не пришлось бы переживать, что еда пропадёт, а выглядит всё очень вкусно. — Блять, ну я только помылся, — обречённо стонет Чимин, выдохнув и безнадёжно опустив вдоль тела руки, потому что вся эта картина его правда возбуждает, даже несмотря на то что он кончил дважды. Он не врал, когда сказал, что Чонгук будит в нём зверский аппетит. — Пахнет очень вкусно, но тебя мне хочется теперь больше, чем есть, — наигранно недовольно заявляет Чимин, встав в позу и уперев руки в бока. Он в одежде Чонгука, которая ему ожидаемо велика и вся свободно висит. — Считаю до пяти, и ты одеваешься, или я раздеваюсь. — Так себе угроза, конечно, будто ёжика пугает голой задницей, но Чимину правда жалко стараний Чонгука, а ещё пустой желудок так жалобно урчит, реагируя на умопомрачительные запахи. Но посмотрев на Чонгука ещё с пару секунд, Чимин внезапно передумывает: — Нет, не одевайся, оставь как есть. — Как Чимин планирует это пережить, он ещё не знает, но очень постарается. Он ведь не такой уж прямо слабак. Хотя перед Чонгуком устоять практически невозможно. — Хочу, чтобы ты потом разложил меня вот прямо тут, — указывая пальцем на обеденный стол, который Чонгук старательно накрыл для них обоих. — Прямо в этом грёбаном фартуке, — невозмутимо говорит и проходит мимо Чонгука, сглотнув, и садится за стол, стараясь лишний раз на голую и пиздец какую аппетитную задницу Чонгука не смотреть. А потом заявляет, так же не глядя: — Твоя талия — преступление против человечества! Растерянный Чонгук, который не знает, куда ему бежать и что делать, то ли раздеваться, то ли одеваться, то ли не сметь двигаться с места, так и стоит у стола, как вышколенный официант, чтобы принять заказ. — Тогда ты просто обязан меня наказать за столь тяжкое преступление, — сипит Чонгук и прокашливается. Это всё от вейпа, конечно же, а не от того, как Чимин ведёт себя и как выглядит в его одежде, что Чонгуку хочется вместо Фейт залезть под стол и лечь к нему в ноги. Хотя нет, он бы скорее нагло полез Чимину между ног и отсосал. Боже, Чонгук так сильно хочет его член в свой рот, что аж слюну сглатывать не успевает. И горячая еда тут не при чём — даже она у него такого голода не вызывает. И Чонгук начинает смеяться от того, какие они оба с Чимином чудные. Это всё гормоны. Наверное, это со временем проходит. Но Чонгук не уверен. Его многолетний опыт подсказывает ему, что он давно уже ситуацией и собой не владеет. Пытался ли Чонгук как-то сопротивляться? Даже не думал об этом. — Я избавился от детей, — сообщает он, садясь за стол напротив, и специально или нет задевает ноги Чимина. Точно специально — потому что это не касание, а короткое поглаживание. — А то вдруг будут подглядывать, как я тебя жарю, чтобы потом сожрать, а я им говорил, что с едой играть нельзя, — несёт какую-то чушь, но не может остановиться. Он вроде не принимал, а как будто под дурью, когда самоконтроль отсутствует как факт. Чонгук правда от Чимина улетает очень быстро — всё время где-то там в облаках счастья и эйфории, и обратно на землю спускаться очень не хочется. — На самом деле я редко дома одежду ношу, — выдаёт неожиданное признание, от которого Чимин едва не давится. Теперь он точно знает, к чему ему морально готовиться, если они с Чонгуком съедутся и будут жить вместе. Или вернее будет сказать «когда», а не «если»? — Бога ради, заткнись, — рычит Чимин, но звучит это не грубо, а скорее жалобно, потому что Чимин уже едва сдерживается от того, чтобы растолкать все тарелки с едой с середины стола и залезть на него, доползая до Чонгука и утягивая того за собой. И чтобы стопроцентно себя затормозить, Чимин яростно запихивает палочками в рот еду. Усердно жуёт, а потом заламывает брови и откидывается на спинку диванчика, громко положив палочки на стол. — Может, я таки умер тогда, а сейчас в раю? Так не бывает! Ты не только трахаешь, как боженька, но и готовишь… Чимин придвигается обратно и снова принимается есть, пробуя по очереди всё, что Чонгук приготовил. Жуёт и довольно стонет. Чёрт, так вкусно. Чимин давно не ел домашней еды. Он сам неплохо готовит, но в последнее время желания это делать не было абсолютно никакого. А раньше попросту не хватало времени. Последний раз так вкусно он ел только мамину еду, о которой внезапно сейчас вспомнил. Чонгук напоминает ему о семье, о доме, об уюте, и это снова вызывает колкое чувство внутри, что в момент еда буквально застревает поперёк горла. Чимин не хочет об этом думать, потому что хочется плакать. А если он сейчас внезапно разревётся, Чонгук подумает, что он уехал кукухой окончательно. Потому что объяснить причину Чимин всё равно не сможет. Он пока не готов ни к этому разговору; ни к тому, к чему в итоге могут прийти их с Чонгуком отношения. Обычно не очень словоохотливый Чонгук никак не может заткнуться, хотя старается — его несёт на эндорфиновых колёсах. Рассказывает Чимину забавные истории, которые приключились с ним и его собаками, никогда не дающими ему заскучать. Про то, как он повредил руку, тоже приходится рассказать — Чимину ведь надо понимать, что он имеет дело с долбоёбом, который не подумал, что замшелые камни после дождя скользкие, как твари, а не просто красиво, влажно поблёскивающие в кадре. Так слово за слово, и Чонгук уже Чимину признаётся, что паркурит, даже участвует в соревнованиях и выкладывает анонимно ролики для любителей экшена от первого лица, кто не отваживается сам прыгать по стенам и сигать с крыш. Чонгуку приходится сходить за телефоном и показать Чимину видео. И тот надолго залипает в экран, не забывая, к счастью, есть. Наконец видит, на что тело Чонгука в самом деле способно: не только божественно его трахать, но и делать то, что обычному смертному кажется за гранью человеческих возможностей. Чонгук пользуется тем, что Чимин очень увлечён просмотром, и беззастенчиво и бесхитростно своим парнем любуется — про себя он Чимина так уже называет. Испытывает какой-то странный трепет от мысли, что Чимину понравилась приготовленная им еда; что он позволяет Чонгуку ухаживать за собой и принимает от него не только знаки внимания, но и заботу. Для Чонгука это важно. Потому что слова словами, а выражать свою любовь он никак иначе не умеет, кроме как действиями. Когда они заканчивают, Чимин досматривает смешные видосы с тремя непоседливыми собаками, а Чонгук складывает грязную посуду в посудомойку. Поймав момент, что Чонгук опять стоит к нему голым задом и не видит, что происходит у него за спиной, Чимин уже стягивает с себя футболку и садится прямо на стол, ожидая в полной готовности. Всё, что он говорил вначале, было не просто пошлыми шуточками для поддержания атмосферы. А потому, когда Чонгук поворачивается, очевидно, собираясь что-то спросить или предложить, и видит Чимина, так и застывает с открытым ртом, напрочь забыв обо всём — стоит, как истукан, и на Чимина таращится так, будто тот из воздуха материализовался на его кухне в облике дьявола-искусителя. Такой подставы он не ждал. А Чимин призывно разводит ноги шире и притягивает к себе Чонгука за верхнюю часть фартука, даже не думая его развязывать и оголять Чонгука полностью. Чимин правда хочет вот так, как в дешёвой порнухе. — Прожарку well done, пожалуйста, — горячо шепчет Чимин Чонгуку в губы и сам же в них впивается голодным поцелуем, словно они и не трахались часом ранее, как дикие. Чимин с каждым разом становится всё больше зависим от Чонгука, сам того не замечая. Тонет в нём, теряется, идя против собственных убеждений. И проблема в том, что, когда Чимин опомнится, будет уже слишком поздно. Но впервые за столько лет он будто не может этому сопротивляться, словно Чонгук его умело и неосознанно порабощает. А может, и осознанно, а Чимин этого не видит или не хочет видеть, потому что подсознательно именно этого и желает. Он привык быть один, но это не значит, что он от этого не устал. Возможно, он устал даже сильнее, чем ему хотелось думать, и с появлением Чонгука в его жизни неизбежно и бесповоротно что-то изменилось.