Исчезнувшие

— Нам нужны деньги, ты сама это знаешь. Эту фразу Гермиона слышала столько, сколько помнила себя. Отец в такие моменты был непреклонен. Он всегда думал о том, как прожить еще один день не впроголодь. Ему следовало отдать должное — это стоило признать. Большинство шахтеров глушили пустоту внутри бутылками горячительного и спускали получку за неделю работы в шахте за пару ночей в пабе под заливистый гогот миротворцев. Те только потешались над мужской составляющей двенадцатого дистрикта, потому что от мужского в них было только название. Шахтеры сливали драгоценные монеты в Котле, наплевав на голодных детей и тощих жен, которые едва концы с концами сводили и хоть как-то пытались выжить. Детская смертность была устрашающей обыденностью, на которую многие закрывали глаза. «На один голодный рот меньше», — говорили зачерствелые люди. Их нельзя было винить за то существование, на которое их обрек Капитолий. Однако такими были далеко не все. Были и бедные семьи шахтеров с совершенно иными судьбами, потому что главы семейств сделали выбор в пользу жизни не для себя, а для близких. Детки таких семей были худыми, но не тощими, относительно активными, очень добрыми, помогающими и понимающими, потому что так их воспитывали родители. Малышня носила старые вещи за старших братьев и сестер, но те были выстираны, ногти деток были чистыми, волосы девочек убраны в косы, а мальчишек — коротко пострижены. Дома таких семей были просты и почти не обставлены, однако в четырех стенах царила чистота, а в холодное время года порой было и тепло. Представителями такого типа семей и были Грейнджеры. Мистер Грейнджер тянул семейство на себе, хотя мог с легкостью оказаться в числе пропойц, которые наводнили дистрикт, учитывая то, что ему пришлось пережить. Супруга мистера Грейнджера скончалась в момент родов, подарив этому жестокому миру дочь. Маленькую девочку, которая все младенчество была тихой и смирной, словно понимала, что слезами ничего в этом мире не добьешься. Он назвал девочку Гермионой и воспитывал со своей матерью — «бабулитой», как прозвала ее Гермиона, едва научившись говорить. Девочка росла в семье послушной и молчаливой, редко проявляла характер, и, едва освоив чтение к пяти годам с помощью бабулиты, искала утешение в семи книгах, которые достались ей в наследство от матери. Она зачитала их до дыр, но не смела просить большего, учитывая положение. Это было сокровище, которое она бесконечно ценила. Изголодавшись по знаниям и книгам, Гермиона пошла в школу с большим удовольствием, когда ей стукнуло семь. Если прочие дети ходили на занятия, потому что всех кормили обедом, то Грейнджер считала это лишь хорошим бонусом, потому что единственная любила учиться среди сверстников. Друзей с таким мышлением она завести не смогла, над ней потешались, а порой и жестоко насмехались, но она привыкла. У нее была бабулита в качестве подруги и отец, который хоть и был холоден в проявлении чувств, всегда ставил для себя благополучие дочери на первое место. Каким бы оно ни было. С возрастом становилось все труднее. Бабулита зарабатывала гроши — мыла посуду в пабе миротворцев. Отец один содержал семью на получки шахтера, которые выплачивались ему раз в неделю. Рыбачить и охотиться никто в семье не умел. Оружие не водилось в доме, а водоемов в самом дистрикте не было. Гермиона едва разбиралась только в некоторых ягодах благодаря бабулите, но за территорию двенадцатого дистрикта она никогда не выходила, потому что забор круглые сутки был под напряжением. Все кусты ягод внутри дистрикта были оборваны, потому что никому не хватало еды, а решиться перелезть забор Гермиона так и не смогла. Это было против правил. Правила и миротворцы их защищали, Грейнджер не могла позволить себе сопротивляться. «НЕТ МИРОТВОРЦЕВ — НЕТ МИРА». Однако пришло время, когда наступил ее черед действовать. Пора было зарабатывать, поскольку Гермионе стукнуло пятнадцать. Бабулита к этому времени состарилась настолько, что не могла больше работать, большую часть времени проводила в постели и ослепла на один глаз, а плата за работу отца в шахте не росла последние десять лет. Лето — лучшее время, чтобы начать, пока не началась школа. Особенно, когда пережил очередную Жатву. Гермиона была согласна на любую работу, даже самую черную и неблагодарную, но судьба распорядилась иначе. Жребий уже был брошен. — Отец, я боюсь туда идти, — созналась Гермиона. Мистер Грейнджер уже был готов разразиться очередной тирадой о том, как им нужны деньги, но бабулита успела вмешаться, чтобы не напугать пуще прежнего и без того бледную и дрожащую от страха внучку. — Гермиона, в работе на него нет ничего сложного. Раз в неделю убирать дом, стирать, покупать продукты и делать похлебку. Ты все это умеешь, девочка. — Я его близко никогда не видела, только четыре раза издалека на сцене! И последний был вчера! И отец, и бабулита единогласно промолчали, когда Гермиона упомянула количество раз. Четыре раза. Именно столько раз Жатва коснулась жизни Гермионы Грейнджер и прошла мимо нее, не задев даже плечом. Такой удачей могла похвастаться не каждая семья дистрикта. Что уж говорить, если в том году на Жатве вытянули имя одноклассницы Гермионы. Этот учебный год она сидела одна. Жатва в дальних дистриктах — это билет в один конец. — Его все так видят, — попыталась успокоить ее бабулита. — Он один живет в Деревне Победителей почти семнадцать лет. Никто не знает о нем, не понимает, чем он занимается. Каждый видит только то, что на поверхности, и знает, что после Жатвы он уходит в здание с трибутами. Дальнейших его передвижений не знает никто. Гермиона провела холодными руками по волосам и потеребила кончики двух кос, стараясь успокоиться. — Как ты узнал, что ему требуется помощница, отец? Мистер Грейнджер бросил быстрый взгляд на дочь и провел огрубевшей кожей пальцев по колючей и редкой щетине, недовольно сморщившись. Он не мог купить лезвие для бритья, потому что не осталось денег с получки — все ушло на лекарства для матери, за которые в Котле дерут бешеные деньги. Особая печаль была в том, что толку от них было не так много, как хотелось бы. Они замедляли болезнь, но не лечили ее, а на лекарства получше денег не было совсем. Неудивительно. Капитолий сделал все возможное, чтобы естественный отбор оставлял сильнейших для работы в шахтах, а слабых сбрасывал за борт, точно балласт. — В шахте разговоры пошли, что старуха, которая была его домоправительницей, скончалась в марте. Он весну прожил в одиночестве, но, видимо, перестал справляться, вот и передал через егеря, что ищет… помощницу. «Служанку», — наконец подобрала верное слово Гермиона, но не осмелилась сказать это вслух. — Но его все боятся, — продолжил отец. — Никто не идет. Он выразительно посмотрел на дочь, и та все поняла. Решение уже было принято. Принято за нее, поэтому никаких возражений не принималось. На дворе пятое июля, только вчера отгремела Жатва, и имя Грейнджер не было вытянуто эскортом Друзиллой Серп. Жизнь продолжается без изменений. Нужны деньги, конец разговора. Гермионе придется пойти в дом победителя, чтобы убирать там, ходить за продуктами, стирать и готовить похлебку. Все это она действительно умела. Гермиона вздохнула. Делать нечего. Ей придется туда пойти. Толкала ее туда нужда в деньгах и пустой желудок, но никак не благое намерение скрасить одиночество затворника. Надев летнее платье бирюзового цвета на особые выходы, которое Гермиона нашла в сундуке матери и укоротила до середины голени, она взяла корзину со всем необходимым и направилась в дальнюю часть дистрикта двенадцать. Прямиком в Деревню Победителей с девятью пустующими домами из десяти. Дорога, ведущая туда, находилась вдоль леса, и после вчерашнего дождя была размыта, не успев просохнуть из-за густой тени деревьев. Это все равно было не самое худшее. Идти почти всегда вверх по холму — вот что расстраивало больше всего. Сил у Гермионы и без того было не так много, а сейчас приходилось отдавать оставшиеся, чтобы не замарать в грязи башмаки, подняться вверх по склону и при этом донести корзину, наполненную средствами для уборки. Бесконечное количество времени спустя Гермиона, задыхаясь, остановилась на вершине холма у ворот Деревни Победителей, чтобы перевести дух. Раскрасневшись, она вдруг даже услышала в ушах биение сердца. Физические упражнения разогнали кровь, и тело ее наконец согрелось. Обычно она даже летом в жару чувствовала себя зябко. Убрав за спину косы, Грейнджер вздохнула и с корзиной наперевес направилась к дому, трава рядом с которым была утоптана. Гермиона старалась смотреть только на входную дверь нужного ей дома, не глазея по сторонам, однако это было непросто. Ощущение складывалось такое, будто из темных окон пустых зданий на нее смотрят призраки. Она чувствовала цепкие взгляды мертвецов на своей спине и, сколько ни пыталась, не могла их с себя сбросить, чувствуя напряжение в плечах и затылке. Мотнув головой, чтобы выбросить всякие глупости, Гермиона поднялась на крыльцо и застыла у массивной входной двери из темного дерева. Дом поражал. Большинство жителей двенадцатого жили в бараках, но Деревня Победителей — действительно та еще роскошь по сравнению с остальными домами для жизни. Насколько Гермиона знала, эти постройки — лишь первая версия Деревни. Ходили слухи, будто в двенадцатом однажды был победитель каких-то ранних Игр. Девушка. Имени ее никто, к сожалению, не знал. Капитолий не ожидал, что хоть кто-то из дистрикта двенадцать снова сможет одержать победу на Играх. Это не входило в их планы, поэтому и отстроили всю Деревню на скорую руку, а нормальную обещали создать ко Второй Квартальной Бойне. Девять стоящих рядом домов — это действительно призраки. У них есть фундамент, фасад и облицовка, но внутри — пустота. Даже пола нет. Особое внимание в отделке и оснащении уделили только одному дому. Именно тому, перед которым стояла Гермиона. Гермиона подняла руку и, сглотнув сухой ком в горле, три раза постучала. Тело обдало волной жара от волнения. Впервые ей было жарко летом, это что-то новенькое. Грейнджер даже успела обдумать это, поскольку по ту сторону двери дома победителя стояла тишина. Нахмурившись, Гермиона постучала снова. Ответа по-прежнему не было. Хмыкнув, она коснулась ручки входной двери, и та тут же поддалась. Дверь с легким скрипом открылась вперед. На лицо Грейнджер повеяло горячим спертым воздухом. Неудивительно, что температура в помещении именно такая. Строители из Капитолия вряд ли думали о том, как тут можно будет жить. Они отстроили этот дом за полторы недели. — Эй, — окликнула Гермиона, вытянув шею, чтобы посмотреть в коридор, ведущий на кухню. — Кто-нибудь дома? Грейнджер прикусила язык и сморщилась от собственной глупости. Что значит «кто-нибудь»? Он тут один живет. Живет по-настоящему! Он-то не приведения, что померещились ей в окнах пустых домов, а живой человек. Гермиона сжала покрепче ручки корзины и попыталась снова. — Я пришла по поводу работы, — громче произнесла она. — Вы искали помощницу, верно? Если бы вы дали мне шанс, я бы показала, что достойна этой работы! «Не слишком ли вычурно?» — пронеслось у нее в голове. — «Уж очень я распинаюсь для черновой работы служанки». Однако сказанных слов было уже не вернуть. Гермиона стояла в душной прихожей, так и не получив должного приема от хозяина, и уже хотела уйти, как вдруг взгляд зацепился за собственные башмаки. Точнее, на следы от них. Весь пол был покрыт слоем пыли, который был слишком хорошо виден на темных досках. Следы на полу были, но нечастыми, так что пыли по пути следования от лестницы со второго этажа до кухни было меньше, но вот по углам и вдоль плинтусов… Гермиона укоризненно покачала головой и подошла к тумбе, чтобы поставить на него корзину, как вдруг пораженно уставилась на сервант с комодом и зеркалом, среди пыли которого лежала горсть монет и записка, где неровным, буквально детским почерком была написана одна фраза: «Плата один раз в неделю» Грейнджер широко улыбнулась и спрятала горсть монет в карман, трижды перед этим пересчитав. Победитель был крайне щедр. За банальное закрытие бытовых потребностей он предлагал плату, соразмерную с получкой отца за неделю. Фантастика! — Я вас не подведу, сэр! — бросила в пустоту Гермиона и принялась за дело. Она решила не искушать судьбу, поэтому на второй этаж решила не подниматься. Если хозяин дома прикажет ей убрать наверху — она это сделает, пока же ее зона ответственности — гостиная, кухня, коридоры, ванная комната, подсобка и кабинет первого этажа. Победитель был предельно конкретен: приходить раз в неделю, плата на зеркале. Вполне достойная сделка. Гермиона вычистила пыль, паутину и песок из всех углов кухни и коридора, решив на первый раз сделать часть уборки только в этих комнатах, потому что работы много, затем помыла полы и так под конец вымоталась, что даже на несколько минут присела. Осознав, что не рассчитала силы, Гермиона приняла решение сделать еще только два дела: сходить на рынок и сделать похлебку. Без чистых полов и стираной одежды прожить можно, а с пустым желудком — нет. Она это не понаслышке знала. Если наниматель не будет в восторге от такого результата — придется взять себя в руки и поработать усерднее или внезапно лишиться места. Чего бы сейчас ей, конечно, очень не хотелось, учитывая такую высокую плату, в которой меньше трети уйдет на продукты для одного человека. Собравшись с духом, Гермиона выложила из корзины средства для уборки, положила на дно плед и сходила на рынок. Удивительно, но подниматься во второй раз на холм было уже не так сложно, как в первый. Быть может, ей удастся привыкнуть, если результаты ее работы устроят победителя, и она получит постоянное место? Стараясь думать о хорошем, Гермиона сварила похлебку и, выключив плиту, вытерла руки, оглянувшись по сторонам. Кухня стала чище. Работы тут еще немало, но первый пласт грязи был успешно убран, что не могло не радовать. Следы ботинок в коридоре также были ликвидированы, а полы вычищены дочиста. На большее она сегодня точно не была способна, поэтому смирилась с неприспособленностью собственного организма к активному физическому труду и собрала корзину, намереваясь уйти. Она невольно взглянула на почерк в оставленной записке. Неужели житель этого дома так пишет? Чем же он тут занимается месяцами напролет от Жатвы до Жатвы? Гермиона вздрогнула и взглянула на последнюю ступеньку вверху лестницы, исчезающей во тьме помещения с закрытым ставнями окном. Она постаралась отогнать от себя мысли о том, что победитель мог сидеть на морфлинге днями напролет, лишь бы забыть все то, что произошло с ним на Играх. Он мог лежать сейчас в спальне второго этажа в отключке. Пребывать в сладкой неге, из которой не хотел выбираться и смотреть в глаза паршивой реальности. Грейнджер тряхнула головой. Она была рада, что победитель не спустился вниз, ей так было спокойнее. Проверив монеты в кармане платья, она вышли из дома, закрыв за собой дверь, и направилась к выходу из Деревни Победителей, ни разу не обернувшись, хотя призраки девяти домов очень этого ждали. Бабулита даже встала с постели, когда Гермиона пришла домой, и радостно прихлопнула в ладоши. Внучка справилась, поборола страх и стала второй добытчицей в семье. Отец был немногословен, но кивнул и опустил на мгновение руку на ее плечо, слегка его сжимая. Он испытывал гордость или стыд за то, что пятнадцатилетняя дочь принесла в дом его недельную получку? Этого Гермиона знать не могла, мысли читать не умела. Ровно через неделю она с небольшой опаской и настороженностью вернулась к дому победителя. Дверь снова была открыта, а на пыльном зеркале лежала та же записка и еще одна горсть монет. Грейнджер облегченно выдохнула. Он был доволен. Теперь у нее была работа. Таким образом, раз в неделю по субботам Гермиона Грейнджер ходила утоптанной дорогой вдоль леса вверх по холму в Деревню Победителей и отрабатывала свою получку до последней монетки. Она начала с кухни: оттерла черный слой копоти и жира с кафеля у плиты, скопившийся за шестнадцать лет, отмыла липкий пол, вычистила холодильник и прочую мебель в помещении, включая внутреннюю составляющую кухонного гарнитура, где хранилась засаленная годами посуда. Она постирала вещи победителя, кучей валявшихся в прачечной подвала, выстирала все шторы в доме, по пять раз меняя почерневшую от пыли воду, вымыла окна, провела влажную уборку, избавившись от пыли. Каждую субботу с девяти утра до двух часов дня она драила дом незнакомого ей человека, запущенного за шестнадцать лет, и наводила в нем чистоту, к которой была склонна, а затем шла на рынок за продуктами и до трех часов готовила похлебку. Ее стряпня, видимо, устраивала победителя, потому что каждый раз, возвращаясь в дом, она видела в мойке большую пустую кастрюлю, семь немытых тарелок и семь грязных ложек. К чистоплотности нанимателя вопросов у Гермионы не было. Он достойно платил, чтобы подобных вопросов к нему не возникало. Так и проходило ее лето. Вот только если сначала Гермиона боялась, что кто-нибудь спустится к ней со второго этажа, пока она делала свою работу, то под конец лета осознала, что разочарована этим незнанием. Победитель стабильно оставлял деньги на зеркале возле выцветшей на солнце записки, обозначал свое присутствие грязной посудой, но никогда не спускался к ней, чтобы познакомиться. На второй этаж Гермиона так и не поднялась, но ее все это начало беспокоить, поскольку она стирала постельное белье всего раз, когда до него дошли руки в конце июля, а потом оно в корзине не появлялось. Грейнджер старалась не думать о том, что и вещей в корзине, включая нижнее белье, было крайне мало после июльской стирки, потому что ее задача была в том, чтобы выполнять ряд обязанностей по дому, а не следить за тем, чтобы затворник-победитель менял свои трусы. Под конец лета Грейнджер обнаружила, что она даже смогла немного накопить денег. Совсем небольшую сумму, но она была ее. Гермиона даже подумала о том, что сможет найти себе на холода в Котле теплые колготки, которых так не хватало прошлой зимой. Они даже пару раз покупали белку на ужин, что вызвало восторг и едва заметный румянец на щеках всех членов их немногочисленной семьи. Однако нужно было уточнить у победителя, готов ли он нанять ее и на осень, поскольку школу никто не отменял. Если другие дети были бы рады не делать домашнего задания, то для Гермионы это было недопустимо. Нужно было перестроить рутинный график жизни, чтобы делать задания не в субботу, а воскресенье, но это были ее заботы. Нечего переделывать, если ее не возьмут на осенний период. На предпоследней неделе лета Гермиона написала записку с простым содержанием: «Сэр, позвольте мне работать на вас осенью» и оставила ее на зеркале рядом с выцветшим «Плата один раз в неделю», с замиранием сердца ожидая последней субботы лета. Гермиона уделяла много времени бабулите и подготовке к школе, чтобы занять руки и мысли и не думать лишний раз о том, какой ответ она получит, когда вернется в дом победителя. Суббота приближалась все равно долго и мучительно, но обрушилась внезапно, точно снег на голову. Гермиона брела на ватных ногах вверх по холму, хотя уже привыкла за лето подниматься к Деревне Победителей. Это был, наверное, один из самых сложных подъемов. Открыв дверь, Грейнджер тут же бросила взгляд на собственноручно вычищенное зеркало и чуть не заплакала от облегчения. Ее записка исчезла, лежала только та единственная с кривоватым детским почерком и две стопки монет за работу этой недели и обещание оплаты следующей. Это означало четкое «Да». Гермиона была рада стабильному заработку, однако стала кое-что замечать. Она осознала, что работы в доме стало гораздо меньше. Если летом она умудрялась провести все шесть часов при деле, то сейчас поддерживала наведенную чистоту и готовила похлебку в течение двух часов. Теплое время года позволяло ей иногда проводить время на улице, а сейчас стало холоднее, и нос лишний раз высовывать не хотелось. Однако в первую субботу сентября это изменилось. Гермиона только выпила чашку свежего заваренного чая, чтобы согреться и перевести дух, и направилась в прачечную подвала, чтобы взять чистое полотенце для кухни, как вдруг замерла внизу лестницы как вкопанная. Корзина для белья была полной. Не веря своим глазам, Гермиона подошла ближе и поразилась еще сильнее. Помимо постельного белья, которого она уже и не надеялась увидеть, была куча мужской одежды. Рубашки, брюки, пиджаки, жилетки, галстуки, манжеты, футболки и прочее белье. Такое было чувство, словно в дом заселился какой-то другой человек. Все потому, что она успела привыкнуть к рабочим брюкам на подтяжках и темно-зеленой рубашке, которые стабильно раз в полторы недели появлялись в корзине для белья. Еще Гермиону поразило количество одежды. Он копил это все лето, отсиживаясь на втором этаже добрую половину субботы, чтобы не пересекаться со своей служанкой? Странно все это. Стараясь не углубляться во все это, Гермиона принялась за дело. Ей платили за работу, а не за размышления. Пожелтевшие листья к середине октября заполонили дорогу на холме, ведущую к Деревне Победителей. Гермиона наслаждалась этими моментами природной красоты, потому что понимала, что всего через две или три недели все будет покрыто грязью из-за дождей, которые размоют дорогу. Нахождение в доме победителя каждую субботу стало для Гермионы привычным, однако летняя тишина и стандартная рутина начала меняться. Летом Гермиона ловила себя на мысли, что возвращалась почти к тому же, от чего уходила неделю назад. Только была всегда съедена похлебка, и пустые тарелки с ложками лежали в мойке, а еще раз в полторы недели в корзине прачечной появлялась грязная рабочая одежда. Осенью она заметила, что каждую неделю происходило что-то новое. В коридоре появлялись новые пары мужской обуви, на вешалке — куртки, на кухонном столе всегда оставалось несколько чашек с недопитым чаем и крошки на столешнице, в гостиной царил хаос в зоне с диваном, на столе лежала забитая окурками пепельница, камин постоянно был полон золы, а в кабинете появлялся кавардак на рабочем столе. Присутствие хозяина в доме стало совершенно очевидным, Гермиона даже слышала несколько раз, как он бродил по комнатам второго этажа. Однако он не появлялся на первом этаже ни разу, не просил ее убрать комнаты второго этажа и не заявлял о себе. Грейнджер даже не знала, как он выглядит, хотя она отработала на него два месяца лета и почти всю осень. Его шаги по деревянному полу второго этажа больше не пугали, вся эта беготня друг от друга Гермионе уже наскучила, а его отстраненность — огорчала. Единственное их взаимодействие было таковым: стопка монет на зеркале за проделанную работу. Плата раз в неделю. И немое обещание Гермионы вернуться в следующую субботу. Довольно скоро мысли о том, что она не знала в лицо своего работодателя, покинули Гермиону. Подкрался декабрь, и уже с конца первой недели ударили такие холода, что от неожиданности все жители оторопели и затихли. Шум на улицах прекратился, двери в домах были плотно закрыты, чтобы сохранить то немногочисленное тепло, что было; снаружи появлялись редко и только по делу, а цены на дрова взлетели до небес. Миротворцы исполняли направленный свыше приказ с большим удовольствием, поскольку понимали, что за суровой зимой следует классический естественный отбор и ликвидация балласта населения. Капитолию невыгодно, чтобы с десятого по двенадцатый дистрикт наплодилась нищета, поэтому правительство использовало любые средства, чтобы подавить и без того покорный и запуганный народ. Нет сил — нет восстания. Забор вокруг двенадцатого был круглые сутки под напряжением. Прямо за ним — всего в десяти метрах — росли деревья. Сотни и тысячи возможностей согреться и пережить зиму. Жители дистрикта смотрели на свое спасение через гудящую решетку трехметрового забора и, потирая замерзшие руки, отходили от окна, чтобы забиться в угол и попытаться согреться. Это не обошло и дом Грейнджеров. Ни о каких теплых колготках не могло быть и речи. Сбереженных средств с лета и осени хватило на небольшую поленницу, которую благополучная семья израсходовала бы за пару недель. Грейнджерам это предстояло растянуть на три суровых месяца зимы, что было невозможно. Отец не так сильно прочувствовал на себе холод в доме, поскольку большую часть времени проводил за работой в шахте, а вот о других членах семейства так было сказать нельзя. Бабулита, прикованная к постели, сильно мерзла и от голода не могла согреться. На фоне переживаний, того же голода и отсутствия достойной теплой одежды простыла Гермиона. На середине недели к ней наведался кашель, но это ее особо не волновало. Грейнджер смиренно ходила в школу, делала домашние дела и ждала субботы. Деньги им нужны. Платы за уборку в доме победителя хватило бы с лихвой на несколько дней, пока держится такая стужа. С этими мыслями она стойко выдержала будничную неделю и в субботу с раннего утра начала сборы. Гермиона потуже затянула пояс осеннего пальто, в котором вынуждена была ходить третью зиму подряд, и надела на голову шарф матери, перевязав потеплее шею. Это мало спасало, но все лучше, чем ничего. Перевязав руки и костяшки пальцев длинными лоскутами, заменяющими ей перчатки, Грейнджер с корзиной наперевес направилась в дом победителя, едва занялся рассвет, поскольку во тьме сбилась бы с пути. Никакого освещения вдоль лесной дороги к Деревне Победителей не было. Едва переступив знакомый порог дома, Грейнджер оторопела. В доме было тепло. Настолько тепло, что даже хотелось снять пальто. Впервые за все время, что Гермиона тут работала, камин был зажжен в субботний день. Обычно она только убирала золу или едва тлеющие угли с пятничной ночи, но сегодня… Почти спотыкаясь, Гермиона добралась до манящего огня и, упав на колени, стянула с рук лоскуты, подставив ладони к огню. Из груди вырвался хриплый вздох, приятные мурашки пробежались вдоль тела. Грейнджер ощущала себя так, словно ее кости промерзли изнутри, и только сейчас к ним начало едва прикасаться тепло. Она просидела так добрых пятнадцать минут, чуть не провалившись в сон, как вдруг услышала какие-то шорохи и скрип половиц позади себя. Вздрогнув и резко обернувшись, Гермиона посмотрела широко раскрытыми глазами в темную пустошь коридора и задержала дыхание, затаившись. Пляшущая тень собственного силуэта от пламени в камине покачивалась вдоль темной пустой стены гостиной в унисон голым веткам, размахивающим костлявыми пальцами и пытающимся дотянуться до оконного стекла, чтобы напугать скрежетом гостью дома победителя. Шорохи не повторились, но Гермиона остро ощутила, что перешла границу дозволенного. Это было предупреждение, весьма прямое и серьезное. Грейнджер признала реальное присутствие хозяина дома. На первом этаже она впервые была не одна. Он наблюдал за ней из тьмы. Он смотрел на нее: она чувствовала его взгляд на своем пылающем от долгожданного тепла лице. Похватав вещи, она посеменила на кухню, включила свет и принялась делать свои прямые обязанности. Превозмогая внезапные приступы сухого кашля, которые, видимо, проявились сильнее, едва она по-человечески согрелась, она сделала всю свою работу и ровно к трем, выключив плиту с похлебкой, начала собираться домой. Серый свет падал в окна, разбавленный хаотично падающими темными точками снежинок, тускло освещая гостиную. Дрова в камине догорали. Гермиона, уже одетая, застыла у входной двери с корзиной в руке, глядя на едва тлеющие угли. «Наверное, надо подбросить дров, раз он впервые развел огонь в мой рабочий день», — рассудила она. Оставив корзину, Гермиона прошла прямо в обуви в гостиную и остановилась у крытой поленницы для дома. Подняв холщовую занавеску, Грейнджер ахнула. Сколько же тут было дров! Просто не сосчитать! Хоть каждый день месяц подряд можно было топить. И это лишь то, что хранится дома. Что уж говорить о том, что может лежать в сарае на участке позади дома. Гермиона там никогда не была, потому что ее туда не пригашали, а совать свой нос в чужие дела она не приучена, такое воспитание. Подбросив поленья в огонь и разложив рядом с ними щепки, Гермиона села дожидаться, пока разгорится пламя. Она с дрожью вздохнула, не понимая, что за чувство закрутилось у нее в груди и тяжелым шаром осело между ребрами. Она злилась, что у них в доме нет этих драгоценных дров? Она печалилась, что придется выйти снова в стужу из теплого дома? Или она завидовала? Завидовала, что победитель один имел с избытком то, в чем нуждались десятки семей дистрикта и ее собственная? Может, на то он и победитель? В таком случае, Гермионе стало понятно, почему рука эскорта на Жатве четыре года подряд не вытягивала ее имя. Она просто неудачница. Слабачка, обреченная на слепое выживание в мире, где жизнь не ценится. Разозлившись на собственные размышления, Гермиона вдруг ощутила небывалый прилив сил. Злость вспыхнула под кожей, окрасив щеки алым цветом. Она перевела взгляд на крытую поленницу. Глаза Грейнджер блеснули в полутьме комнаты от света разгорающегося пламени. Холод победил, нужда одержала победу вместе с ней, а ярость от несправедливости над ними главенствовала. Тихой поступью Грейнджер подобралась к поленнице и села перед ней на колени. Обернувшись к арке, ведущей из гостиной в коридор, Гермиона замерла и прислушалась. Кажется, никого не было. Откинув холщовую занавеску, Гермиона начала складывать на согнутую руку поленья. «Хотя бы штук шесть или семь. Натопить хотя бы на вечер, согреть бабулиту. Самой согреться», — блуждали в голове мысли, пока она накладывала на руку дрова. Она чувствовала себя нарушительницей закона и правил, чего никогда в своей жизни не делала. Этот дом со временем стал странно на нее влиять, и Гермиона не могла объяснить собственного поведения. Ей хотелось делать что-то, на что раньше бы она не решилась никогда. Быть может, все началось с того момента, как она поборола страх, решив переступить порог дома победителя и стать его служанкой? Наверное, это и была та самая линия старта. Обхватив дрова второй рукой, Гермиона едва поднялась на ноги, стараясь проглотить очередной приступ кашля, царапающий ей горло, чтобы не шуметь. Развернувшись лицом к выходу, она успела сделать всего один шаг, прежде чем замереть, как вкопанная. Кровь мгновенно отлила от лица, скорость биения сердца увеличилась вдвое, ноги налились свинцом. Дикий ужас окутал Гермиону с головы до пят. У подножья лестницы, под едва падающим из витража входной двери лучом дневного света, стоял высокий силуэт в черной одежде. Его темные волосы, отросшие ниже подбородка, закрывали большую часть лица. Он наблюдал за ней. Животный страх иглами впился в кожу. Гермиона оттаяла в мгновение ока, истошно закричала и выронила дрова, которые разлетелись по всей гостиной, оставив после себя кучу опилок и испачкав ковер. Ноги понесли ее сами прочь из дома, а большая часть этого воспоминания стерлась из памяти. Темный силуэт смотрел на то, как едва скрипит от ветра не закрытая входная дверь, и как снежинки попадают в прихожую, засыпая ковер и корзину, которую забыла его служанка. Всю неделю Гермиона не могла переварить случившееся. Она замкнулась в себе, старалась подольше засиживаться в школе и сильно разболелась. Отцу к среде удалось выловить дочь до школы и потребовать ответа. — Где же плата за субботу? Гермиона, ощущая, как все сильнее болит голова, рассеянно пошарила в левом кармане пальто. Там было пусто. — Я забыла, отец, — проверив еще раз, слабым голосом отозвалась она. — Они остались на зеркале, я их забыла. — Надо забрать их, когда придешь в субботу, — не глядя на нее, произнес он. Гермиона не винила отца за невнимательность к ней. Она видела, что с ним происходит. Он был точно загнанный цепной пес, тощий и облезлый, с пеной у рта от сумасшедшей гонки. Почти безумные от голода и усталости глаза единственного родителя каждое воскресенье слепо пересчитывали получку, а черные от угольной работы руки откладывали мизерное количество выручки на еду, треть на хоть какие-нибудь дрова, а все остальное — бабулите на лекарства. Голова отца была забита неурядицами, поэтому случилось неизбежное: он потерял себя. Бабулита, разумеется, заставляла выпить внучку большую часть лекарств, пусть та временами и отказывалась, но эффекта должного не было, потому что это было дорогостоящее плацебо. Капитолий всегда избавлялся от слабых. Это аксиома. Гермиона так никому и не рассказала о том, что случилось в последний раз в доме победителя, но идти туда снова было необходимо. Без его платы не было возможности купить еды. И без того голодные будни довольно быстро сменились жизнью впроголодь. К субботе ее организм ослаб настолько, что Гермиона едва могла ходить. Голова гудела, тело горело, ноги не слушались, а чудовищный кашель терзал легкие. Превозмогая себя, Гермиона начала собираться утром с первыми солнечными лучами в дом победителя. Бабулита отвернулась, не в силах без слез смотреть на внучку и не имея возможности помочь. Ледяной ветер пробирал ее и без того продрогшее тело пуще прежнего. Он задувал под легкое осеннее пальто и подгонял снежные вихри, которые попадали в низкие ботинки. Дрожа от холода, болезни, голода и усталости Гермиона смогла подняться на холм и зайти в дом победителя. На кухне горела лампада. В камине снова тлели угли. Гермиона не знала, чего ей ждать. Холод и болезнь привели ее в дом победителя, невзирая на страх. Грейнджер даже не заметила, что входная дверь была открыта, а это уже был хороший знак. Озираясь по сторонам, Гермиона, превозмогая дрожь и пытаясь сбросить легкие галлюцинации, снова взглянула на комод с зеркалом. На нем стояло две стопки монет. Одна за прошлую неделю, вторая за эту. Едва волоча ноги по полу, Гермиона подошла к комоду и сгребла в замерзшую ладонь только то, что ей причиталось. Плату за работу прошлой недели. Сегодня она была не способна сделать хоть что-то. Если победитель по-прежнему хотел молчать и играть в прятки, то это его право. Она тогда тоже будет играть. Только по своим правилам. Странная злость вновь из ниоткуда зажглась спичкой в груди Грейнджер. Это придало ей необходимых сил, чтобы уйти отсюда. Едва успев сделать шаг, Гермиона запнулась и чуть не полетела носом вниз, едва успев зацепиться слабыми пальцами за комод. Хрипло вздохнув и снова закашлявшись, она опустила взгляд вниз. Под комодом, прямо между высоких ножек, помимо оставленной на прошлой неделе корзины, лежала связка из семи поленьев, перевязанная бечёвкой. Не слишком большая, но и не слишком маленькая. Хватит, чтобы протопить дом за вечер и хорошо согреться, или растянуть на неделю, сжигая понемногу и поддерживая хоть какое-то тепло. Не успевая обдумать хоть что-то, Гермиона наклонилась, чтобы взять узелок бечевки, но резкое движение забило в ее и без того плачевное состояние последний гвоздь. Обессилев полностью, она упала навзничь всем телом на пол, громыхнув костями так, что услышали бы соседи, не будь они призраками. Голова раскалывалась и, по ощущениям, была залита лавой. Теряя связь с реальностью, Грейнджер в последний миг успела заметить только одно: как темный силуэт плывет по лестнице со второго этажа прямо к ней. Затем все вокруг поглотила тьма.