Исчезнувшие

Толпа медленно начала рассасываться. Городская площадь постепенно пустела. Миротворцы стояли с оружием наготове, как предписано уставом, но никто им пользоваться не торопился. Жители дистрикта смиренно шли в свои дома под палящим полуденным солнцем, не высказывая никакого сопротивления. А следовало бы. Джули Митчелл и мальчишка из многодетной семьи были на этой сцене первый и последний раз. Гермионе страшно было думать о том, как умрет Джули. Они не были подругами, они совершенно друг друга не знали, но по странному стечению обстоятельств их жизни постоянно протекали параллельно. Они были не рядом друг с другом, но поблизости. Гермиона боялась сделать первый шаг и подружиться, потому что была изгоем. Джули считала, что Грейнджер будет стыдно ходить рядом с такой, как она, ведь продать себя в тринадцать лет миротворцам, пусть и не по своей воле, — это клеймо на всю жизнь. Вот они и ходили вокруг да около друг друга, но близко не подходили. Теперь Грейнджер стоит посреди площади, как в землю вкопанная, и не понимает, как ей смириться с мыслью о том, что Джули больше не вернется. Она была ей самой близкой чужой. Лицом в толпе, которое видишь. Той, о ком иногда вспоминаешь в повседневности, и сам не понимаешь, по какой причине это происходит. Джули Митчелл — несостоявшаяся подруга Гермионы Грейнджер. Девушка, которой предстоит умереть на кровавой арене сорок третьих Голодных Игр. — Заучка, давай домой топай, — послышался голос сзади. Гермиона едва заметно дернулась, но скорее от неожиданности, чем от испуга. Голос Роджера она хорошо знала. Она обернулась и дернула уголком губ в слабой, нарисованной улыбке, а затем молча побрела прямо по западной дороге, глядя себе под ноги и не поднимая головы. Грейнджер чувствовала тяжелый шар в груди, пока ноги продолжали куда-то ее нести. Мысли о Джули затмили более реальные и тяжелые. Бабулита не смогла прийти на Жатву, обычно это она уводила Гермиону с площади. Рефлекс движения, выработанный за четыре предыдущих года, сработал по системе и в этот раз. Отец на Жатву никогда не ходил, поэтому она даже не была в курсе, был ли он среди толпы родителей в этом году. Ведь он знал о том, что бабулита вынужденно осталась дома. Получается, это была первая Жатва, на которой она была без кровных родных, но с более близким человеком. Он стоял на сцене. Он видел ее. Он понимал, что увидит ее в конце лета. Короткий кивок Северуса был обещанием. И ей, и самому себе. Гермиона обхватила себя покрепче руками, чтобы физическая боль затмила душевную глубоко в грудной клетке. Она не могла понять источника столь сильной боли, но разлука с Северусом ранила ее сильнее, чем она могла себе представить. Грейнджер вдруг остановилась и вскинула голову. Ноги принесли ее сами в Деревню Победителей. Глядя на закрытую дверь единственного дома без призраков, Гермиона глупо надеялась на то, что она вот-вот откроется. Однако дверь была закрыта. Грейнджер прошла по утоптанной дорожке к дому, поднялась на крыльцо и, потянувшись к ручке, медленно ее повернула. Замок не был закрыт, дверь поддалась, и в лицо Грейнджер ударил поток жаркого воздуха. Ровно год назад она впервые также входила в этот дом. Эмоции и чувства в этот раз совершенно противоположны первому визиту. Гермиона не понимала, зачем пришла сюда, но уходить ей не хотелось. Вместо этого она прошла вдоль гостиной, поправив подушки на диване, дошла до кабинета, сложив бумаги на столе, заглянула в ванную, открыв окно, и вернулась на кухню. Руки сами помыли тарелку с ложкой, которые лежали в раковине, не залитые водой. Грейнджер в этот раз не стала себя останавливать. Она прошла вверх по лестнице, вновь уловив скрип одной из половиц. Цветок в горшке был полит. Теперь второй этаж ее совершенно не пугал. Здесь была мастерская Северуса, его спальня и ванная. Здесь был небольшой, укромный мир, в который Северус позволил ей заглянуть. Мир, в котором у нее было свое место. Скрипнула дверь в мастерскую, и тут же повеяло знакомыми, почти родными запахами. Комната была согрета, угли в камине под котлом были еще теплыми. Значит, Северус работал в ночь перед Жатвой. Гермиона вздохнула. Он работал, потому что не мог уснуть? Или лишь потому что нужно было доделать срочный заказ перед отправлением на два месяца в Капитолий? Ответа она не знала. Грейнджер прошла вдоль столов и стеллажей, периодически касаясь предметов пальцами. Со всеми ними она взаимодействовала, всему этому обучил ее Северус. Ком в груди затянулся туже, и Гермиона сморщилась. Было больно. Чудовищно невыносимо больно от разлуки. Опустив руку на грудную клетку, Грейнджер попыталась вдохнуть, но ей не хватало воздуха. Зажмурившись, она сжала ткань платья в тщетной попытке усмирить вспышку боли. Сердце медленно и с перебоем било в груди. Никогда в жизни она не испытывала чего-то подобного. Неизвестность и неопределенность пугала. Реакции собственного тела и сознания не укладывались в голове Гермионы. С ней что-то происходило, этого она больше не могла отрицать, но вот что именно… Спазм отпустил, и Грейнджер резко выдохнула, наконец разогнувшись. Звездочки перед глазами постепенно растворились. Придерживаясь за стол, Гермиона медленно вышла из мастерской, притворив за собой дверь. В конце коридора была спальня Северуса, но идти туда она не осмелилась. Да и вообще, следовало выйти на воздух. Кажется, ей пришлось пережить слишком большой спектр переживаний для нескольких часов одного дня. Жеребьевка для Джули, одиночество на Жатве и отъезд Северуса. Медленно спустившись по лестнице, Гермиона уже хотела пойти к выходу, как вдруг услышала странный шум. Чувства моментально обострились, и Грейнджер замерла, вслушиваясь в каждый шорох. Возня повторилась. Звуки доносились от дальней двери кухни, ведущей на задний двор. Гермиона поняла, что стоит вооружиться. Кажется, в дом кто-то пробрался. Неудивительно, хозяин же в отъезде! Оглядевшись по сторонам, Грейнджер тихой поступью пробралась в гостиную, взяла у камина кочергу и, замахнувшись, направилась к источнику звука. Кто же прогонит негодяя, если не она? Возня у двери продолжалась, в поле зрения Грейнджер появилась чья-то спина. Слушая пульс в ушах, долбящий по перепонкам, Гермиона задержала дыхание, приготовившись к прыжку. Замахнувшись, она уже приготовилась с криком наброситься на вора, как вдруг тот обернулся и крикнул от испуга сам. — Боже правый! — схватившись за сердце, воскликнул старик. Гермиона растеряла весь запал адреналина и гнева, беспомощно сделав несколько шагов назад. Потеряв равновесие, она выронила кочергу и замахала руками. Старик тут же ринулся ей на помощь и, поймав за руки, не дал упасть. — Мисс Грейнджер, что же вы так пугаете? — пораженно произнес старик. — Сердце-то у меня не особо сильное. — В-вы знаете меня? — заикнувшись, спросила она. — Конечно, мисс, — кивнул он и указал на себя, — а мое имя Отто, живу я в домике на заднем дворе. Грейнджер осенило. — Отто, — повторив, наконец сообразила она. — Егерь Северуса. — Верно, — слегка поклонился он, — я работаю на мистера Снейпа уже много лет и рад наконец познакомиться с вами лично, мисс Грейнджер. Он протянул морщинистую сухую руку, и Гермиона ее пожала, слегка тряхнув. Егерь производил впечатление добрейшего и светлого человека. Улыбка старика, тонувшая в белоснежной бороде, растопила Грейнджер сердце. Ей вмиг стало стыдно за то, что она так его напугала. И себя заодно. — Так вот кто исправно съедал всю мою похлебку прошлым летом, пока Северус был в Капитолии, и весь последующий год, — постаралась вывести в нужное русло разговор Гермиона. Отто закряхтел с улыбкой. — Верно, мисс, — кивнул он с энтузиазмом. — Желаете увидеть задний двор? Вы сами не ходили раньше, но вы помощница хозяина, вам можно. В груди что-то едва ощутимо дрогнуло. Помощница. Даже егерь Северуса, единственный управляющий дома, назвал ее именно так. Она больше не была служанкой. Это время уже прошло. — С большим удовольствием, Отто. Егерь открыл неприметную дверь, и Грейнджер впервые вышла на задний двор дома победителя. Гермиона и предположить не могла, что здесь может быть так уютно. Было видно, что Отто приложил много усилий и потратил немало времени, чтобы привести единственный двор на холме в приятное место. Грейнджер познакомилась с живностью Отто: пятью курами и козой по кличке Роза. Гермиона опасалась рогатую кормилицу первые минуты, но затем та позволила себя погладить. Грейнджер водила пальцами между рожек козы, чувствуя тот самый шар в груди, который меньше не становился. Глаза защипало. Гермиона отвернулась, чтобы Отто этого не увидел. — Вам нравится, как я готовлю? — попыталась убежать от тяжелых мыслей девушка. — Да, спасибо, мисс, — вежливо отозвался егерь, собирая в корзину яйца. Гермиона не могла заставить себя повернуться, продолжая попытки успокоить тревогу и бездумно поглаживая козу. — Может, чего-нибудь не хватает? Отто забавно крякнул. — Лучка, мисс! — радостно воскликнул он. — Головки репчатого да перьев зеленого. У меня тут грядки разбиты, — указал в сторону он. — Вы берите, коли что потребуется. Гермиона посмотрела вправо на пять аккуратно разбитых грядок, где густыми пучками росла зелень. Ни единого сорняка. Грейнджер повернулась к Отто, но посмотрела не в глаза пожилому егерю, а на его руки. Старческие руки с уже слегка согнутыми пальцами, которые ему наверняка сложно разогнуть полностью, и потемневшими от работы с землей подушечками. Теперь и жалость начала терзать сердце, будто только ее тут только и не хватало. — А я могу вам помогать с огородом? — почти с надеждой спросила она и наконец подняла взгляд. Отто взглянул на нее со старческой добротой одинокого человека, который рад быть при деле и в обществе хотя бы одного человека в лице своего хозяина. Глаза егеря заблестели. Он с силой смежил веки, чтобы прогнать слезы. — Буду признателен, мисс. Гермиона сглотнула ком. Она была способна выдержать в этой жизни многое. Лишения, отсутствие еды, холодные зимы, Голодные Игры. Однако самым невыносимым для нее было смотреть на то, как плачут старики. Сердце в такие моменты разрывалось в клочья. — Я могу приходить чаще раза в неделю, Отто? Егерь пошарил в кармане, что-то оттуда достал, подошел к Гермионе и протянул к ней руку. — Хозяин перед отъездом дал указание вручить вам дубликат ключа, — улыбнулся он. — Вы можете приходить сюда столько, сколько посчитаете нужным. Гермиона сжала в ладони холодный металлический ключ. И шар в груди, кажется, стал чуточку меньше. Медленно потянулись дни. Несмотря на жаркое, временами дождливое лето, Гермиона впервые не ощущала радости от теплого времени года. Вся ее жизнь была сосредоточена в двух домах. Родительском и победителя. Бабулита Инес моментально, сразу после Жатвы, заметила, как погасла внучка. Она стала меньше есть, реже разговаривать и все чаще бывать за пределами дома. Сначала она было даже обрадовалась, что внучка завела еще друзей помимо мальчишки Эбернети, которому следовало искать себе друзей своего возраста, но ее предположения довольно скоро сошли на нет. Гермиона ни о ком новом не заговаривала, домой возвращалась совсем поздно, чаще всего не ужинала, спала и на рассвете снова уходила за пределы дома. Итан вопросов дочери не задавал. По субботам она стабильно приносила получку, а что она делала все остальное время — его мало интересовало. Бабулита заговорить с внучкой никак не решалась, было в ее поведении что-то чуждое, незнакомое. Временами она смотрела на нее и не видела ту девчушку, которую с пеленок воспитала. Гермиона взрослела, Инес это понимала. Тем больнее ей было видеть, как внучка отдаляется от нее, хранит собственные секреты и старается лишний раз не смотреть в глаза. Инес оставалось только наблюдать. Этим она и занималась. Гермиона, в свою очередь, не замечала ничего вокруг и только считала дни до конца лета. Занимала она себя огородом Отто, разговорами с егерем, его курами и козой. Раз в неделю она убирала и без того чистый дом, совершенствовала свои навыки готовки, осваивая новые рецепты, помимо похлебки, и начинала неделю сначала. Она совсем позабыла о других и о себе самой в том числе. Летние продажи ягод, орехов и грибов миротворцам, на которые так рассчитывала Гермиона по весне, канули в Лету. Ее обществом был один лишь Отто. Грейнджер совсем забыла о Хеймитче. Жила так, словно его никогда и не было. Однако это было только ее упущение. И обида, взращенная в душе девятилетнего паренька из дальнего дистрикта, рванула шашкой динамита на первой неделе августа. Утро того дня было погожим, Грейнджер неторопливо шла с первыми лучами солнца вверх по холму. В руке она сжимала свою корзину со всем необходимым, а сама думала лишь о том, как они с Отто будут постригать кусты малины, которая уродилась в этом году крупной и сладкой. Ничто не предвещало нарушения обыденного утреннего сценария, как вдруг, подняв голову, Гермиона увидела у дома победителя силуэт в солнечных лучах. Сердце дрогнуло в груди в тот же миг, дыхание оборвалось, и с губ сорвался тихий всхлип. Все летние дни, смешавшиеся для Грейнджер в один длинный и непрекращающийся, словно отключили ей голову. Она вдруг решила, что уже наступил конец лета, и у дома победителя, совсем как в день Жатвы четвертого июля, стоял Северус. Что он вернулся домой. Грейнджер ринулась к дому, но с каждым новым шагом суровая реальность все сильнее опускалась на плечи. Силуэт оказался невысоким, волосы светлыми, а глаза серыми, точно грозовое небо. — Хеймитч? — не поверила она своим глазам. — Что ты здесь делаешь? — Это ты что делаешь здесь? Серые глаза метали молнии, светлые брови сведены на переносице, а руки крепко скрещены на груди. Эбернети всегда был своенравным, а сейчас выглядел до ужаса рассерженным, что позабавило бы любого, но Грейнджер было не до смеха. Она вдруг поняла, что Хеймитч стал другим. Будто с момента Жатвы он стал старше. — Как ты поднялся сюда? — поставила она корзину на землю и направилась к Хеймитчу. — И как понял, что я здесь? — Ты только сюда и ходишь! — громко крикнул он. Гермиона дернулась. — Нечего так орать! — Может, ты хотя бы так услышишь! — звенел его голос. — Может, так меня увидишь! Ты забыла меня, Гермиона! Грейнджер растерялась. Гнев на крики Хеймитча сменился растерянностью. — Я… я не забывала тебя, Хеймитч. — Забыла! — заблестели его глаза. — Ты обещала мне, что на Жатве посмотришь на холм! Я ждал! А ты не посмотрела ни разу! Я ждал тебя у складов каждую субботу, я ходил к тебе домой, но тебя там никогда не бывает! Что я тебе сделал?! Гермиона вздрогнула от того, с какой болью Хеймитч прокричал эти слова. Неужели она и правда так с ним поступила? Эбернети понадобилось немало смелости или того же гнева, чтобы пересилить себя, нарушить правила, подняться на холм победителя и сказать ей эту боль в лицо. Глотку сдавило. — Хеймитч… — Ты целый месяц со мной не разговариваешь! Господи. Прошел месяц. Уже прошел целый месяц с Жатвы. Именно столько времени она пыталась выбраться из тяжелого состояния глубокой апатии и не справилась с этим. Хеймитч стоял перед ней такой маленький, но при этом такой взрослый. Смотрел на нее со слегка вздернутым дрожащим подбородком, не понимая до конца, насколько сильную обиду причинила ему Гермиона. Однако Грейнджер теперь понимала. Почувствовав слабость в ногах, она с дрожью вздохнула. — Прости, Хеймитч, я… Я не забывала тебя, просто я… Жалость заковала сердце в кандалы. Грейнджер почувствовала себя страшно виноватой перед Хеймитчем. Думая весь месяц только о себе, она впервые забыла обо всех, кто ее окружал. Она давно не разговаривала по душам с бабулитой, не интересовалась новостями от отца, забыла обо всех обещаниях, которые дала Хеймитчу. Шар в груди лопнул. Он был переполнен. Всхлипнув, Гермиона упала на колени и закрыла лицо ладонями. Закрыла, позволив себе хотя бы пару минут выплакаться, потому что дольше она не могла держать в себе столько всего одновременно. Хеймитч растерялся, округлив серые глаза. — Эй… Что с тобой?.. Гермиона всхлипывала все чаще, слезы текли по щекам и никак не могли остановиться. Она даже не могла сказать, почему именно она плакала. Видимо, то, как она обошлась с Хеймитчем, попросту стало последней каплей. Другого объяснения у нее не было. — Я не знаю. Она не могла заставить себя посмотреть Хеймитчу в глаза. Ей было стыдно за свою отчужденность и горько от того, что она так с ним поступила. Быть может, все дело в том, что она просто не умела дружить? Не зря же за всю жизнь один только Эбернети попался на ее пути и решил попробовать дружить. Может, ей просто судьба быть одной. И без нее ему будет куда лучше. — Хеймитч, — всхлипнув, убрала она руки от лица, — знаешь, я думаю, что тебе следует найти друзей… понимаешь, — сбивалась она с мысли, — своего возраста. Эбернети нахмурился. — Так мы и не друзья. Гермиона после этих слов впервые подняла заплаканный взгляд на мальчишку. — Разве? — Мы товарищи, — просто произнес он. — Ты же сама говорила. Грейнджер улыбнулась сквозь слезы и, всхлипнув, утерла глаза. — Верно, — кивнула она. — Мы товарищи. — А друг у меня появился, — продолжил он. — Бердок. Ну, то есть я так думаю. Наверное, он мой друг. Мы с ним стали чаще гулять вместе, он классный, мне с ним весело. Гермионе было отрадно это слышать. Бердок. Это сын Эвердинов, живет на соседней улице. И уж что правда, то правда: он куда больше подходит на роль друга Хеймитча. Они хотя бы одного возраста. Грейнджер задумалась о том, что, наверное, слишком близко к сердцу многое воспринимала. Хеймитч не так прост, как кажется. И он далеко не глуп. Возможно, он и сам давно начал понимать, что от дружбы со странной шестнадцатилетней девчонкой, которая придумала что-то продавать миротворцам, прока будет мало. По крайней мере, ей хотелось так думать. — Хочешь, кое с кем тебя познакомлю? — вдруг предложила Гермиона. Хеймитч все равно уже был в Деревне Победителей. Чего уж терять? Возможно, Северус знал о том, что она с ним общается. И был лишь вопрос времени, когда Хеймитч поднимется на холм. — Тут кто-то живет, кроме победителя? — Да, — поднялась она на ноги и протянула руку Хеймитчу. — Очень хороший человек. Он будет рад узнать тебя поближе. Хеймитч улыбнулся, взял без слов в одну руку корзину, а вторую протянул Гермионе. Она сжала маленькую шершавую ладонь в своей и повела своего товарища на задний двор дома. Егерь был там, возился с курами. Как обычно. — Отто, я пришла! — издалека обозначила свое присутствие Гермиона. — Хочу тебя кое с кем познакомить! Старик разогнулся и, придерживая спину, помахал рукой. Хеймитч с настороженностью осматривался по сторонам, крепко держа Гермиону за руку, но, заприметив одного лишь старого егеря, довольно скоро успокоился и ослабил хватку. — Это Хеймитч, — представила она егерю Эбернети. — Мой товарищ. Хеймитч, это Отто. Егерь мистера Снейпа. — Приятно познакомиться, сэр, — учтиво отозвался Отто, слегка поклонившись. Хеймитч широко улыбнулся. Никогда его еще не называли «сэр»! Он с энтузиазмом пожал егерю руку, а затем Отто с большим удовольствием все ему показал. И свои инструменты, и огород, и козу Розу и кур. Эбернети смотрел на домашнюю живность с интересом. Держать в доме скотину могли себе позволить только богачи. Хеймитч проникся к старому егерю, тот даже припахал его к работенке, которую Эбернети выполнил без лишних уговоров. Отто усмехнулся. Кажется, такому работнику грех оставаться без места на будущее. Была у него одна хорошая знакомая на такой случай. — Хеймитч, поможешь мне отнести эти коробки в дистрикт? Их ждет одна моя хорошая знакомая. — Кто? — подала голос Гермиона, прервав сборы зеленого лука для салата. — Хэтти Минни, — отозвался Отто. — Ей такой сотрудник точно в будущем пригодится, пусть познакомятся. Мне кажется, они смогут поладить, — и негромко добавил, — да и болтаться не будет, чтобы миротворцы лишний раз не трогали. Гермиона улыбнулась. Почему-то сейчас ей стало куда спокойнее за Хеймитча. По крайней мере, она была уверена в Отто, а значит и в Хэтти, кем бы она ни была. Это стало маленьким лучиком света в рутине того, что Грейнджер пыталась пережить этим летом. Многое она пыталась забыть и даже не упоминать в рассказе о прошедшем месяце. Однако молчать об этом нет смысла. Молчать о самих сорок третьих Голодных Играх. Этот год был плодовит на новые правила и порядки. Прямые трансляции в этот раз показывали не только на площади, в каждом доме установили по проектору. Добровольно-принудительная мера: миротворцы просто заходили в дома в удобное для них время и исполняли приказ. Если кто-то отказывался, блюстители порядка не брезговали воспользоваться автоматами. Однако действовали по инструкции. Пуля попадала несогласному жителю в бедро или руку, обрекая на мучения и отсутствие медицинской помощи. Убивать было запрещено. Капитолию для Игр нужны были зрители. А для Жатвы — листы с именами в жеребьевке. Дом Грейнджеров миротворцы также не прошли стороной. Бабулита в тот день сидела в своем инвалидном кресле у окна, чтобы было света побольше, и штопала брюки сына. Дверь дома открылась резко и внезапно, из-за чего Инес дрогнула и выронила из рук свое шитье. Миротворцы, не встретив сопротивления, принялись устанавливать проектор на каминную полку, сбросив на пол все, что на ней было. Инес не сказала на это ни слова. Она молча сидела в кресле, сжав в замок на коленях подрагивающие руки. Один из миротворцев, лицо которого было закрыто шлемом, подошел к ней, когда проектор был установлен, и взял в руки планшет. — Фамилия семейства, — прогремел он. Бабулита не дрогнула. — Грейнджеры, — глядя на свое отражение в визоре шлема, произнесла она. Миротворец сделал пометку, а затем, подумав о чем-то пару мгновений, наклонился и положил на колени пожилой женщины ее шитье. Не сказав ни слова, блюстители порядка покинули дом Грейнджеров. Инес сжала шитье в руках и посмотрела в окно. Она терялась в догадках, почему военный решил сделать этот маленький жест, потому что не могла предположить, что собственная внучка смогла этому поспособствовать. И под глухим черно-белым шлемом скрывалось лицо Роджера. Сорок третьи Игры были грандиознее прошлогодних. Ничего удивительного, ведь в этом и есть вся их суть. Становиться все более масштабными, яркими и безбожными. Адское пламя в море софитов. Гермиона лишь мельком на площади глядела прямые трансляции первое время, потому что не понимала, что ей высматривать, но однажды в корне изменила свое мнение. В доме Северуса тоже был установлен проектор, однако он сам и Отто позаботились о том, чтобы провода были перерезаны, потому что контролировать включение и выключение было невозможно, всем автономно занимался Капитолий. Однако мы уже упомянули, что этот год стал грандиознее предыдущего, верно? Теперь этим проекторам не нужны были провода. Через две недели после Жатвы, как раз к приезду всех трибутов в Капитолий, недалеко от штаб-квартиры миротворцев была установлена вышка. И все проекторы теперь могли работать круглые сутки в автономном режиме. Грейнджер не на шутку перепугалась, когда он впервые включился. Едва не выронив посуду, Гермиона в очередной раз вооружилась первым, что попалось под руку, и пошла на звук. Он доносился из гостиной. На каминной полке что-то мерцало, звук шел оттуда. Гермиона прошла в гостиную и обернулась, широко распахнув глаза. На той самой пустой стене рядом со входом и транслировались Игры. Грейнджер сначала решила непременно избавиться от этой дряни и уже хотела снести ее прямо черпаком, а если не поможет — кочергой, но… — Дорогие зрители, смею заметить, что в этом году у нас стало на одного ментора больше, — послышалось у нее за спиной. — Еще одно утешение для дальних дистриктов, — поддержал второй голос. — У восьмого пополнение! Надеюсь, светская жизнь не высушит его и наше веселье тоже! — Ты как всегда проницателен, Цезарь! — воскликнул первый. — А то нашему двенадцатому последние семь лет было довольно одиноко! Грейнджер резко обернулась. На экране, слегка подрагивающем от помех, за столом сидели двое мужчин в цветастых костюмах. Один был с малиновыми бровями и волосами, гладко выбрит и чрезмерно харизматичен. Его белые зубы неестественно выделялись на смуглом лице. Второго Гермиона рассмотреть не успела, потому что картинка сменилась. От увиденного на экране дрогнуло сердце. Камера дрожала, но не увидеть очевидного было невозможно. Была подготовка к параду трибутов дистриктов, и Грейнджер видела собственными глазами, как суетились люди вокруг Джули Митчелл и второго трибута двенадцатого, поправляя их одежду. Гермиона бросила черпак на пол и на негнущихся ногах побрела ближе к экрану. Слева от трибутов, на приличном расстоянии, в углу кадра, стоял Северус с зажатой между пальцами сигаретой. Он смотрел в противоположную сторону, нахмурив брови. Темные волосы скрывали часть лица. Кадр сменился, и вновь перед ее глазами оказались ведущие. Гермиона почувствовала слабость в ногах и осела на пол. Кажется, в этом году она впервые будет смотреть Голодные Игры. Смотреть, чтобы хоть иногда увидеть в кадре Северуса или Джули. За этот крючок от Капитолия Грейнджер пришлось дорого заплатить. Мишура в виде парада трибутов, званных ужинов, вечеринок, тренировочных дней и оценок от спонсоров оказалась временной. Грейнджер столкнулась лицом к лицу со страшной реальностью, от которой долгие годы ей удавалось убегать. С самими Играми. Сорок третьи Голодные Игры были ужасающе кровопролитными. Распорядители и создатели превзошли себя. Ведущие с воплями и криками назвали арену «Величайшим творением последних лет». Казалось бы, обычный лес, высаженный повсюду в круглой арене. В центре нее — черное озеро, а на его берегу — рог изобилия. Ерунда на первый взгляд. Однако сам лес очень странно начал влиять на всех трибутов с момента, как начался обратный отсчет. После удара в гонг, всего за три четверти часа, было убито двенадцать трибутов. Ровно половина. За сорок пять минут. Оставшиеся в живых, не считая полного комплекта с первого по третий дистрикт, стремглав умчались в лес, чтобы спрятаться, не представляя себе, что спрятаться будет попросту негде. Этот лес был не так прост, как всем показалось на первый взгляд. Деревья в нем не росли, они двигались. Их корни, черные и скользкие, как щупальца, медленно, но постоянно перемещались в течение дня, меняя ландшафт арены за считанные часы. Тропы просто исчезали, а три реки постоянно поворачивали вспять, путая стороны света. Туда, где трибут шел с утра, он уже никогда не найдет обратной дороги. Ориентироваться было невозможно, солнце не всходило и не заходило. Его лишь плавно включали на одной точке неба в центре арены, прямо над черным озером, а ночью солнце сменяла луна. Из-за этого юноша из десятого и девочка из девятого заблудились, и им пришлось столкнуться посреди ночи у черного озера. Однако вместо того, чтобы убежать или сразиться, они оба, не сговариваясь, подошли к озеру. Оно было гладким и черным, как смоль. Заглянув в него, вместо отражения мальчик увидел себя мертвым, а девочка — погибшую два года назад мать. Самое страшное оказалось даже не это, а тени, которые обитали в глубине. Они повторяли все движения трибутов, а затем вытянули из недр озера черные руки и утащили их на дно. Пушка прогремела дважды с интервалом в две секунды. Луна тоже была полна секретов. Если у черного озера и рога изобилия она не представляла угрозы, то от соприкосновения ее света с кронами деревьев, из листьев выделялся ядовитый газ, превращающийся в туман. Он вызывал страшные галлюцинации. Трибуты могли видеть в лесу соперников в нескольких метрах, своих близких, убитых трибутов, родных или даже самих себя. Так повелись на уловку двое ребят из третьего дистрикта и угодили в ловушку. Грейнджер закрывала глаза, когда трибуты убивали друг друга в течение Игр, но то, как изощренно убивала их генномодифицированная природа, пропустить не могла себя заставить. В такие моменты ей и приходило осознание, почему Играм нужны зрители. Такое попросту невозможно пропустить. Некоторые деревья были покрыты липкой, алой смолой. Она приятно пахла свежей выпечкой, чем и приманивала оголодавших участников Игр. Если трибут касался даже кончиком пальца этой смолы, ветви дерева резко сжимались, обвивая жертву, а шипы впивались в кожу, вытягивая из обреченного кровь. Чем больше жертва дергалась, тем сильнее ветви сжимали их в коконе смерти и тем быстрее высасывали кровь. Так погибли еще три трибута. Однако самый страшный момент был даже не в этом. В любой час дня или ночи на арене гремел гонг. Как только это происходило, в какой-либо части арены камни начинали резко расходиться, обнажая ямы с ржавыми шестернями, которые быстро двигались, либо проваливалась земля, и трибуты падали в подземные туннели, кишашие голодными крысами. Один из самых страшных способов смерти надолго отпечатался в сознании Грейнджер. Потому что именно так умерла Джули Митчелл. Она упала в яму, которая разверзлась у нее под ногами, и ржавые механизмы перемололи ее ноги до тазовых костей. Джули Митчелл умерла в криках и страшных муках. Теперь было понятно, почему жители Капитолия заказывали настойки для сна от Северуса огромными партиями. После увиденного Грейнджер не могла спать трое суток. Финал Игр она досмотреть не смогла, но узнала из разговоров миротворцев, как все было. Когда осталось двое трибутов — мальчик и девочка из второго дистрикта, — парень одним движением перерезал девушке глотку и даже не моргнул глазом. Грейнджер предпочла бы стереть из памяти то, что услышала. Однако Капитолий получил то, что хотел. Победителя из второго дистрикта и масштабные Игры на весь Панем, разговоров о которых хватит населению столицы до следующих Игр в будущем году. Все идеально, разве нет? Все прошло масштабно, красочно и, что самое главное, зрелищно! Тогда почему оставшиеся менторы сидят в ожидании отъезда из тренировочного центра в родные дистрикты с еще одной дырой в груди? Почему во всем здании так тихо? Почему везде выключен свет? Потому что менторы, пусть и не все, понимали очевидную вещь. Они не победители, и даже этот парень из второго дистрикта не победитель. Они выжившие, они все выжившие. Тела, обреченные существовать дальше в мире, который им противен, с грузом прошлого, от которого никуда не деться, и отсутствием возможности спокойно умереть. Северус допил виски и с тихим стуком поставил пустой стакан на стеклянный стол. Достал еще одну сигарету и закурил. Нёбо свербело, но ему было плевать. Очередной год смерти, очередное возвращение домой с осознанием, что придется провести девять месяцев затворником в доме, только бы не пересекаться с жителями двенадцатого. Или не наткнуться на безутешную мать, которой он привез пару лет назад деревянный ящик с останками ее ребенка. Да, только не на чью-то мать. Это было бы невыносимо. Делать лекарства, чтобы заглушить голос совести. Спасать хоть кого-то, чтобы облегчить душу. Одна лишь разница с прошлым годом. Всего одна. И только она держит его на поверхности, не давая опустить руки. В двенадцатом его впервые ждут. Он сам первый раз ждет возвращения домой. Все можно заглушить внутри, быть при деле. Пережить все это, если получится. Закопать внутри себя трупы воспоминаний, хотя кладбище в грудной клетке уже давным-давно переполнено. Пепел падает на стеклянный стол. Сизый дым крутится кружевом в свете ночного города из панорамных окон. Дверь открылась, послышались шаги двух пар ног, едва зашумели обоймы автоматов. — Поезд готов к отправлению. Два деревянных ящика поедут в вагоне вместе с ним, отделенные от его купе тонкой стенкой. Северус потушил сигарету об стол и встал с места, направляясь к миротворцам. Народ Капитолия шумит на улице, празднуя грандиозные Голодные Игры. Двадцать три мертвых ребенка лежат в поезде, готовые ехать к семьям. В доме Деревни Победителей двенадцатого дистрикта горит свет. Гермиона Грейнджер ждет дома одного из выживших. Выжившего двадцать пятых Голодных Игр.