Исчезнувшие

Что делает обычный человек в момент выхода из зоны комфорта? Старается избежать этого осознания и скрыть его от других. Именно так они оба и поступили, спрятав глубоко внутри себя странный инцидент, который произошел между ними в момент прощания тем зимним субботним вечером. Спрятали, но не смогли забыть, потому что наш мозг так устроен. Он не дает нам забыть то, что по-настоящему важно. Именно поэтому они оба старались в моменты встреч ни при каких обстоятельствах не касаться друг друга. Негласное правило, обозначенное каждым в собственном сознании, чтобы не допускать вспышек странных эмоций как в голове, так и в грудной клетке. Встречи их были регулярны и стабильны. Каждую субботу Грейнджер неслась на холм Деревни Победителей, пытаясь успокоить собственное сердце и в который раз объясняя самой себе, что она просто работает на победителя и ничего больше. Северус поймал себя на мысли, что к полудню каждой субботы прирастает к ковру в прихожей, а взглядом гипнотизирует точку недалеко от ворот Деревни Победителей, где появляется макушка Гермионы, когда она поднимается до вершины. Мужчина не мог объяснить собственных порывов, но он буквально жил мыслью о том, что эта девушка есть в его жизни. К концу февраля Гермиона наконец прибавила в весе и стала выглядеть куда здоровее, чем в декабре. Северус часто что-то готовил к ее приходу и, как бы она не отнекивалась, сажал за стол обедать каждый раз после того, как она заканчивала уборку. За эти два месяца они сблизились. Сначала только Гермиона рассказывала истории из своей жизни, а затем и сам Северус, осторожно и выборочно, что-то рассказывал ей, стараясь не вдаваться в подробности. Они сделали за зиму огромную партию мазей от кожных заболеваний и направили в Капитолий, за что Северус получил солидную сумму. Снейп не стал скупиться на плату своей помощницы. Помощницы, не служанки. Гермиона в тот день получила столько денег, сколько в жизни своей не видела. Снейп не стал расспрашивать, как она ими распорядится, но всего неделю спустя понял, что потратила она их точно не на себя. Однако очевидного он отрицать не мог: пришла она к нему сияющая и счастливая. И одному только Богу известно, по какой причине. Богу и самой Гермионе, разумеется. Большую часть средств она потратила на свою семью. Бабулите они с отцом купили кресло на колесах, чтобы она могла передвигаться по дому, а не только лежать в постели. Отцу купили новую форму и столько лезвий для бритья, сколько позволяла совесть и грамотное потребление. Они купили новую кровать Гермионе, потому что из старой она уже выросла, залатали крышу и утеплили стены для будущей зимы. Стоит ли говорить, как посматривали соседи, когда в доме семьи Грейнджер состоялся ремонт? Все задавались вопросом, откуда взялись деньги у их семьи, но отвечать на эти вопросы никто не собирался. Как раз по этой причине Гермиона ничего для себя не купила. Незачем привлекать к себе ненужное внимание. Лишь в одном она уступила себе. Она давно хотела одну книгу в Котле. Всего одну, потому что ей очень хотелось иметь что-то свое. Не подаренное и не полученное в наследство, а свое. О своем желании она рассказала отцу. Тот, немного поразмыслив, под вечер ушел в Котел и вернулся после заката с небольшим свертком в руках. Гермиона была так счастлива, что даже заплакала в объятиях родителя, хотя у него самого были глаза на мокром месте от стыда. Дочь кормила всю семью из своего кошелька. Это был позор для мужчины. Позор, о котором не говорят вслух, а лишь молча проглатывают, замыкаясь в себе все сильнее. Ведь в этом и есть суть мужчин. Во всем этом круговороте событий Гермиона не забыла еще об одном человеке. Если зимой их объединяло товарищество, построенное на желании выжить и не замерзнуть, под конец зимы оно преобразовалось в нечто большее. Хеймитч действительно доказал и своим поведением, и своими поступками, что ему нужны были от Гермионы совсем не дрова. Они были лишь предлогом. Хеймитч больше не спрашивал Гермиону о том, на кого она работала, просто встречал ее субботними вечерами среди складских помещений, и они вместе шли в сторону дома. Они тоже стали гораздо ближе, чем в начале зимы. Гермиона даже взялась за одно непростое дело, когда узнала печальную новость. Эбернети обладал отменным зрением, зорко высматривал всех посторонних на их пути и постоянно этим хвастался. Однажды Грейнджер увидела стенд с большими кричащими буквами красного цвета, который установили на городской площади. Поскольку она сама отличным зрением не обладала, то попросила Хеймитча прочесть ей издалека. Тот насупился и начал оправдываться, что ничего не видно. Гермиона довольно быстро сложили два и два. Она осторожно спросила, умеет ли Хеймитч читать, а тот вмиг насупился и нагрубил ей, за что моментально получил от Грейнджер оплеуху и нехотя сознался, что не умеет. Гермиона тогда порывисто обняла его, совсем как он ее в Сочельник, когда она подарила ему кусок теплого пирога. Это было их второе объятие и второе обещание помогать друг другу. Грейнджер каждый вечер в будни приглашала Хеймитча к себе домой, и они вместе в ее комнате изучали основы чтения, начав с алфавита. Иногда они ходили домой к Хеймитчу. Оказалось, живет он не в том доме, куда по ошибке попала Гермиона. Злиться она не стала, скорее испытала облегчение. Хеймитч жил в хорошей семье, у него была ма и младший брат Сид, которому еще даже трех лет не было. Ма зарабатывала, стирая вещи жителей дистрикта, и была благодарна Гермионе от чистого сердца за то, что та помогала ей со старшим сыном. За два месяца Хеймитч выучил алфавит и уже научился читать полные предложения в медленном, но довольно уверенном темпе. Для неполных девяти лет он справлялся очень хорошо! После получки денег за мази Гермиона и Хеймитчу сделала подарок. Выкупила ему в Котле книгу попроще, чтобы заниматься не только по ее доставшимся от матери довольно сложным художественным произведением. Хеймитч говорил, что его все устраивает, однако, увидев собственными глазами книгу с картинками, он пришел в такой небывалый восторг, что едва мог усидеть на месте и тут же спросил, когда они смогут по ней вместе начать заниматься. Сердце Грейнджер, и без того слишком большое, за эту зиму будто стало еще больше. Однако она стала замечать за собой не только хорошее, но и странности. Если раньше Гермиона и подумать боялась о том, чтобы нагрубить в ответ продавцу Фостеру, то наступил день, когда она все ему высказала. Это было стихийно и страшно, будто позывом рвоты, который никак было не остановить. Грейнджер была уверена, что он вышвырнет ее из лавки и больше ни одного овоща не продаст, но ее опасения оказались ровно противоположными. Оклемавшись от первоначального шока, старик расхохотался и положил ей еще тушку перепелки в пакет с овощами. Гермиона пыталась отказаться, но он очень настаивал, а потом еще долго посмеивался и бормотал себе под нос, мол, «наконец хоть кто-то со мной поговорил нормально». Этого поступка она объяснить себе так и не смогла, но вышла сухой из воды, так что и на том спасибо. Бывали моменты, когда она смотрела на бабулиту и отца и ничего к ним не чувствовала. Ни любви, ни привязанности — совершенно ничего. Она словно сидела за обеденным столом с незнакомцами. Это быстро проходило, но подобные наплывы мыслей пугали и оставляли после себя неприятный отпечаток в душе. Однако одна странность перечеркивала все прочие, потому что произошла совсем недавно. — Сухоцветов по весам бери, их слишком тяжело достать, — не поднимая головы, комментировал Северус, словно затылком чувствуя, что Гермиона делала позади него. Грейнджер вздохнула, в очередной раз позабыв о том, что Северус ее глазомеру совершенно не доверяет, и взяла ступку, в которой лежали сухоцветы, высыпав оттуда все на весы. Гермиона победно хмыкнула и отошла в сторону, демонстративно указывая Северусу на горсть, которая была нужного веса с математической точностью. — Видишь? — Колдовать дома будешь, — даже не посмотрел в ее сторону мужчина, — а здесь делай все по моим правилам. Сказал, что надо взвесить — значит, взвешивай. И не своевольничай. Гермиона фыркнула, но обиду держать не стала. Подобные замечания с его стороны — обыденность, к которой ей даже не пришлось привыкать. Она приняла ее, как данное. Убрав все обратно в ступку, Гермиона начала смотреть по сторонам, потеряв из виду нужный инструмент. — А где пестик? — сама себе задала она вопрос. — Где оставила — там и лежит. — Да боже мой, — закатила она глаза. И в следующее мгновение все случилось само собой. Она зачем-то подняла руку так, словно в ней что-то было, и бегло произнесла: — Акцио пестик! Северус замер, прервав свое занятие, и нахмурился, повернувшись наконец к Гермионе. Та стояла с потерянным выражением лица и по-прежнему протянутой вперед рукой. Мужчина подошел к ней, снова чувствуя в подсознании странные импульсы. Он понял, что в это самое мгновение у него обострилось желание прикоснуться к ней. Желание, которое он подавлял в себе на протяжении нескольких недель. — Что ты сказала? — хрипло задал он вопрос. Гермиона, тяжело дыша, опустила руку и нервно поправила на себе фартук. — Сама не знаю, — потерянно отозвалась она. Это была самая яркая странность из всех, что с ней происходили. Если объяснить хамство продавцу Фостеру можно было тем, что он довел ее до ручки, а нелюбовь к родным на временную, но сильную усталость, то этому найти объяснение она так и не смогла. Как бы то ни было, время все шло. В двенадцатый дистрикт пришла весна. Вечера будней Гермиона проводила с Хеймитчем и иногда с его семьей, по воскресеньям была с бабулитой, а всю субботу посвящала Северусу и работе не просто на него, а с ним. Гермиона прочла благодаря Северусу множество книг. И без того самая преуспевающая ученица класса стала теперь белой вороной и подвергалась еще большим насмешкам среди одноклассников, потому что Северус обучал ее даже тому, что в школе не проходят. Они все сильнее привязывались друг к другу, добровольно завязывая нити на своих запястьях, но держали дистанцию, хотя с каждым новым днем это становилось все сложнее и сложнее для них обоих. Грейнджер изучила основы физики и углубилась в хитросплетения химический реакций, потому что это была часть ее работы в мастерской, теперь хорошо разбиралась в биологии, микологии, а также ботанике и ее отраслях: агростологии и дендрологии. Травник Северуса она сделала своей настольной книгой, а к ней прибавилась еще как минимум дюжина других. В доме Северуса появился отдельный стеллаж для книг Гермионы в гостиной. Все они хранились там, домой Гермиона забирала книги по одной и, едва прочитав, тут же возвращала обратно. Начало мая было предзнаменованием к тому, чтобы начать зарабатывать дополнительные деньги своим умом, а не только работая на победителя. Гермиона смотрела на флору вокруг себя совершенно другими глазами. Она не просто видела природу вокруг себя, она могла ее буквально прочесть. Идея пришла сама, нужно было лишь переступить через себя и набраться смелости. Это, как оказалось, было самое сложное. — А вот эти тебе нужны? — указал Хеймитч на гриб позади пня. Грейнджер отвлеклась от своего занятия и прищурилась, посмотрев сначала на гриб, а затем на мальчишку. — Хеймитч, я же сказала, что на тонкой ножке вообще не трогай, это ядовитые грибы. Эбернети цокнул языком и пнул поганки, сбив со всех шляпки. Способностям Гермионы он мог только позавидовать, потому что сам плохо разбирался в грибах даже после ее объяснений. К тому же, благородные грибы она находила куда чаще него, что тоже особой радости не приносило. Он в такие моменты чувствовал себя бесполезным. — Да все уже, хватит, — буркнул он, — ты уже целое ведро насобирала. — Этого мало. — Да ты даже продавать не пробовала, вдруг не получится. — А вдруг получится? Хеймитч фыркнул. — Хватит уже видеть во всем только хорошее. Гермиона прервала свои поиски и повернулась к Хеймитчу. Тот сидел на пне и отрывал листочки от стебелька, думая о чем-то своем. В голову к нему она залезть не имела возможности, но этого и не было нужно. Корить ребенка за частую смену настроения просто глупо. С ним стало куда проще общаться и находить общий язык к весне, чем в момент их первой встречи в декабре, но глубинные переживания мальчишки никуда не делись. Он рано потерял отца, и отсутствие этого важного человека в его жизни чувствовалось. Гермиона даже слегка завидовала Хеймитчу. Он отца хотя бы знал. Она свою мать даже не помнила. Грейнджер слегка удалось приподнять его броню, чтобы подобраться поближе. Он ее туда впустил. Только ее среди посторонних. Больше никого. Это было особенно ценно. — Ладно, давай тогда костер разведем и приготовим то, что сделали, — предложила она. Хеймитч тут же бодро улыбнулся и принялся за дело. В разведении костра ему не было равных, потому что ма научила его выжигать искры, не используя при этом спички. Они были особенно дорогими. Он вновь почувствовал себя полезным, что несомненно поспособствовало поднятию бодрости духа. В целом, они оба взбодрились еще несколько дней назад, когда сделали первый обход части дистрикта в поисках чего-нибудь съестного на продажу. Гермиона и Хеймитч стали отличной командой. Эбернети со своим острым зрением видел издалека что-то новое и описывал Гермионе. Грейнджер, в свою очередь, максимально использовала свои знания в ботанике и флоре, что помогало им куда быстрее находить что-то интересное. Вчера, к примеру, им удалось отыскать тоненькое деревце с дикой вишней, которая в этом году принесла свои первые плоды. Ягоды были еще кислые, поэтому они решили скрыть деревце от чужих глаз и подождать неделю или две, пока ягоды полностью успеют созреть. Сегодня обнаружили грибницы, которые, как оказались, всегда здесь были. В силу невежества они не знали, что можно есть эти грибы, а теперь у них появилась возможность не просто прокормить себя летом, но и заработать, продавая приготовленные блюда миротворцам. Одна была беда. Как именно продать. — Как к ним подступиться? — поворачивает Гермиона веточки с нанизанными грибами над горячими углями. — Я совсем не знаю к ним подхода. — Я всегда от них подальше держался, чтобы не влетело, — произнес Хеймитч, приготавливая следующую веточку с грибами, — а ты мне предлагаешь к ним напрямую идти. Ты чокнутая, Грейнджер. Ма мне такую взбучку устроит… Гермиона усмехнулась. — У них есть деньги. У единственных, наверное, но есть, — она ненадолго замолчала. — Надо попробовать. Собрав в корзину Грейнджер завернутые в листья готовые грибы, Хеймитч насчитал пять порций и взял на себя задачу тащить все это к базе миротворцев, тридцать раз при этом повторив, как все это опасно, что от ма ему влетит и что Гермиона просто чокнутая. Грейнджер была настроена настолько решительно, что сама поражалась такой смелости, но отступать была не намерена. Что-то совершенно новое, неподвластное, даже радикальное двигало ей в этот момент, и она не могла объяснить этого порыва. Она просто знала, что надо заявить о себе. Понимала, что сейчас пришло самое время заручиться хоть какой-либо поддержкой в лице жителей дистрикта. Пусть это и миротворцы. Гермиона словно смотрела в будущее, перескакивая через временные барьеры, пусть и не видела сейчас, ради чего так сильно рискует. — Ну что, радикалка, как будем действовать? Гермиона шикнула на Хеймитча, чтобы тот потише себя вел и не бросался такими словами. Они спрятались за углом крайнего дома, за поворотом которого была база миротворцев. С крыльца базы доносился гогот и пьяный смех. Они не трезвели ни днем, ни ночью. Подобная выходка с внезапными продажами целиком зависела от их настроения, которое Гермиона не могла предугадать. Если не повезет, ей придется дорого заплатить. Где-то в глубине души она это понимала, но о плохом старалась не думать. Она могла только рискнуть. Больше ничего. Однако это не означало, что ей не было страшно. — Я не знаю, — честно созналась она, тяжело дыша. Гермиона прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза, стараясь успокоиться. Хеймитч наблюдал за ней и постепенно начал ощущать, как в нем растет мужество. Он понял, что следует быть смелее и сильнее. Не задумываясь ни о чем другом, даже о взбучке от ма, он смело вышел из-за угла и направился к крыльцу дома, где была база миротворцев. Гермиона резко открыла глаза, когда поняла, что гогот стих. Выглянув из-за угла, она увидела, что семь пар глаз уставились на Хеймитча, который стоял перед ними, замерев от страха. Маленький и щуплый — он выглядел так, что Грейнджер хотелось броситься под пулю, только бы защитить его. Один из миротворцев сделал два грузных шага вперед, нахмурив брови. Инстинкт самосохранения здорового человека заставил бы того бежать со всех ног в противоположную сторону, но не Гермиону. Вместо этого, схватив корзину, она почти бегом выскочила из-за угла и быстрым шагом подошла к Хеймитчу, закрыв его собой. Теперь все внимание миротворцев было приковано к ней. Враждебные взгляды сменились на удивленные. Сердце Грейнджер стучало в груди, как бешеное. Мозг начал работать с утроенной силой. Не давая отчета своим действиям, она вдруг поставила корзину у своих ног, опустила руки на пояс, нервно улыбнулась и выдала: — Мимоза при сильном раздражении оперативно сворачивает листья! Стояла мертвая тишина. Миротворцы непонимающе переглянулась. Хеймитч едва высунулся у плеча Гермионы. — Чего ты несешь?.. Грейнджер шикнула на него и снова улыбнулась. — Аморфофаллус имеет специфический запах тухлой рыбы! Прежняя тишина встретила Грейнджер с распростертыми объятиями, как вдруг один из миротворцев, самый надравшийся и едва сидящий на стуле, внезапно разразился диким хохотом. Товарищи по службе уставились на него и изумлением, а тот едва ли не задыхался от смеха и повторял: — Фаллос! Фаллос! Миротворцы заразились смехом сослуживца и сами принялись хохотать. Самый грузный, тот, что пошел на Хеймитча в начале, выглядел с улыбкой на лице совершенно иначе. Он спустился с крыльца и кивнул в знак одобрения. — Ну и чего хотим? Гермиона вся расцвела, ринулась к корзинке и вынула оттуда кулек грибов. — Грибы купить желаете? Только приготовлены, еще теплые! — Если расскажешь еще что-нибудь подобное, — указал он на смеющихся сослуживцев, — может и купим. Грейнджер лихорадочно перебирала в голове факты из книг Северуса и выдавала информацию миротворцам с завидной быстротой. Те и хохотали снова, и удивлялись чему-то новому. Словом, Гермионе удалось полностью захватить их внимание, затем продать все пять кульков грибов и получить от миротворцев разрешение приходить с чем-то новеньким снова. Хеймитч, весь бледный, сидел на поваленных досках за складами в дальней части дистрикта, где они с Гермионой устроили свою маленькую штаб-квартиру, и обмахивался широким листом. — Я чуть не умер от страха, — пытался отдышаться он. — Если бы меня ма увидела, уши бы надрала! — Зато сколько выручили! — засмеялась Гермиона, перебирая монеты в руках. — Вот, твоя половина. Ты честно заработал! Грейнджер отсыпала половину монет Хеймитчу в руку. Тот глазам своим поверить не мог. Он таких денег в жизни в руках не держал. Сжав монеты в ладони, он качнул головой. — Ты же сама все продала, а я что? Стоял за твоей спиной да и только. — Ты вышел первый, — посмотрела Гермиона ему в глаза. — Если бы не ты, я бы не смогла начать. Так и начался их маленький бизнес. Со временем Хеймитч стал принимать непосредственное участие и в сборе грибов, и в сборе ягод, потому что наловчился. Все благодаря Гермионе. Они продавали все только миротворцам, потому что врагов надо держать ближе, чем друзей. Это обеспечивало им безопасность и хороший заработок на конец весны. Миротворцы хохотали с Грейнджер и ее эрудиции. В то время как глупые простушки искали возможность заработать только через секс с ними, Гермиона вместе с Хеймитчем продавали им собранные ягоды, готовые грибы, а порой даже выпечку, потому что Северус научил ее готовить вкусные кексы. Грейнджер рассказывала им о ботанике и флоре, за что среди миротворцев ее прозвали Заучкой. Кто-то считал ее кем-то вроде святой, потому что такие знания — явно дар кого-то свыше, а кто-то думал, что она просто слегка «не в себе». Как бы то ни было, Гермиона выиграла в лотерею удачи двенадцатого дистрикта, потому что у миротворцев сложилось о ней определенное впечатление, и каждый из них принял для себя решение, что она слишком необычная, чтобы просто пользоваться ее телом. Так она получила определенную защиту, которая точно была не лишней. Ведь в школе друзей она так и не заимела, а скорее получила массу недоброжелателей, потому что слишком выделялась на фоне остальных своими знаниями. Однако это ее все равно не могло остановить. Она продолжала учиться, проводила массу времени с Северусом в мастерской и пыталась забыть о том мире, в котором жила. Однако он сам о себе напомнил, потому что четвертое июля подкралось незаметно. И нагрянул самый страшный день в году. День Жатвы. В ночь с четверга на пятницу Гермиона никак не могла уснуть. Она ворочалась несколько часов подряд, но сон так и не пришел к ней. Грейнджер пережила четыре Жатвы, но ни одна из них не пугала ее так, как эта. Гермиона не воспринимала Игры всерьез до настоящего момента. Она не очень-то ценила свою жизнь, если вспомнить прошлогоднюю Жатву. У нее был вечно работающий холодный отец и прикованная к постели бабулита, не было друзей, хоть какой-то цели, увлечения и просвета в целом. Где-то в глубине души Гермиона даже хотела, чтобы размалеванная эскорт в лице Друзиллы Серп вытянула ее имя из шара. Этого не случилось. Гермиона лежала без сна в постели и прокручивала последний год своей жизни. После Жатвы в прошлом году отец сразу сказал, что надо выйти на работу, потому что он нашел для нее место. Вот так просто. Дочь не попала на Игры и осталась в живых — значит, надо идти на работу, ведь три рта на одну получку шахтера не прокормишь. Она попала в дом победителя прошлым летом. Зимой познакомилась с ним лично, он же открыл ей двери в свою мастерскую и дал возможность изучать ботанику и флору. Благодаря Северусу она встретила Хеймитча, своего первого друга. Получила весной возможность дополнительного заработка, нашла подход к миротворцам. Гермиона чувствовала боль в груди, когда думала о Жатве в этом году. Она хотела жить. Господи, как же она хотела жить! Как же много дверей открылось ей, когда она вошла в дом победителя. И одна из них открылась в ее сердце. Гермиона прокручивала в голове всю их совместную зиму, весну и лето. Как они вместе часами напролет трудились в мастерской, как он учил ее готовить, как они вместе сидели в гостиной под треск поленьев за книгами. Как она не хотела уходить из его дома, едва субботнее время подходило к концу. Она вспоминала его мудрые глаза, сильные руки, высшую степень эрудиции, его закрытый характер, который по непонятной ей самой причине был ей знаком и, что самое удивительное, понятен. Грейнджер знала, как глупо себя вела, ведь она отдала свое сердце победителю задолго до того, как поняла это сама. «Я полюбил тебя задолго до того…» Он не обязан разделять ее чувств, но бегать от них она была больше не в силах. Сколько же недель она потратила на то, чтобы заглушить в себе все то, что она чувствовала на самом деле по отношению к Северусу. Он был для нее домом. Он был для нее самым близким по духу человеком, и она устала пытаться искать ответы, почему так происходило. Гермиона знала, что без него ее жизнь была лишена красок и смысла. Сейчас, когда она едва все это обрела, мысль о Жатве убивала ее. Гермиона знала, что рука эскорта могла вытянуть ее имя. Чувствовала интуитивно. И ей было страшно. Вот только не на Играх оказаться. Потерять Северуса. Потерять себя. Это было страшнее всего. Ранним утром она вскочила первая, задолго до пробуждения отца и бабулиты. Жатва начиналась в десять. У нее было около двух часов, чтобы подготовиться и сходить… Гермиона застыла на месте. Почему она так хотела видеть Северуса? Неужели попрощаться? Тоска сковала в тиски грудную клетку. Стараясь не мучить себя, Гермиона принялась собираться. На Жатву в этом году бабулита подготовила ей одно из платьев, что хранилось в фамильном сундуке, принадлежавшем ее матери. Гермиона смотрела на платье, которое лежало в ногах постели. Светло-желтое, на пуговицах и бретельках, оно словно ожидало момента, чтобы в унисон смеяться с солнцем, которое готовилось сиять в день Жатвы, как и каждый год. Гермиона надела платье и поправила пушистые волосы, которые за последние полгода снова отрасли. Тонкие бретельки слегка впивались в светлую кожу на ключицах. Хлопковый подол едва прикрывал колени. Гермиона сжала платье в мокрых и холодных руках. Когда-то это платье носила ее мать. Когда-то она была также молода и прекрасна. Когда-то также смотрелась в это зеркало. Когда-то также была влюблена. И также переживала Жатву за Жатвой. Гермиона почувствовала, как ее накрыл волной чудовищный страх, каких никогда не было. Она искала в отражении зеркала защиту, которую всегда получала, потому что по жизни была сама по себе. В этот миг страх побороть не получалось, и она сорвалась с места, покинув родительский дом. Ноги сами ее несли, она даже не разбирала дороги. Солнце все выше и выше поднималось над далекими холмами за пределами двенадцатого. Жатва наступала ей на пятки, но она не останавливалась. Грейнджер бежала вверх по холму к Деревне Победителей, не сбавляя темпа. Едва она добралась до вершины, как сразу увидела, что из дома, широко распахнув дверь, ей навстречу вышел Северус. Он быстрыми шагами шел к ней, взволнованно размахивая руками. Его силуэт окрашивался лучами восходящего солнца, придавая ему почти божественный облик. Гермиона на ватных ногах остановилась, точно в землю вкопанная. Северус был на расстоянии вытянутой руки от нее. Они оба тяжело дышали, глядя друг другу в глаза. Она — потому что бежала к нему. Он — потому что пытался снова убежать от себя, но ничего не вышло. Как бы они оба ни пытались, у них не вышло. Они стояли рядом, и все эти месяцы казались такой колоссальной потерей, потому что они оба так и не сделали две очень важные вещи: не говорили об Играх и не говорили друг о друге. Они жили так, словно мира Голодных Игр вокруг них не было. Северус не рассказывал ей, как выжил в двадцать пятых Играх, а Гермиона не говорила, как пережила четыре Жатвы. Он не поведал ей о мире за пределами двенадцатого, умудрившись отводить темы от Капитолия весь этот год с завидной лихвой, а она боялась спросить, хотя попытки были. Он оттягивал до последнего этот разговор, и к чему же это привело? Жатва начнется с минуты на минуту, а он только сейчас понял, что может на самом деле ее потерять. Эту прекрасную, временами жутко упрямую, но восхитительную девушку, которая раскрасила его мир одним только своим присутствием. Девушку, которая заняла в его душе и сердце определенное место. И без которой весь его и без того хлипкий мир в одночасье рухнет. «…как встретил». Она стояла перед ним в нежном желтом платье на тонких бретельках. Светлые острые плечи были открыты, солнечный свет мягким покрывалом обнимал их, ласково прижимая к себе. Пушистые волнистые волосы, не собранные в прическу, развевались на ветру. Она была так совершенно прекрасна, что перехватывало дыхание. Ему столько всего хотелось ей сказать, но… — Ты же не брала еду в обмен на дополнительную карточку со своим именем на Жатве? Гермиона горько усмехнулась. — Я продалась достаточно за прошедшие годы, особенно зимой, — наконец произнесла она. Северус отвел взгляд в сторону. Он старался успокоить себя, что его вины нет в том, что их жизненные пути пересеклись так поздно. Он сделал за этот год для ее выживания все, что было в его силах. Она тоже это понимала. — Сколько раз вписано твое имя? Удар сердца. Глубокий вдох. — Двадцать четыре. Северус похолодел. Времени терять больше нельзя, он и без того слишком долго оттягивал этот разговор, он должен случиться. Она должна все знать. Жатва в этом году для него отличается от всех тех, что он пережил за прошедшие годы. В этот раз ему было что терять. Он сделал шаг к ней. — Послушай, Гермиона, мы не касались этой темы, но сейчас нужно это сделать. Разговор назревал давно. Если твое имя вытянут… Грейнджер вздрогнула. — Не говори так. — Это жизнь, Грейнджер! — повысил Северус голос, чувствуя, как страх выбивает его из колеи. — Надо иметь план на подобный исход событий! Гермиона сглотнула ком в глотке и коротко кивнула, обхватив себя руками, чтобы не было видно, как она дрожит. — Хорошо, я слушаю. — Было бы полезно не только слушать, но и запоминать, — выпустил он пар, чтобы приступить к делу. — Если твое имя вытянут — не паникуй, выходи на сцену и ничего не говори. Грейнджер по инерции кивнула, стараясь держать себя в руках и не выдавать дрожь всего тела. Она очень старалась скрыть свои эмоции. Пока другого варианта и не существовало с таким исходом событий. Если твое имя вытянули — ты похоронен заживо в момент оглашения роковой карточки в руках эскорта. Северус вздохнул. Теперь самое главное. — Когда вытянут имя парня, я вызовусь добровольцем. Гермиона уставилась на него во всех глаза, а затем что-то в глубине души у нее щелкнуло, и все завязанные в узел чувства, которые она глушила в себе месяцами, рванули наружу. И первое, что это было — смех. Истеричный, заливистый и сумасшедший смех. Северус непонимающе смотрел на нее, огорошенный такой реакцией. Грейнджер буквально утирала слезы, пока смех не перешел в ту самую истерику, которую она пыталась побороть долгое время. — Добровольцем? Как ты станешь добровольцем?! — воскликнула она. — Ты сможешь стать только моим ментором! Я пойду на арену одна! Северус схватил ее за плечи и встряхнул, чтобы привести в чувство. — Ты ничего еще не знаешь! Дай мне объяснить! Гермиона замолчала, запрокинув голову и уставившись влажными от слез глазами Северусу в самую душу. Она затихла не от того, что он ее встряхнул, а от прикосновения. Того самого прикосновения, которое она столько месяцев ждала. За весь этот год он трижды к ней прикоснулся. Когда они месили тесто, когда он прощался с ней после Рождества и… Сейчас. Тепло его ладоней проникало под кожу на плечах, вынуждая сердце болезненно биться о ребра грудной клетки. Она так изголодалась по его рукам, что этому было просто не подобрать слов. Она словно на десятилетия потеряла этого человека в далеком прошлом, а сейчас вновь обрела возможность быть с ним. Это было невообразимо. Ей надо было сосредоточиться, но это было очень сложно. — Прошлое лето я провел в Капитолии… Гермиона очнулась, как по щелчку пальцев. — Так ты был там? — искренне поинтересовалась она. — Я поэтому тебя ни разу не видела! Грейнджер ахнула, когда ее озарило во второй раз. — А кто же ел похлебку и давал мне деньги? Северус нахмурился и растреряся из-за такой резкой смены темы. Они что, ни разу с Отто не пересекались за то время, что он был за старшего летом? Нет, он, конечно, человек закрытый и обособленный, но Северус думал, что они знакомы. — Это мой егерь, Отто, на заднем дворе дома его жилище, он следит за курами и козой, а я каждое лето после Жатвы уезжаю в Капитолий, — он сбился с мысли и нахмурился. — Наличие молока и яиц в доме тебя никогда не смущало?.. — Так я же всегда продукты с рынка приносила и делала свое дело! — Ладно, я все понял, — сморщился он и потряс головой. — Пожалуйста, не перебивай меня, ладно? Мне надо рассказать тебе. Грейнджер кивнула, нервно облизнув губы. — Извини, продолжай. — После победы я каждый год становился ментором двух трибутов, и всякий раз они оба даже говорить со мной не хотели, потому что боялись. Каждый год они умирали в первые минуты от начала Игр, — Северус перевел дух. — Я видел это уже шестнадцать раз, у меня больше не осталось сил это выносить. Гермиона сглотнула, лихорадочно глядя то в один глаз Северуса, то в другой. Она чувствовала, что он собирался сказать ей нечто очень страшное. — Победитель квартальной бойни — это статус, тебе придется это признать, Гермиона, — уверенно проговорил он, — поэтому я вступил в переговоры с распорядителем Игр. Грейнджер затаила дыхание. — Я сказал, что хочу вернуться в Игры, что по их уставу означало «Хочу законно умереть». Северус сглотнул, глядя на то, как в глазах Гермионы встали слезы. — И мы заключили сделку… Внезапно прогремел гудок с центральной площади, оповещающий о том, что Жатва начнется через десять минут. Кровь в жилах Грейнджер застыла. Дрожь пробежала мурашками вдоль позвоночника, сердце словно на пару мгновений остановилось. Гермиона заглянула Северусу в глаза. — Нет времени, Северус, — прошептала она. — Мне надо на площадь, я еще не отмечалась. Северус хотел продолжить свой рассказ, но отказался от этой затеи в тот же миг, как увидел, что в глазах Гермионы застыл неподдельный ужас. От этого зрелища сжалось сердце. Он не мог заставить себя ни говорить, ни двигаться. Он смотрел ей в глаза. Смотрел и понимал, что и не жил вовсе до встречи с ней, а лишь по инерции существовал. Такое единение было с ним впервые в жизни, и он даже позволил себе думать о том, что они могут быть друг другу предначертаны. Глупо, верно? Как же избавиться от таких мыслей, если он впервые ощущал себя с ней так, будто давно уже был знаком и прожил плечом к плечу не один год? Он не мог объяснить. Не хотел. Больше не пытался. Северус Снейп мог только смотреть на нее. Смотреть и благодарить судьбу за возможность быть с ней даже так. Параллельно. Едва касаясь друг друга физически, но крепко прижав к себе духовно. «Я полюбил тебя задолго до того…» Гермиона приподняла голову, сделав крохотный шаг вперед, и прошептала: — Я встречусь с тобой либо в поезде, либо в конце лета, да? Северус только кивнул. Он не мог говорить, что-то невидимое комом застряло в горле. Он хотел сделать шаг к ней, хотел нарушить все свои обещания, все свои запреты и обхватить ее в кольцо рук. Прижать к себе, ощутить в полной мере эту хрупкую девушку, завладевшую его сердцем раз и навсегда. Он хотел. Она сделала. Сделала два коротких шага, раскрыла тонкие руки, точно крылья птицы, и, поднявшись на носочки, обвила руками его шею, крепко прижавшись всем телом и почувствовав все застегнутые на его жилете пуговицы через тонкую ткань платья. Гермиона не сдержала тихого всхлипа, который для Северуса прозвучал громче сброшенной на землю бомбы, и зажмурила глаза, чувствуя, как по всему телу пробежала волна электрического тока. Лавина завязанных в узел чувств накрыла грудную клетку огненным шаром. Северус опешил, почувствовав себя так, словно сама почва ушла у него из-под ног, и обнял ее в ответ, опустив голову и зарывшись носом в копну ее мягких волос. Весь мир будто замер в этом мгновении, позволив им урвать у судьбы еще пару мгновений, которых они оба так терпеливо ждали. Он опустил широкие ладони на ее не прикрытые одеждой светлые лопатки и чувствовал быстрое биение ее сердца, точно у кролика, попавшего в западню. Знал бы он, что его сердце выдавало его с головой, отбивая тот же ритм. Гермиона больше не могла бегать от самой себя. Она сильно привязалась к Северусу за этот год. Она впервые в жизни по-настоящему кого-то полюбила. «… как встретил». — До встречи в конце лета, — сорвались шепотом слова с ее губ. Разорвав объятия, она развернулась и побежала к выходу из Деревни Победителей, умоляя себя не оборачиваться, потому что в противном случае разрыдается. Она знала, что Северус смотрел ей вслед. Она знала, что он испытывал то же, что и она. То самое чувство, когда от грядущей разлуки с любимым человеком сердце в груди обливается кровью и словно рвется на части невидимыми и безжалостными руками. Северус смотрел ей вслед до тех пор, пока ее кудрявая макушка не скрылась внизу. — Дай руку. Гермиона повиновалась не по собственной воле, а потому что так нужно. Она протянула руку, и мужчина в форме ткнул чем-то острым в указательный палец, чтобы взять каплю крови и подтвердить ее идентификацию. Она даже не почувствовала боли. — Проходи. Грейнджер стояла среди толпы девушек ее возраста, не замечая никого вокруг, хотя была окружена знакомыми из школы, которые оценивающе смотрели на ее желтое платье, так явственно выделяющееся среди прочих серых и черных одеяний. Они все пришли на заранее оговоренные похороны собственных жизней. На случай, если рука эскорта вытянет их имя. Гермиона теперь и сама не понимала, зачем она здесь. Мысли были в беспорядке, а сердце рвалось к тому, кто вот-вот поднимется на сцену. Она настолько была погружена в себя, что забыла про обещание, которое дала Хеймитчу накануне Жатвы. Эбернети спрятался среди деревьев на холме, откуда открывался вид на центральную площадь. Обзор оттуда был отличный, и при этом сам Хеймитч был скрыт от любопытных взоров. Он видел Гермиону, которая сильно выделялась среди толпы в желтом платье. Эбернети все ждал, что она поднимет голову, как и обещала, но она этого так и не сделала. Хеймитч, наверное, был единственным жителем двенадцатого, который жалел, что не находился на площади. Его первая Жатва выпадет только через три лета. Ровно в его двенадцатый день рождения. Четвертого июля. Все его сверстники с ужасом об этом думали, но не он. Хеймитч хотел быть там и где-то в глубине души даже надеялся, что в одном из сценариев своей жизни на Жатве эскорт вытянет среди мальчиков его имя, а среди девочек — ее. Имя Гермионы Грейнджер. Возможность хоть немного пожить по-настоящему была там, в Капитолии. Там была сытная еда без ограничений, теплый дом и возможность смерти. Что может быть лучше? Умереть вот так. Пожить напоследок по-настоящему со своим товарищем. Платить ему все равно больше нечем. Только собственной жизнью. Хеймитч еще не понимал, как ужасны его мысли. Однако по-другому он мыслить в силу возраста еще не умел. Эбернети все ждал, когда она на него посмотрит. Гермиона этого не сделала. Она слышала, как через вакуум, голос эскорта со сцены, объявляющий о начале Жатвы. Солнце нещадно слепило глаза, пекло голову и обжигало не покрытые одеждой плечи. Гермиона ждала заветных слов, которые прозвучали спустя бесчисленное количество времени. — Встречайте на нашей сцене: победитель двадцать пятых Голодных Игр — Северус Тобиас Снейп! Грейнджер задохнулась. Тело пронзило сотнями игл: так долго она стояла без движения. Гермиона вскинула голову, стараясь рассмотреть сцену среди голов сверстников. Северус выходил на сцену без оваций. Тишина стояла такая мертвая, что было слышно, как цокают каблуки его ботинок по деревянной сцене. Он был в той же одежде, в какой она видела его последний раз у дома в Деревне Победителей. Черные брюки с высокой посадкой и широкий ремень. Темная рубашка с закатанными до локтя рукавами и открытым воротом без галстука. Жилетка с наглухо застегнутыми пуговицами, к которой она не так давно прикасалась собственным телом. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, без конца гоняя кровь по телу и согревая его изнутри. Она понимала, что эта Жатва станет решающей. Для него. Для нее. Для них обоих. Либо он проводит ее за руку в объятия смерти, либо она встретит его в конце лета. И ничего уже не будет, как раньше. — Первый трибут дистрикта двенадцать… Сердце сжалось. Сейчас все решится. Совершенно всё. Гермиона сделала шаг в сторону, чтобы спрятаться от палящего солнца за столбом, увидеть сцену без помех и поймать взгляд Северуса. У нее не получалось протиснуться среди толпы. Как много людей. Господи, как же много! — Джули Митчелл! Толпа девочек облегченно выдохнула, послышались перешептывания. Выдохнули все, кроме Гермионы. Друзилла не вытянула ее имя, но судьба оказалась той еще бессердечной мразью. Эскорт вытянула имя Джули. Той самой Джули, ее одноклассницы. Той, что испытала на своей шкуре все ужасы двенадцатого. Неблагополучная семья, нехватка денег и, что самое страшное, неоднократное насилие со стороны миротворцев. Именно ее, плачущую и несчастную, Гермиона видела зимней ночью, когда та без обуви выбегала с базы миротворцев три года назад. Ей было всего тринадцать. Толпа расступилась перед Джули. Девушка, убрав за уши коротко стриженные темные волосы, медленно пошла вперед, глядя стеклянными глазами себе под ноги. Поправляя без надобности синий подол летнего платья, Джули брела к сцене на негнущихся ногах. Гермиона смотрела на нее, не отрывая взгляда, и в какой-то момент медленно побрела в ее сторону, не думая о том, что делала. Внезапно она сильно ударилась подбородком обо что-то твердое и не сразу поняла, что влетела в миротворца, который встал на ее пути. — Не глупи, Заучка, встань на место, — процедил сквозь зубы он. Гермиона узнала его. Этот тот самый грузный блюститель порядка, который первый и купил у нее кулек жареных грибов, а затем стал постоянным покупателем. Звали его Роджер, и он тут был не от большого желания, но каждый выживал так, как мог. Грейнджер вернулась на прежнее место, кивком поблагодарив Роджера, который он оставил без ответа. Джули поднялась на сцену. Объявили имя второго трибута мужского пола. Этого мальчишку Гермиона не знала, на вид ему было не больше двенадцати. Его первая и последняя Жатва. Трибуты от дистрикта Двенадцать для сорок третьих Голодных Игр стояли на сцене. В зрительном зале была гробовая тишина. Теперь Гермиона знала, что в конце лета утренний поезд привезет на станцию победителя двадцать пятых Игр и два заколоченных ящика. Гермиона смотрела на Северуса. Он посмотрел на нее и едва заметно кивнул. Она сглотнула, почувствовав, как на глаза навернулись слезы. Эскорт увела трибутов в здание. Северус исчез за дверью следом за ними. Пришло осознание. Жребий был брошен. Гермиона поняла, что ее слова оказались пророческими. Она увидит Северуса через два месяца. Счетчик обнулился. Судьба подарила Гермионе Грейнджер еще один год.