Исчезнувшие

Гермиона жадно и громко вдохнула, широко раскрыв рот и изумленно распахнув глаза. Вспышка яркого света померкла, возвращая два тесно сплетенных воедино тела в реальность мира, в котором они находятся. Северус обмяк в руках Гермионы и уронил голову ей на грудь, в то время как девушка вцепилась в плечи любимого так, что свело пальцы, и сорвавшимся голосом пролепетала: — Мерлин, Северус, так у нас получилось! И в следующее мгновение она заплакала в его руках. Да так громко, так отчаянно и рьяно, что судорогой свело что-то глубоко внутри за солнечным сплетением, а глотку сдавило невидимыми крепкими пальцами. Северус повернулся на диване на бок и сгреб жену в охапку, прижимая к широкой груди и чувствуя каждой клеточкой тела вибрации от ее глухих, горьких рыданий. Он уткнулся носом в ее волосы и дышал, дышал, дышал ею так, словно лишь в запахе ее волос был кислород, а весь мир вокруг в одночасье его лишился. Они не знали, сколько времени так просидели, но в конце концов рыдания Гермионы стихли, превратившись в тихие всхлипы, и она подняла на Северуса заплаканный взгляд. Снейп мог поклясться всем, чем только можно, что на него смотрели глаза не его помощницы и служанки, а глаза его супруги. Его жены, тридцатитрехлетней Гермионы Джин Снейп. Гермиона думала о том же самом. На нее смотрел не нелюдимый победитель Первой Квартальной Бойни, ментор трибутов и затворник-травник. На нее смотрел ее муж. Северус Тобиас Снейп. — Северус, — прошептала она охрипшим голосом и провела пальцами по его щеке. Мужчина прикрыл глаза, растворяясь в ее прикосновении. Ее руки. Боже мой, как он скучал по ее рукам. Да, это именно они. Те самые руки его жены. Узкие ладони, тонкие прохладные пальцы. Его любимые руки. Он закрыл глаза, повернув голову и потянувшись к ее прикосновениям. Изголодавшись по ним несоизмеримо, он ловил каждое движение Гермионы, невесомо касался губами кожи ее рук, впитывал в себя потерянную на целую жизнь любовь своей жизни, о которой забыл, но которую подсознательно пронес сквозь время до этого самого момента. Чувствуя себя опьяненными, точно в бреду, они не смогли оба принять сразу же реальное положение вещей, лишь снова потянулись друг к другу и неторопливо и, в этот раз, медленно и плавно занялись любовью. Северус касался губами ее разгоряченной кожи в сотый или тысячный раз, переплетал с ней пальцы, а Гермиона вся мерцала, искрилась и сияла в его руках, лихорадочно хватая губами воздух и касаясь пальцами тела любимого с той же страстностью и глубиной искренних чувств, которые взрастила в себе к нему за столько лет брака в мире, из которого им пришлось сбежать, чтобы одурачить Смерть. Когда все закончилось, они лежали в объятиях и дышали в унисон, чувствуя сердцебиение друг друга и понимая, что они действительно живы. Начать разговор они решились лишь тогда, когда Гермиона приняла ванну, а Северус приготовил на быструю руку поесть, потому что время близилось к обеду, а физиологические неурядицы в виде голода никто не отменял. Гермиона надкусила вареное яйцо и сделала большой укус свежего хлеба, с наслаждением прикрыв глаза. Еда показалось настолько вкусной, словно лучше нее не было ничего на свете. Большой глоток козьего молока после этого лишь усилил чувство. Северус не отставал. Казалось, он никогда еще не был настолько зверски голоден, как сейчас. Молча обедая, они невольно смотрели по сторонам и понимали, что обстановка теперь кажется совершенно новой, потому что они смотрят на нее абсолютно другими глазами. В какой-то момент реальность оказалась настолько уничижительной, что аппетит у Грейнджер пропал. Она отложила недоеденный хлеб с недопитым молоком и сглотнула. — Я не могу поверить, что у нас получилось, — окрепшим голосом произнесла она и зажмурила глаза, покачав головой. — В голове просто каша. Вся моя настоящая жизнь смешалась с этой, и теперь воспоминания в полном сумбуре. Северус тоже ощутил несварение и перестал есть. — Мне самому не по себе, — посмотрел он в какую-то точку перед собой. — Ты ведь помнишь, что я сказал, что лучше пущу пулю себе в лоб, чем буду работать на кого-то из страха. Гермиона сглотнула и покрылась мурашками. Она помнила большую часть их разговоров так, словно они произошли вчера или пару часов назад. — Да, помню, — кивнула она, — только речь шла не про пулю… — Здесь все так же, — перевел Северус взгляд на жену. Гермиона кожей чувствовала, как он зол. И прекрасно понимала, что злость эта направлена не на нее. — Не диаметрально противоположно, как мы рассчитывали, а линейно, — Северус провел рукой сверху вниз и ударил ребром правой по ладони левой. — Параллельно. Я буквально жил здесь так же, как в своем мире. Мужчина стиснул зубы. — Какой абсурд, — чертыхнулся он и встал с места, принявшись бродить кругами по комнате. Гермиона задумалась на мгновение, стараясь сравнить все факты как можно скорее, и пришла в ужас от того, что Северус прав. Он прожил здесь очередную одинокую жизнь и встретил Гермиону на пороге тридцати с лишним лет. — Это просто смешно, — не могла поверить она. — Смешного мало. — Это нечестно! — правильнее выразила мысль она, тоже вскочив на ноги. — О честности я думаю в последнюю очередь, — продолжал бродить по комнате Северус, пытаясь разобрать кавардак в голове. — Меня ужасает, что мы рассчитывали на спасение благодаря магии, а получили совсем иное. Гермиона невольно дернула плечами. — Мы получили целую жизнь, Северус. Снейп остановился и посмотрел Гермионе в глаза. — Да, но какую. Грейнджер замолчала и невольно нахмурила брови, посмотрев себе под ноги. Какую жизнь она здесь получила? Родилась в бедной семье шахтера, в которой мать скончалась в родах, а отец думал только о выживании и гнался за безбожно низкой оплатой труда, чтобы свести концы с концами. Имела бабушку, которая со временем оказалась прикована к постели и лишь усугубила и без того плачевное положение вещей в доме. Испытывала одиночество, лишения и бесконечный страх, не имела своего места и боялась каждый год четвертого июля стоять на площади, потому что сморщенная рука эскорта Друзиллы Серп неоднократно водила наманикюренными ногтями рядом с карточкой, где было написано ее имя. Боялась выйти на улицу после комендантского часа, обходила стороной миротворцев, чтобы не надругались раньше времени, зимой выживала с помощью высших сил, всегда недоедала и видела за свою жизнь столько смертей, сколько многие взрослые из Дистриктов повыше не видели никогда. В свои шестнадцать лет здесь она ощущала себя на все сорок. Она жила в мире безумного Панема, президент которого каждый год отправлял по двенадцать мальчиков и девочек на верную смерть, чтобы те убивали друг друга на потеху публике Капитолия, и конца этому нет и не будет ближайшие годы. Десятилетия. Гермионе стало так тошно и горько от осознания мира, в который они попали, что желудок стянулся в узел. С высоты собственных лет она заново окунулась в ближайшие воспоминания этой жизни, и чувство непомерного разочарования вгрызлось ей в желудок. Она посмотрела иными глазами на смерть Джули Митчелл на этих Играх, и боль в груди Грейнджер стала просто невыносимой. Она опустила кулак на грудную клетку, стараясь передавить это чувство, но ничего не вышло. Слезы вновь хлынули по щекам. Горячие, тихие и скорбящие. Никто, наверное, не оплакивал Джули так, как сделала это Гермиона Снейп в этот самый миг. Северус молча подошел к жене и заключил ее в кольцо рук, вжавшись носом в волосы и посмотрел в окно, куда-то далеко за горизонт, где едва мелькали макушки елей в сероватом мазке облака на полотне синего полуденного неба. Он без конца думал о том, какую жизнь он провел здесь, что сделал собственными руками. И чего не сделал, хотя мог и, возможно, должен был. — Мне следует рассказать тебе о своей жизни здесь, Гермиона, — негромко произнес он ей в волосы, после чего отстранился и, обхватив лицо жены в ладони, заглянул в глаза, — но всего слишком много, поэтому мне нужно время, чтобы разобраться, с чего начать. Гермиона едва заметно кивнула и прикрыла глаза, невольно сморщившись. Обрушившиеся воспоминания причиняли ей сильную головную боль. — Нам нужно решать все постепенно, — наконец произнесла она. — Согласен, слишком много всего, я сам не могу разобраться, — он усмехнулся. — Да, с таким я раньше не сталкивался. — Все когда-то бывает впервые, — накрыла Гермиона его руки своими и, убрав со своего лица, опустила вниз. — Я предлагаю начать с конца. С самого начала мы сейчас все не распутаем, лишь запутаемся сильнее. Северус кивнул и подошел к окну, опустив руки на узкий подоконник. — Да, — согласился он. — Вернемся к заклинанию. Развернувшись, Северус скрестил руки на груди и прислонился к стене у окна. — Мы поменялись судьбами с людьми из другого мира, — развел он руки в стороны. — Мы здесь. — Тебя не смущает, что мы выглядим совершенно так же? — внезапно произнесла Гермиона, сделав шаг к мужу. — Это последнее, о чем я думаю, — отмахнулся Северус. — Больше меня волнует сама суть наших дальнейших действий. Нам предстоит прожить жизнь этих людей и умереть так, как полагается. Гермиона невольно улыбнулась. Не на это ли они рассчитывали? — Так разве не здорово? Мы можем жить здесь дальше, устроить свой быт, — ласковый свет озарил ее взгляд, — состариться… Северус попал в капкан ее чар и ощутил, как перехватило дыхание. Он всегда с воодушевлением наблюдал за тем, как Гермиона начинала буквально сиять от каких-либо собственных представлений и пожеланий. Тем больнее ему было говорить то, что этот свет могло затушить в мгновение ока. — Твоя вера в лучшее поразительна, но ты упускаешь детали, — отвел он взгляд, чтобы не видеть, как огонек надежды в ее глазах начал гаснуть. — Очень важные детали. Каждый наш шаг в этом мире привел нас сюда, — указал Северус пальцем себе под ноги. — Магия вела нас друг к другу. Даже здесь. Особенно здесь, в этом мире. Северус опустил ледяную ладонь на горячую шею сзади и сжал кожу. Говорить ему этого не хотелось, но придется. В конце концов, он же больше не совсем «Северус из мира Панема», он вернулся к себе, а с женой в последние месяцы жизни он научился говорить откровенно настолько, насколько позволял собственный характер. — До встречи с тобой я неоднократно пытался умереть. Гермиона беззвучно ахнула и с осуждением посмотрела на Северуса. — Но постоянно что-то шло не так, — постарался он ее успокоить. — То нужных трав не оказывалось под рукой именно в тот момент, когда я принимал решение, то лезвие ножа становилось тупым, то веревка оказывалась слишком слабой… — Северус! — в ужасе воскликнула Гермиона. — Я веду в тому, — поднял он в примирительном жесте руки, — что меня вечно что-то удерживало, что-то мешало. Я не мог просто взять и умереть. Меня все время что-то заставляло жить, хотя мне этого совсем не хотелось. Смерть буквально обходила меня стороной, что бы я ни делал. Гермиона сначала хотела продолжить тираду, но вдруг осеклась. Перед глазами пробежали воспоминания о том, как ей удавалось выжить все эти годы. Эпидемия туберкулеза, которая прошла волной по Дистрикту, когда ей было шесть, не коснулась ее. Все болезни она переживала, переохлаждения, голод. Ей удалось дожить до шестнадцати и ни разу не попасть к миротворцам, чего не скажешь о большинстве девочек Дистрикта, а еще… — Мы не можем просто жить дальше и умереть от старости, — прервал поток ее мыслей Северус. — Не выйдет. Я уверен, что мы с тобой контракта с магией полностью никогда не видели. Там был мелкий шрифт, о котором мы и не подозревали… Северус осекся. «Каждый наш шаг в этом мире привел нас сюда». Он поднял взгляд на жену. — Гермиона, у меня контракт с Капитолием, — на одном дыхании проговорил он. Грейнджер похолодела, и в следующий миг цепочка мыслей, прерванная Северусом, вернулась на место. Она не только пережила болезни, голод и лишения. — Северус, я пережила пять Жатв, — сглотнула она. — В следующем году моя последняя Жатва. Руки похолодели, ужасающее осознание застигло ее врасплох. — Друзилла Серп выберет меня, — произнесла она вслух свой приговор. — Это моя судьба здесь. Северус, я стану трибутом Сорок Четвертых Игр. Снейп ощутил болезненный укол за ребрами и набрал в грудь воздуха. — А я стану добровольцем по контракту, — озвучил он свой. — Если бы его не было, я бы не смог пойти с тобой. Грейнджер была ошарашена. Она начала бродить по комнате кругами под стать собственному мужу. Вот только поразил ее не ужас Игр, на которые ей предстояло идти, а отвратительное осознание. Они потратили целый год жизни в своем реальном мире, разрабатывая зелье и подготавливаясь к переходу, чтобы выиграть здесь… Тот же самый год. Это была самая нечестная сделка, какая только могла быть. А кто вообще сказал, что магия на стороне волшебников?.. — Мы что-то упускаем, — все сильнее злился сам на себя Северус. — Нас не могло принести сюда просто так. Почему именно сюда? Почему именно так? Почему магия выбрала это место? Я не понимаю. Северус обессиленно сел в кресло и бросил руки на разведенные в стороны колени. — Что-то не сходится, — продолжал он озвучивать свои мысли. — Невозможно это. Этот мир скуден на волшебство, его здесь нет и никогда не было. — Я бы не была так в этом уверена. Северус поднял взгляд на Гермиону. Та задумчиво смотрела перед собой, нахмурив брови. — Что ты имеешь в виду? Ты что-то знаешь? — тут же оживился он. — Я пока не уверена, — с силой прикусила она внутреннюю сторону щеки. — Мне нужно будет поговорить с бабулитой. Грейнджер поперхнулась последним сказанным словом. Оно сорвалось с языка непроизвольно. Она вдруг почувствовала пустоту в груди. Для нее теперь это совершенно посторонний и незнакомый человек. Человек, который растил ее шестнадцать с лишним лет. В то время как Гермиона Грейнджер для Инес Андерси — это целый мир. Единственная внучка. — Поговори, — взволнованно произнес Северус. — Раз ты так сказала, значит — это не просто так. Нам нужно вспомнить любые странности, какие мы видели или слышали. Мы не просто так попали в этот мир. Я думаю, что наше пришествие как-то связано с историей семей, в которых мы оказались. — Да, — рассеянно отозвалась Гермиона. — Я хочу получить от нее подробности об одной истории, которая случилась с ней в юности. Воспоминаний в голове было слишком много, и Грейнджер тщетно пыталась отыскать в них рассказ бабулиты прошлой зимой о том, как она хотела сбежать со своим любимым, но мать ей этого не позволила. Она что-то ей сказала или сделала, Гермиона никак не могла вспомнить. Голова болела все сильнее. Слишком много открытий для первой половины дня. — Мне нужно на воздух, — сморщилась Гермиона, — нечем дышать. Давай выйдем на улицу. Северус чувствовал себя каким-то другим человеком, пока шел по гостиной в сторону коридора, а оттуда к входной двери. Головой он понимал, что прожил тут много лет, но вот сердцем… Сердцем он шагал тут впервые. Они вышли на улицу. Гермиона, спустившись с одной ступеньки, встала на солнце, подставив к нему лицо и закрыв глаза. Северус воздержался и остался на крыльце в тени, но глубокий вдох все равно сделал. Грейнджер закуталась в светлую рубашку Северуса, хотя ветер был теплый. Ей было холодно не от погодных условий, а от ужасающей и нагнетающей информации, которая свалилась на нее и Северуса разом за одно утро. На крыльце единственного жилого дома в Деревне Победителей стояли два человека. Издалека можно было подумать, что это победитель Двадцать Пятых Голодных Игр и его шестнадцатилетняя служанка. Если подойти ближе и посмотреть этим людям в глаза, то можно увидеть женатую пару зельеваров, супруге в которой было тридцать три года. Они стояли вдвоем в тишине этого утра, стараясь заземлиться, чтобы не свихнуться от происходящего. Гермиона слушала с закрытыми глазами шум ветра в полесье, что растет вдоль спуска с холма, редкое пение соек за пределами Дистрикта и доносящиеся издали глухие стучащие звуки из шахт, работа в которых никогда не прекращалась. Северус смотрел на Гермиону. Именно она сейчас стала точкой его опоры. Он рассматривал профиль ее лица и замечал очевидные вещи. Нет тех морщинок у глаз и рта, но есть все те же любимые им веснушки. Здесь она так молода и так… Мужчина ухмыльнулся и издал тихий смешок. — Что? — услышала его Гермиона и чуть повернула голову. — Твое поведение после встречи со мной тут изменилось. Теперь я понял, почему именно. — Какой же я стала? — позволила она себе улыбку. — Ты стала строптивой. Гермиона прыснула. — Разумеется, мне тридцать три года, шесть из которых я собой, — не осталась в долгу она. — Часть из которых в браке, — добавил Северус. — Да-да, упомянуть забыла. Атмосфера стала менее напряженной. Гермиона открыла глаза и подошла к Северусу, приподняв голову. По ощущениям, тут он был выше, чем в их реальном мире. Или она еще не доросла. Северус окунулся в ее взгляд целиком. — Тебя глаза выдавали, — негромко произнес он. — Да? — Смотрел в них и понять не мог, почему ты мне так близка, если я тебя едва знаю. Гермиона сжала губы. — Мерлин, Северус, мы же правда живем чужие жизни… — И надо продолжать это делать, — тут же ответил он. — И не упоминай Мерлина, его тут не было никогда. Привыкай использовать имя Бога всуе. Гермиона могла бы улыбнуться на это замечание, если бы мысли ее снова не вернулись к реальному положению вещей. Она отвела взгляд в сторону. — Получается, что у моего отца отсюда могла быть другая дочь, но я… отобрала у него ребенка. — Нет, не отбирала, — сразу отреагировал Северус. — Ты его дочь. Ты и только ты. Он другой и не знал никогда. — Кажется, теперь узнает, — негромко добавила Гермиона, понимая, что роль шестнадцатилетней девушки играть уже не сможет, как бы ни пыталась. Она теперь полноправная владелица воспоминаний реальной жизни, в этом теле одна душа — ее. Взрослая душа, которой тридцать три года. — Нам нужно жить так, как раньше, быть осторожными и не впутываться в ненужные неприятности, — Северус вздохнул. — Жить здесь до последнего отведенного нам дня. Гермиона понимала, что он прав. Первичный шок уже миновал, она вдруг ощутила, что теперь информация не кажется такой уж шокирующей. Видимо, мозг в шестнадцать обрабатывает все нетипичное с большей эмоциональностью, нежели в тридцать три. Грейнджер вдруг осознала, почему Северус относительно спокоен, а в начале лишь разозлился, что для него типично в непредсказуемых ситуациях. Ему пятьдесят два года, а не тридцать пять лет. Забавная математика. Гермиона улыбнулась и посмотрела на Северуса. Тот, что удивительно, тоже улыбался. Только более смущенно. Северус задумчиво рассматривал ее, что было совсем на него не похоже. — Что? — вдруг и сама смутилась Гермиона, чувствуя, как краснеют щеки. Северус это заметил. Сердце в груди мужчины гулко забилось. — Ты такая юная, чувствую себя очень странно, — наконец признался он. Грейнджер прыснула. — Ты себя в зеркало видел? — не осталась в долгу она. — Тебе тут сколько? Тридцать три? — Тридцать пять, — исправил он, — но ты права, да. Я и чувствую себя сильнее и куда более здоровее, чем в последний год в нашем мире. Гермиона снова окинула его взглядом с головы до ног. Широкие плечи, в меру сильные руки, которые все равно знают, что такое физический труд, несмотря на помощь егеря Отто, относительно здоровый цвет лица, если сравнивать с первым годом их сотрудничества в лавке Северуса. Он пышет здоровьем. Он молод, крепок, хорошо слажен и крайне притягателен. По крайней мере, физическое влечение Гермиона испытывала телом шестнадцатилетней девушки, и тут уже ничего не сделаешь. Она и не пыталась. Сделав шаг вперед и оказавшись вплотную к Северусу, девушка подняла голову и, закрыв глаза, накрыла его губы своими, не давая мужу даже возможности вдохнуть. Северус тут же отреагировал, притянул Гермиону к себе и жадно углубил поцелуй, скользнув языком ей в рот. Девушка прогнулась в пояснице и ответила на ласку, жадно втянув носом воздух. Она уже чувствовала нарастающее возбуждение, поражаясь, как все это быстро накрывает в шестнадцать, и осознавая, что Северус тоже не отстает. Однако в следующее мгновение она разорвала поцелуй и опустила руки на грудь Северуса, закусив губу, чтобы огорошить мужа в своем стиле. — Кстати, ты нарушил слово, — невольно промурлыкала она, глядя на него снизу вверх затуманенным желанием взглядом. Северус, опьяненный всем, что происходит, снова потянулся к ней. — Какое?.. И оставил еще один долгий, томный поцелуй на розовых от прикосновений губах. — Сказал, что дождешься моего совершеннолетия здесь, а мне семнадцать только через три недели. — О, Господи, — сморщился Северус, настолько резко вернувшись в реальность, что даже передернуло. — Я сказал, что дождусь возраста согласия! И его вдруг самого дернуло от сказанных слов. Да, мир Панема совершенно другой, кардинально отличающийся от того мира, из которого они пришли. Браки тут заключаются и в четырнадцать, и в пятнадцать, если они выгодные, невинность ни во что не ценится в дальних Дистриктах, а о прочих пороках, которыми кишит Капитолий, даже говорить страшно. Мужеложство, инцесты, педофилия — таких терминов у них даже не водится, но практика показывает, что все три грехопадения кишат в столице Панема, как крысы в канализации. Стоит ли говорить о продаже молодых победителей богатым спонсорам. Совершено независимо от пола. Об этой главе в истории его жизни здесь он расскажет Гермионе позже. Как бы то ни было, порядки Панема не идут ни в какое сравнение с тем, в каком мире они с Гермионой родились и выросли, и какие устои пронесли по жизни. К чистокровным семействам они оба не относились, так что кровосмешению не благоволили, а прочие вещи, к счастью, им в жизни в целом не встречались. — Хотя это не отменяет реального положения вещей, я чувствую себя странно, — признался Северус. Гермиона взяла его лицо в ладони и вынудила посмотреть в глаза. Она тоже знала порядки Панема. Здесь они ничего не нарушали. Даже больше, Гермиона поняла, что проклятье и само заклинание ее оберегало. Оберегало, чтобы в ее жизни тут был только один мужчина. Которого она знала, которого любила и которого, как ей кажется, всю свою жизнь и ждала. — Северус, мне тридцать три года, — произнесла она. — Я та Гермиона, с которой ты провел в браке и одной мастерской бок о бок много лет, — она усмехнулась. — Большую часть из них в одной постели. Она мягко потянулась вверх и снова прикоснулась к его губам. — Поэтому давай пока просто жить, — прошептала она, едва от них отстранившись. Северус вдруг снова напрягся и тяжело вздохнул. — Нужно уже начинать что-то делать и… — Северус, — прервала его Гермиона, — прошу тебя. Мы только обрели друг друга, дай привыкнуть… Пожалуйста, — нежный поцелуй в один уголок губ, — ну, пожалуйста, — и еще один во второй. — Хотя бы пару дней… — Хорошо, — выдохнул он и поднял ее на руки, благодаря чему Гермиона ловко обвила его талию ногами, — хорошо… Но затем приступим к разработке плана! — Да, — с улыбкой промурлыкала она и мягко провела пальцами по его щеке. Мужчина затрепетал. — У нас есть еще год, — потянулась она к нему, — почти целый год. Северус направился в дом с женой на руках и закрыл за собой дверь. Хорошо, что Отто сегодня был целый день у Хэтти Минни и никто не мог их потревожить, потому что до глубокой ночи они провели время в объятиях друг друга, прерываясь лишь на короткие разговоры и трапезы, которые Северус выносил из кладовки, забитой в сотни раз лучше, чем у большинства населения Дистрикта Двенадцать.

***

Первая неделя осени выдалась погожая и солнечная, и как бы Гермиона ни ворчала и причитала, а стопку книг в руки все равно взяла, пусть это и казалось ей самым настоящим унижением: в тридцать три года идти в старшую школу. Северус боялся в такие моменты ее дразнить, хотя очень хотелось, ведь случай-то уникальный, как ни крути. Гермиона, увидев программу первой четверти, пришла в ужас. Она такие вещи проходила в маггловской школе в начальных классах. Неудивительно, что тут она все щелкала быстрее остальных, а друзей и подруг не завела. Уровень интеллекта был налицо. Образование в дальних Дистриктах — это черная дыра. Гермиона смогла высидеть уроки только три дня, а затем рискнула и подошла к нерасторопному, угрюмому учителю с вопросом, возможно ли ей сдать программу за первые полгода досрочно, ссылаясь на то, что ей необходимо работать. Учитель безразлично пожал плечами в духе «что ж, попробуй», а затем был немало удивлен, когда она сдала все предметы на следующий день на высший балл и действительно была освобождена от занятий до Рождества. Стоит ли говорить, какие взгляды и злословия летели ей в спину, стоило ей выйти из школы после удачной сдачи предметов. Гермионе было на них всех плевать, у нее была другая цель в жизни, и она была далека от низменных потребностей прочих сверстников. Считала ли она себя высокомерной в такие моменты? Да, возможно. Однако гордость Грейнджер все равно была уязвлена, ведь ей пришлось соперничать в знаниях с одноклассниками, которых и соперниками-то нельзя было назвать. Как бы то ни было, она расквиталась со школой и дома спокойно об этом сказала, заявив, что может больше работать в доме победителя, а доход будет гораздо выше, ведь она получила возможность благодаря своим знаниям стать его подмастерьем. Отец воспринял слова за чистую монету и был даже горд, что ему досталась такая одаренная дочь. Одна лишь бабулита улыбнулась, похвалила внучку, но о прочем умолчала, потому что видела в поведении внучки себя много лет назад и понимала, почему та бегает на холм в Деревню Победителей гораздо чаще, чем того требовали обстоятельства. Тем больнее ей было осознавать, что ничего не закончилось. Все только продолжается и набирает обороты. Гермиона совсем забыла о том, что следует поговорить с бабулитой, все ее мысли были заняты простыми вещами. Жизнью, к которой она так стремилась. Любимым, который был рядом с ней. Делом, которым она вновь могла заниматься. Они часто занимались любовью, Гермиона неоднократно проводила дни напролет с Северусом, включая ночи, деньги в дом приносила исправно, так что отец не задавал вопросы, а бабулита боялась спрашивать. Они часто бывали на свежем воздухе, проводили пикники прямо возле дома, потому что на холме их не видно, да и в этой части Дистрикта никого, кроме Отто, и не бывает. Сентябрь плыл медленно, и это было хорошо. Гермиона буквально могла сжимать в пальцах дни, они не были пустыми и не пролетали незаметно. Всего за две недели теплой осени Северус стал лучше есть и выглядеть, Гермиона его постригла и открыла лицо, а сама вся светилась, суетилась с живностью Отто и самим егерем, часто смеялась и сияла. Под конец второй недели сентября, когда Гермиона помогала Отто полоть грядки, на холм победителя пожаловал первый гость. Он хотел подкрасться незаметно, но старый егерь его выдал, помахав рукой. — Отто! — расстроился Хеймитч. — Я хотел напугать ее! — Простите, сэр, так уж вышло! Не судите строго! Эбернети внезапно воспрянул духом и расправил плечи. Ему очень нравилось, когда Отто называл его «сэр». Гермиона поднялась на ноги и, отряхнув руки от земли, поправила косынку на голове. Хеймитч посмотрел на нее слегка виновато и даже испуганно, он ведь знал прекрасно, что путь сюда заказан в любое время года, кроме лета, когда победитель в отъезде. Однако он очень хотел увидеть Отто и саму Гермиону, потому что до начала учебы они не увиделись, хотя она обещала, а потом он узнал, что в школе ее нет. — А ты чего в школу не ходишь? — вместо приветствия буркнул он. — И тебе привет, Хеймитч, — ярко улыбнулась Гермиона. Она была очень рада его видеть, а еще посмотрела на него иными глазами и осознала, что он еще совсем ребенок. Да, подрос слегка за август, но он все еще ребенок. Мальчишка, которого защищать да защищать, а не гнать от себя, как надоедливую собачонку. Ей вдруг стало ужас как стыдно, что она так часто его от себя отсылала, так им пренебрегала. Он привык к ней, привязался. Да и она к нему, как оказалось, тоже. — Я сдала все предметы и меня освободили от занятий до Рождества, чтобы я могла работать, — объяснила она. — Вот это ты умная! — воскликнул Хеймитч. — Ма бы обалдела, если бы я так сумел, но я почти все предметы завалил в том году! — Неправда, — нахмурила брови Гермиона, — я же с тобой грамматику и арифметику подтянула. И ты читать научился! — Да я про первые полгода говорю, до прошлого Рождества которые! Гермиона ухмыльнулась. Проклятье, она и правда соскучилась по этому сероглазому мальчугану. Хеймитч не умел выражать чувства, но Гермиона понимала, что ему сейчас на самом деле нужно, поэтому просто раскрыла руки и присела. Хеймитч запустил руки в карманы стареньких летних брюк и отвернулся. Он был обижен на нее, Гермиона знала. Она не могла его за это винить, ведь это именно она нарушила обещание. Однако он пришел. Сам пришел. Это дорогого стоит. Гермиона склонила голову в сторону. — Я скучала по тебе, Хеймитч, — произнесла она. Эбернети глянул на нее косо, но Гермиона заметила, что взгляд у него поменялся. — Ну, если ты не скучал, то ладно, — собралась она уже встать, но… — Нет! Хеймитч бросился ей на шею и едва не свалил с ног, крепко прижав к себе и зажмурив глаза. Гермиона обняла его в ответ и поднялась на ноги. Ступни мальчишки висели где-то в области ее коленей. — Погляди-ка, — крякнул Отто, — кто-то тоже соскучился! — Ах, Отто, не смущайте его, а то он так больше никогда не сделает, — пожурила Гермиона. — А вот и сделаю, — буркнув, не остался в долгу Хеймитч. Старый егерь залился добрым смехом, его пушистая белая борода, постриженная благодаря стараниям Гермионы, переливалась в солнечных лучах. Гермиона улыбалась, стараясь не смеяться, чтобы Хеймитч не отскочил от нее. — Ты обещала до школы увидеться, — пробормотал он ей в волосы. — Я ждал тебя у складов почти каждый день, но ты так и не появилась. Я подумал, что мы больше не товарищи. Гермиона перестала улыбаться и обняла Хеймитча сильнее, ощутив укол совести. Ей стало стыдно в разы за свое поведение. — Извини меня, Хеймитч, — искренне произнесла она, — не получилось. Конечно, мы с тобой товарищи. Мы всегда ими будем, — погладила она его по спине. — И ты очень смелый, раз пришел сюда сам. — Две недели решался, — снова проворчал он ей в волосы. Грейнджер крепче обняла мальчишку. В это мгновение задняя дверь дома открылась, и во двор вышел Северус с пустым ведром под козье молоко. Заметив Гермиону, в объятиях которой был какой-то ребенок, мужчина вскинул брови, но Грейнджер приложила палец к губам и жестом показала Северусу, чтобы тот спускался. Они не заметили, что старый егерь наблюдал за этим действом. Каково же было его удивление, когда он собственными глазами видел, как помощница хозяина руководила им так, словно они сто лет были в браке. Егерь напряженно думал, оставить ли эти наблюдения при себе или поделиться ими с Хэтти Минни, а затем махнул рукой и принял решение вообще не совать свой нос туда, куда не следует. — Хеймитч, я хочу тебя кое с кем познакомить, — произнесла Гермиона, когда Северус подошел достаточно близко. Гермиона опустила его на землю, и мальчишка, одернув рубашку, повернулся. Едва подняв голову, он моментально побледнел, когда понял, кто перед ним стоял. Это был победитель! Сам победитель! Единственный житель этой Деревни! Хеймитч как-то упоминал, что сам не понимал до конца, что означал этот статус, но молва об этом человеке ходила всякая. И что он затворник, и что убийца, каких свет не видел, и что он самый настоящий Ангел Смерти. Для девяти лет воображение у Хеймитча было богатым, и он неоднократно рисовал в своей голове чудище с черными волосами, красными глазами и длинными когтями. Пока победитель стоял перед ним, высоченный и страшный, закрывая своей головой солнце и отбрасывая густую тень на самого Хеймитча, тот ощущал непомерный страх, который заставил его застыть на месте. Однако в следующую секунду мощная черная фигура присела на корточки, оказавшись ниже головы мальчишки, и Хеймитч поразился. Нет ни красных глаз, ни длинных черных волос. Он бросил взгляд на руки победителя. Нет, когтей тоже нет, о чем он, почему-то, не побоялся сказать вслух: — Когтей-то у вас и нет! Гермиона прикрыла рот рукой, чтобы сдержать смешок. Отто натянул летнюю панаму на лицо и отвернулся, чтобы не крякнуть в своем стиле. Северус был сдержаннее остальных. Он демонстративно посмотрел на свои длинные светлые пальцы и одобрительно кивнул. — Вы совершенно правы, юноша, — согласился бархатным голосом он, чем в очередной раз поразил мальчика. — Ногти я исправно чищу и стригу после ванной. Вы, как я вижу, тоже. Хеймитч растерянно посмотрел на свои руки и невольно пошатнулся назад, но, почувствовав, что Гермиона все еще стоит за его спиной, прикрывая ее, воспрянул духом. Победитель-то не чудовище! Человек обычный! — Да, мне ма их тоже после ванной стрижет, — согласился он, — а то я пока сам не умею, ножницы больно большие. Я себе раз чуть половину пальца не оттяпал! — Понимаю, — продолжал поддерживать разговор Северус. — Про маму я твою слышал, женщина очень хорошая. А про тебя нет. Тебя как зовут? — Я… Это… — замялся парнишка, но Гермиона ободряюще положила руку ему на плечо, — Хеймитч я, — протянул он руку победителю, — Эбернети. — Приятно с тобой познакомиться, Хеймитч, — учтиво произнес мужчина. — Мое имя — Северус. Северус Снейп, — и протянул ему руку в ответ, пожав маленькую, влажную от волнения ладошку. — Мистер Северус, — впервые улыбнулся за время этого знакомства Хеймитч, пожимая сильную мужскую руку, — а вы и не страшный совсем! В этот раз Отто не сдержался и закрякал в своей излюбленной манере во всю прыть. Гермиона тоже не смогла больше держать себя в руках. Северус позволил себе улыбку. — Это приятно слышать, — кивнул он. — Как я понимаю, ты тут со всеми уже знаком. Расскажешь мне о себе?.. Хеймитчу дважды повторять не пришлось. Как только он понял, что все россказни и пересуды о победителе — настоящая чепуха, он расслабился и стал наконец вести себя, как обычный ребенок. Мальчишка, каким ему и нужно быть в девять лет. Он успел поприветствовать козу Розу и кур егеря, после чего принялся рассказывать о своей жизни. Так Северус узнал, что у Хеймитча есть мама и младший брат Сид, которому скоро будет четыре года. Что отец его погиб в пожаре, когда Хеймитчу было пять лет, а Сид только родился, и что мама его работает прачкой всю свою жизнь. Узнал, как Хеймитч учится, что Гермиона научила его читать, и что теперь он один из лучших в классе. Эбернети проболтался, что уже бывал и в доме победителя, за что шлепнул себе по губам от испуга, но Северус сдержанно его успокоил и поинтересовался, понравился ли ему дом. Хеймитч сказал, что дома лучше в жизни своей не видел, и что в комнатах можно бегать в догонялки, ведь места там очень много. Чем больше болтал Хеймитч, тем светлее становилось лицо Северуса. Гермиона до возвращения воспоминаний боялась, что Северус узнает о мальчишке, который приходил в его дом без спроса. Сейчас же она бесконечно рада, что все так вышло, и именно сейчас Хеймитч набрался смелости подняться на холм ради нее. Она, с плохо скрываемой любовью, наблюдала за тем, как Северус общался с мальчиком, и сердце тридцатитрехлетней Гермионы Снейп трепетало от этого зрелища. Посредством этого знакомства она закрывала их с Северусом общую потребность в общении с ребенком, которого они так хотели, но которого, по воле рока, так и не смогли иметь. Северус предложил Хеймитчу остаться до вечера, если у него нет важных дел, и мальчишка с удовольствием согласился, чем порадовал всех обитателей дома, в котором никогда не звучало детского голоса. Отто отправился доить козу, Гермиона ушла готовить ужин, оставив их двоих на улице, но они даже не обратили на это внимания, потому что полностью погрузились в строительство какой-то ловушки для птиц, которую Хеймитч всегда хотел иметь, а Северус умел мастерить. — Да, смотри, — продолжил инструкцию Снейп, — теперь бери этот прутик и протягивай вдоль всей стороны волной, чтобы закрепить стенку клетки. — Как в корзине? — утерев нос, уточнил Хеймитч. — Да, как в ней. Сам попробуешь? Я пока наточу ветки для другой стороны. — Попробую! Хеймитч чувствовал себя таким счастливым, что не мог даже передать этого словами. Он видел мистера Северуса через призму собственного восприятия, и его взгляд был светлым и чистым. После смерти отца он ни с кем вот так не сидел и не делал что-то своими руками. Эбернети вдруг подумал, что вот таким бы, наверное, и был его отец, если бы выбрался из пожара и остался в живых. — Жаль, что папе моему так не повезло, как повезло вам, мистер Северус, — озвучил мысль Хеймитч, продолжая работу. — О чем ты? — Вы — Победитель! Вам повезло выиграть Игры и вернуться домой! Северус задохнулся, а Хеймитч продолжал. — Папе вот не повезло моему, он сгорел в пожаре, и я по нему очень тоскую, — нахмурился он. Снейп знал наверняка, что Хеймитч не понимает и половины того, что происходит на Играх, поэтому подавил появившуюся злобу к самому ненавистному к себе обращению и, прервав занятие, повернулся к мальчишке. — Хеймитч, я хочу сказать тебе очень важную вещь. Эбернети тут же повернул к нему голову. Северус поразился, какие же серые глаза у этого мальчика. Такие взрослые и усталые, словно он заранее знает, какая судьба ждет его в будущем, но не умом, а душой. Глаза ведь, как известно, зеркало души. — Голодные Игры вообще никто не выигрывает. Точка, — глядя ему в глаза, вкрадчиво произнес Северус. — Есть выжившие, победителей нет. Хеймитч ощутил, как в груди что-то екнуло. Он еще не знал, что запомнит эту фразу на всю свою оставшуюся жизнь и через несколько десятков лет сам скажет ее одной очень строптивой и юной радикалке-пересмешнице, которая и перевернет с ног на голову мир, в котором они сейчас вынуждены существовать. — Я — выживший, Хеймитч, — уже мягче произнес он. — Отцу твоему в этом плане не повезло, тут ты прав. Северусу показалась последняя фраза довольно жесткой, но парнишка согласно кивнул, и тут-то Снейп понял, что с Эбернети ему не надо выбирать выражения. Они говорят буквально на одном языке. Неудивительно, в одном Дистрикте живут. — Часто отца вспоминаешь? — решился продолжить тему Северус. Хеймитч пожал плечами. — Сейчас уже не так часто, как раньше, я его хуже помнить стал, — объяснил он. — Но если вспоминаю, то тоскую сильно. Очень сильно. Северус вдруг подумал, что по собственному отцу ни здесь, ни в реальном мире никогда не скучал. Скорее был рад, что он наконец перестал отравлять жизнь. Отцом Северуса в этом мире был шахтер. Он попал в статистику, которую очень осмотрительно обошел стороной мистер Грейнджер. Отец Северуса — Тобиас — был пьяницей и разгульным мужланом, который спускал всю получку в баре и колотил его мать. Северус был рад, что отец издох до того, как он ушел на Игры, и мать, хотя бы ненадолго, смогла вздохнуть спокойно. Однако об этом позже. — А мне кончик пока так оставить? — уже забыл о прошлой теме разговора Хеймитч. Северус был ему за это благодарен, поэтому усмехнулся. Природная находчивость мальчишки — многим взрослым на зависть. — Да, его подпилим в конце. Теперь давай собирать ловушку до конца. Под вечер Хеймитч вошел вместе с мистером Северусом в дом в качестве настоящего гостя, а не незаконно проникшего мальчишки без спроса. Гермиона наложила ему большую миску горячей еды и настоятельно рекомендовала все съесть до последней ложки. Будто Хеймитчу это надо было говорить. Он смел все до дна тарелки и даже ложку облизал, а от добавки тактично отказался, но Гермиона положила ему с собой и сказала, что Сиду с ма должно тоже понравиться это блюдо. Перед уходом Северус показал ему полностью первый этаж. На второй не повел. Там вообще никого не бывает, кроме него и Гермионы. Хеймитч обратил внимание, что гостиная, в которой он почти два месяца назад нашел плачущую Гермиону, теперь тихая и пустая, а стена, на которой говорили два странных голоса, просто белая, и никаких картинок на ней нет. — Хеймитч, я хочу попросить тебя об одолжении, — вышли они с Гермионой провожать мальчика в коридор. Эбернети взял узелок с ужином, который заботливо завернула ему с собой Грейнджер, и посмотрел на победителя. — Конечно, мистер Северус! — Никому не говори о том, что ты тут бывал, даже своей матери. Скажешь, что еду дала Гермиона с разрешения бабушки, — строго произнес он. — Не говори никому обо мне. И тогда ты сможешь приходить сюда по вечерам после школы, договорились? Хеймитч спокойно кивнул. Хранить секреты — это всегда пожалуйста. — Договорились, — уверенно кивнул он, протянув руку. Северус ухмыльнулся и пожал, в этот раз, теплую и сухую ладошку Эбернети. — До свидания, мистер Северус! Пока, Гермиона! — Пока, Хеймитч! До встречи, — помахала ему Грейнджер. Снейп лишь поднял руку на прощание и подавил в себе необъяснимое желание сказать мальчишке, чтобы тот был осторожен. Он был рад, что держал рот на замке. Если бы он это сказал, это выглядело бы странно по многим причинам. Едва он закрыл дверь, как Гермиона оказалась рядом и опустила руки ему на плечи, заглянув с улыбкой в глаза. — Я сражена, — заявила она. Северус цокнул языком. — Чем, позволь узнать? — Тем, как здорово ты общался с Хеймитчем, — пояснила она, хотя прекрасно понимала, что он знал, о чем речь. — Ему этого явно не хватало. — Потому что отца у него нет, — провел Северус теплыми руками вдоль талии Гермионы и оставил ладони на пояснице жены. — Он может быстро привязаться. — Что же в этом плохого? — с улыбкой поинтересовалась она. Северус серьезно посмотрел ей в глаза. — Потому что жизнь слишком коротка и несправедлива, Гермиона. Грейнджер спустила руки с шеи мужчины и провела ими по его груди. — Что же нам теперь, спрятаться в темный угол и лишать себя любой радости и общения? Северус смотрел в ее искрящиеся карие глаза и понимал, что ему нечего ответить. — Терпеть не могу, когда ты права, — сокрушенно произнес он. Гермиона засмеялась, а затем и полноценно взвизгнула, когда Северус закинул ее себе на плечо и понес на второй этаж в спальню, из-под двери которой виднелась полоска света. Света, которого действительно слишком давно не было в их жизни до этой осени. Конец сентября подкрался незаметно, а вместе с ним и семнадцатый день рождения Гермионы, который она впервые за эту жизнь праздновала. Полноценно, по-настоящему. Бабулита и отец подарили ей целых две новые книги и она искренне их поблагодарила, потому что не читала их. А еще потому, что отец явно откладывал не один месяц на них. Ее радовало, что ради этой покупки ему не пришлось менять вещи первой необходимости, как это было раньше. Деньги в семье, пусть и небольшие, наконец появились стараниями Гермионы. Отец с бабулитой могли полноценно есть и откладывать средства на дрова, чтобы зимой можно было нормально жить, а не мерзнуть день ото дня. Отец спокойно воспринимал частое отсутствие дочери дома днем и не замечал ее отсутствия ночью, так что нравоучений она никаких не получала. Внимательной была одна лишь бабулита, но она часто молчала, уходила куда-то в себя и все реже настаивала на присутствии внучки дома. Гермиона на свое семнадцатилетие получила от Северуса подвеску ручной работы с интересным механизмом внутри, куда можно было что-то положить. Грейнджер пообещала носить ее каждый божий день и слово свое сдерживала, поскольку платья на осень у нее были все закрытые, и у нее была возможность носить подарок у самого сердца, никогда с ним не расставаясь. Хеймитч подарил ей, благодаря помощи Северуса, кунай — маленький острый нож, чем-то напоминающий короткое копье. Сам подарок был приобретен Снейпом, а вот ручку украсил плотной бечевкой Хеймитч, так что и заявил этот подарок от себя. Они сделали пирог. Добротный, мясной пирог с белкой. Никаких свечей не было, но ей и не было нужно. Хорошая компания в виде любимого человека, славного маленького товарища и добродушного егеря сделали свое дело. Это был лучший день рождения Гермионы за все ее время жизни здесь. Работа в мастерской Северуса, тем временем, также не стояла на месте. Если раньше руководил процессом один только Снейп, с возвращением воспоминаний все изменилось. Порой Северус ворчал, что раньше было лучше, но просто из вредности, в силу характера. На деле он был рад, что Гермиона наконец была полноправной второй владелицей его детища, совсем как в мире, из которого они пришли. Грейнджер все причитала, мол: «А ты говорил, что не найдешь своего дела тут!» И Северусу даже ответить было нечего, потому что, и правда, нашел. Благодаря тонкому чутью Гермионы и знаниям о проблемах жителей, которые ее окружали большую часть жизни, они поняли, как обдурить миротворцев и поднять уровень здоровья Дистрикта Двенадцать. Они узнали, почему лекарства в лавках лекарей стоили таких баснословных денег. Лекари ставили собственные цены, наживались на и без того слабом здоровье жителей и не испытывали мук совести, продавая лекарства, себестоимость которых в десять, а то и пятнадцать раз ниже той цены, что указана на их прилавках. Северус с Гермионой стали анонимно делать поставки в котел, доставлял их Отто, а сбывала лекарства из-под прилавка, совсем как самогон, глубокоуважаемая Хэтти Минни, которая за свои услуги брала совершенно мизерную плату, потому что знала, насколько непросто получить достойное лечение в этой дыре. Гермиона сама порой под покровом ночи, минуя посты миротворцев и нарушая комендантский час, ходила по домам болеющих стариков и детей, сбывая лекарства за смехотворные цены, а порой и раздавая их бесплатно. Первым делом Гермиона принесла охапку мазей и снадобий в собственный дом и проследила, чтобы бабулита начала пить лекарства точно по расписанию, а пользоваться мазью точно в срок. Инес чуть не расплакалась от облегчения, когда поняла, чем именно зарабатывала себе на жизнь Гермиона, но от этого осознание тесной связи внучки с победителем никуда не испарилось, а скорее укрепилось и подтвердило предположения пожилой мисс Андерси. Однако и в этот раз она, почему-то, промолчала. Какая-то неведомая, неосязаемая сила останавливала ее и, парадокс, подталкивала к другим мыслям. Более тяжелым, тягучим и безрадостным. Гермиона не замечала этого, полностью поглощенная их с Северусом незаконной авантюрой. Однако, как бы они ни старались, как бы ни скрывались, слух все равно пошел по Дистрикту, и под конец октября миротворцы чуть не вышибли дверь в дом Северуса. Стоя с автоматами наперевес, они один раз вкрадчиво сообщили ему, что не стоит вмешиваться в экономику Дистрикта. Только статус победителя спас Северуса от пули в лоб, поэтому, сжав зубы, он натянуто улыбнулся и пообещал, что подобного больше не повторится. Скрепя сердце и зная, сколь многое в их жизнях поставлено на кон, Северус и Гермиона прекратили свои поставки, а остатки Хэтти Минни им вернула, и пришлось поступить с ними так, как и нужно было по контракту изначально: все отправилось в Капитолий с ближайшим поездом. Как бы то ни было, по подсчетам Гермионы, им удалось спасти от смерти более тридцати детей и два десятка взрослых. Совесть двух зельеваров, хотя бы ненадолго, утихла. Всего за месяц они достигли таких результатов, а это все равно повод, чтобы собой гордиться. На первой неделе ноября, едва они прекратили свою незаконную деятельность, избежали правосудия миротворцев и отправили все поставки в Капитолий, несчастье нагрянуло в дом семьи Грейнджер. В этот раз Гермиона не могла быть отчужденной в вопросах своей семьи, пусть и не родной в ее понимании. Бабулита заболела. Едва Гермиона рассказала об этом Северусу, тот тут же сказал, что ему нужно ее осмотреть. — Выйдешь из Деревни Победителей? — не поверила своим ушам Гермиона. — Пойдем ночью, я пока соберу свою сумку. Гермиона задала ему этот вопрос, но со временем поняла, что он был бессмысленным. Северус не просто вышел бы из дома, а шагнул в самый Ад и не один раз, если бы Гермионе или близкому для нее человеку нужна была помощь. К тому же, это сказал ее Северус из мира магии, а не Северус из мира Панема. После полуночи они действительно вышли из Деревни Победителей и, пробравшись знакомой Гермионе дорогой вдоль складов, незамеченными добрались до дома семьи Грейнджер. В окне едва брезжил свет от свечи. — Заходи, отца нет дома, он на ночной смене, — открыла дверь Гермиона и юркнула внутрь. Северусу пришлось наклониться, чтобы войти. Давно он не бывал в бараках местных жителей. Последний раз он выходил из подобной, когда четвертого июля отправился на Жатву Двадцать Пятых Игр. Больше он ни разу не входил в дом, в котором родился и вырос. Жалел ли он об этом? Ни капли. Его детские воспоминания были связаны с подобным хилым жилищем, и были они отнюдь не радостными. Стоит отдать должное семейству Грейнджер, которое было лишено хозяйственной руки матери. Со всем бытом в доме умудрялась справляться Гермиона, мастерски совмещая это почти со стопроцентным времяпрепровождением в его доме. Жилище Грейнджеров было небольшим, однако с двумя комнатами и кухней. Оглядевшись по сторонам, Северус довольно быстро понял, как среди домочадцев была распределена жилплощадь. Дверь в комнату Гермионы была в конце дома. Судя по габаритам — совсем небольшая. Северус поймал себя на мысли, что очень хотел бы однажды увидеть комнату, в которой росла его жена в этой жизни свои семнадцать лет. На узкой кухне, в углу, у стены, была небольшая, не заправленная койка на одного со сбитым в ногах тонким одеялом. Северус понял, что отец семейства, мистер Грейнджер, учитывая частоту отсутствия дома ввиду бесконечных рабочих смен, принял решение не стеснять домочадцев и коротать несколько часов ежедневного сна на кухне. Жили они очень скромно, но с достоинством. Мебель была старая, но ухоженная. Сам дом был чист и прибран, а на подоконнике стояли сухоцветы, что создавало легкий уют и ощущение присутствия женской руки в доме. Думая обо всем этом, Северус не заметил, как застыл на пороге кухни. — Северус, — громко позвала его Гермиона. Мужчина резко обернулся. — Заходи скорее, ей совсем плохо! Северус в несколько широких шагов миновал коридорчик и, пригнувшись, вошел в комнату. В нос моментально ударила смесь двух самых опасных запахов. Опасных, когда они витают одновременно в одном месте: запах старости и болезни. Был еще третий, но Северус пока не смог понять, что это такое. На небольшой кровати металась в бреду сухонькая пожилая женщина. Лоб ее был покрыт испариной, впалые щеки и сухие губы дрожали от каждого нового хриплого вздоха. Старчески скрюченные пальцы сжимали из последних сил край одеяла. Северус тут же сел на край постели, опустив рядом с собой на пол сумку, которую принес, поставил рядом свечу и взял тонкую кисть женщины в руку, намереваясь посчитать пульс. Северус хмуро смотрел перед собой, считая его, а затем, сжав губы, окинул взглядом мисс Андерси. — Лихорадка высшей степени, — ринулся он к сумке, — почему ты раньше не сказала? Обращение было адресовано Гермионе, и та сама это понимала, но сказать ничего не могла. Ее словно парализовало. Она столько месяцев игнорировала все, что происходило в доме, в котором она выросла, что сейчас ей стало ужасно совестно за содеянное. Родная или нет, а эта женщина ее с пеленок растила. — Это случилось за одну ночь, — прохрипела женщина. — Внучка, выйди. Гермиона услышала ее и хотела возразить, но вдруг Северус, так неожиданно для нее, прогремел: — Выйди и принеси мне таз с теплой водой! Пожилая женщина смотрела на то, как суетится победитель. Она видела его так близко впервые, но либо из-за болезни, либо по какой-то иной, неведомой ей самой причине, совершенно его не боялась. Инес не сопротивлялась, лишь смиренно выполняла простые просьбы ночного гостя. Приподнять голову, чтобы что-то выпить, задержать дыхание, кивнуть, чтобы подтвердить какие-либо слова и немного потерпеть. Миссис Андерси почувствовала странную точечную боль в сгибе руки, но она довольно скоро прошла, и шум в ушах стал затихать. Гермиона пока так и не появилась, а Северус уже констатировал факт того, что пульс постепенно приходит в норму. Снейп знал, что Гермиону следует отправить подальше от этой комнаты в критический момент, поэтому и дал это задание. Принести теплую воду было не так просто в доме, в котором не было водопровода, так что он знал, что у него есть достаточно времени наедине с мисс Андерси. Спустя еще какое-то время взгляд пожилой женщины прояснился, дрожь тремора стала менее заметна, а цвет лица теперь был не такой удручающе безжизненный. Запах болезни и старости в маленькой комнате перебил аромат трав тайного целителя Дистрикта. Северус утер лоб рукой и переставил свечу на хлипкую тумбу с пола, чтобы лучше видеть лицо этой женщины. Она смотрела на своего внезапного спасителя с удивлением, но никакого опасения в ее взгляде Северус не увидел. Увидел отчетливо лишь одно. Одиночество. Это и был третий запах в комнате, когда он вошел. Здесь все пропахло одиночеством. Сын этой женщины днями и ночами пропадал на работе, единственная внучка перестала бывать дома. Так какой же еще запах должен окружать пожилого человека, запертого в четырех стенах и прикованного к койке? Северус не мог винить Гермиону за то, что та теперь не так часто проводит с ней время, как раньше, ведь у нее была своя жизнь, но неопровержимый факт был налицо. Это была одинокая, старая женщина, непроизвольно брошенная всеми, кого любила, хотя все еще была жива. — Мисс Андерси, я полагаю? — начал разговор Северус. Женщина кивнула. — Просто Инес, — поправила она хриплым голосом. — Победитель, полагаю? — Просто Северус, — сдержанно исправил он. — Наконец познакомились с вами, только жаль, что при таких обстоятельствах. Когда это у вас началось? Инес слабым жестом протянула вперед руку. Она словно ждала этого дня. Этого момента. Ему она, почему-то, хотела обо всем рассказать, хотя этот победитель не был ей знаком часом ранее. Что-то неизведанное, совершенно странное и удивительное было в этом человеке при близком контакте. Инес Андерси чувствовала, что могла доверять ему. Однако сначала следовало его проверить. — Могу попросить вас откинуть одеяло с ног, Северус? — попросила она. Снейп поднялся с постели, сделал шаг назад, выполнил ее просьбу и замер. На правой ноге Инес, вдоль почти всей икры, был глубокий, опасный порез, рана которого давно нуждалась в обработке, но момент был упущен. Рана гноилась, и даже аромату трав не удалось перебить этот запах. Северус не сморщился лишь потому, что видел в своей жизни вещи и похуже. — Чем и когда? — коротко произнес он. — Картофель собирала, это я тяпкой задела, — слишком спокойным тоном произнесла она. Северус сглотнул и сжал челюсти. Зачем она ему лгала? — Картофель собирают в октябре, — только и ответил он. — Вы с этой раной несколько недель и никому об этом не сказали? Женщина развела в стороны руки. — Сыну говорить не стала, он и без того без конца работает, а внучке… — У вас заражение крови, — в своей фирменной холодной манере ответил он. — Я могу это только замедлить, но не остановить. Северус замолчал и посмотрел на женщину. Взгляд Инес дрогнул, но лишь на мгновение. Она явно не ожидала услышать от него что-то подобное. — И раз уж мы начали говорить друг другу правду, Инес, то я и от вас ее жду, — продолжил Снейп. — Вы не собирали картофель, потому что это сделала Гермиона с Хеймитчем, и вы сами это знаете. Вы редко встаете с постели, так что рану эту получили не по неосторожности, а намеренно, — он сделал паузу. — Я прав? Глаза Инес подернулись соленой дымкой. Проверять победителя долго не пришлось, он моментально вывел ее на чистую воду. Сердце Северуса, которому были чужды подобного рода эмоции, вдруг сжалось. Ответ на свой вопрос он и сам знал. Перед ним были прямые тому доказательства. Запах старости, одиночества и болезни. Инес Андерси знала, что в мире Панема она — слабое звено. Она балласт. Поэтому да, Северус был прав. Рана была смертельна, и Инес Андреси об этом знала. — Вы этого хотели. Северус даже не задал вопрос, а лишь констатировал факт. Инес едва заметно кивнула. Она хотела умереть. Это был ее единственный выход, учитывая подручные средства и наличие жизненных сил. Даже смерть она выбрала насильственную. Долгую и медленную. Уничижительную, в духе самого Панема. — Не говори внучке, — слабым голосом попросила его Инес. — Не говори. Услышав копошение за дверью, Северус накрыл одеялом ногу ровно в тот момент, как вошла с тазом в руках Гермиона. Грейнджер даже слегка обрадовалась, что бабулита уже не выглядит такой измученной, но печаль в ее взгляде стерла эти приятные впечатления. Северус снова попросил Гермиону выйти, и та послушалась. Он прекрасно знал, что она ждет от него объяснений, и он ей их предоставит. Он не давал обещания Инес, что не расскажет ни о чем Гермионе, поэтому, избегая взгляда женщины, лишь молча принялся обрабатывать рану. Теплой водой он размягчил ткани, убрал огрубевшую плоть и запекшуюся кровь, продезинфицировал края раны, нанес лечебные мази и наложил перевязку. Напоследок он ввел ей лекарство для облегчения боли, которое в ближайшее время подарит ей глубокий сон. — Замедлить, — напомнил ей Северус, когда закончил, — но не остановить. — Я знаю, Северус, — отозвалась она. — Спасибо. Снейп ничего не ответил и, взяв свою сумку, направился к двери. — Северус, — снова окликнула она. Мужчина обернулся. — Я сама ей расскажу. Северус кивнул и вышел из комнаты, а сам прекрасно понимал, что держать подобное в секрете стоило бы от неокрепшего семнадцатилетнего рассудка, но никак не от собственной жены, которая и сама прекрасно знала, как недомолвки и тайны могут разрушить настоящее и доверие в целом. Гермиона не стала задавать вопросы, пока они шли обратно в Деревню Победителей, потому что ожидала непростую информацию, видя довольно суровое лицо мужа. «Пожалуй, — подумала она, — я готова уже к любой новости». — Она этого хочет, — начал разговор Северус, когда они оказались вдвоем в тихой гостиной. Отто развел днем огонь, чтобы прогреть дом к прохладной ночи, так что в камине догорали поленья. Северус сидел в кресле и смотрел на то, как Гермиона помешивает угли. — Чего хочет? — Умереть. Гермиона не ошиблась. Она действительно, как оказалось, была готова к любой новости. Что-то едва заметно кольнуло глубоко внутри от этих слов, но не так сильно, чтобы выбить из колеи. Наверное, все дело в том, что к воспоминаниям этой жизни Гермиона стала менее восприимчива. Она оплакивала Джули с мыслями и чувствами себя настоящей, потому что смерть детей на Играх казалось чудовищной. Она любила Хеймитча, но уже не как товарища, а скорее как собственного сына. Ей было жаль бабулиту, но, как ей казалось, лучшим решением казалась смерть, чем та жизнь, на которую она была обречена последние годы. — Ты хотела спросить ее о чем-то, — напомнил Северус. — Не тяни и спрашивай, потому что нам нужно получить любую информацию, какую только возможно. Гермиона согласно кивнула, глядя на огонь. Маленькие искорки взмывали ввысь и исчезали в воздухе и едва заметном дыме. Она почувствовала, как собственный внутренний стержень заставил ее расправить плечи. Мысли у нее в голове были четкими и логичными. Они были лишены чрезмерной эмоциональности, которая так ей досаждала в юности. — Такой у нее, значит, будет конец? Северус задумался и посмотрел на огонь. — Конец — это всегда начало. В одном они с Северусом были согласны. Пусть Инес Андерси ничего не значила для Гермионы из магического мира, она многим была для Гермионы из мира Панема. К тому же, ни один близкий пожилой человек не заслуживал того, чтобы последние недели своей жизни проводить в одиночестве. Разумеется, Грейнджер сделала вид, что ничего не знала о ране, которая привела к заражению крови и запуске обратного отчета до конца жизни ее бабушки. Инес рассказала обо всем сама, и Гермиона едва сдержалась, когда услышала от нее те самые мысли, которые они обсуждали с Северусом. Инес действительно считала себя балластом. Зная устои мира Панема, она не пыталась давить на жалость, а лишь констатировала факт. Бабулита прожила в этом мире гораздо больше, чем Северус и Гермиона вместе взятые. Она, как никто другой, все понимала и играла по правилам президента Сноу с великим старанием. Переубеждать ее было бессмысленно. Гермиона сдержала свое слово и стала гораздо чаще бывать дома. Она решила дать бабулите окрепнуть прежде, чем поговорит с ней о самом важном. Инес действительно соблюдала все прописанные Северусом рекомендации, но духом воспрянула далеко не от них. Она получила то, чего лишилась в последний год своей жизни. Общение с любимой внучкой, которая была какой-то другой, но все равно все такой же родной, только совсем уже не маленькой девочкой. Инес понимала, что не имеет никакого права красть и без того драгоценное время скоротечной молодости своей внучки, которая стремилась все успеть за столь мало отведенное для жизни время. Каждый год с того момента, когда девочке или мальчику в любом Дистрикте исполнялось двенадцать, был бесценен. Каждый год мог быть последним. Инес Андерси ценила каждую минуту, проведенную с Гермионой. Каждый миг, который она дарила ей, отодвигая чуть в сторону собственную жизнь, в которой уже были другие люди, занявшие в ней определенное место. Весь ноябрь и первую половину декабря Гермиона выхаживала бабулиту со всей присущей ей сдержанностью и скрупулезностью. Она обрабатывала ей рану, помогала мыться, порой кормила, если она была слишком слаба в период рецидива, но видела, что значительных улучшений нет и уже, наверное, не будет. За это время Северус еще не раз под покровом ночи наведывался в дом семейства Грейнджер с охапкой дров и своей сумкой с травами и даже познакомился с отцом Гермионы. Знакомство это вышло проще и спокойнее, чем предполагала сама Гермиона. Мужчины довольно быстро нашли контакт: сдержанный и лишенный ненужных сантиментов. Мистер Грейнджер понимал, чем больна его мать, был благодарен Северусу за помощь медицинскую и материальную, и за работу, которую он дал ее дочери. Отец смотрел лишь в лицо фактам и никогда не додумывал, поэтому ему и в голову не пришло, что его дочь и этого человека что-то иное, кроме работы, могло бы связывать. Грейнджер уже не рассчитывала на поправку бабулиты, но за неделю до Рождества она вдруг ощутила прилив сил, даже несколько раз вставала с постели и сама ела. Глаза ее блестели, она даже как-то обмолвилась, что давно не чувствовала себя так хорошо. Гермиона рассказала об этом Северусу, но тот только сглотнул, сдержанно поздравил Гермиону с успешным лечением и напомнил, что сейчас самое время задавать ей, в таком случае, отложенные вопросы. Грейнджер понимала, что сейчас действительно самое время. Пока бабулита была слаба, ей не хотелось тревожить ее пожилое сердце тяжелыми воспоминаниями, но дольше тянуть было нельзя, поэтому она приняла решение, и в снежный декабрьский вечер вторника снова наведалась домой и зашла в крохотную комнату, печка в которой этой зимой была каждый день натоплена. — Здравствуй, бабулита, — поприветствовала ее Гермиона и, увидев теплый старческий взгляд, не смогла сама сдержать улыбку. За эти полтора месяца Гермиона осознала, что успела привязаться к этой женщине. Она наконец поняла, почему ее версия, прожившая в этом мире первые шестнадцать лет, готова была поступиться дружбой со сверстниками и довольствовалась общением с Инес Андерси. Это была мудрая женщина. Мудрая и хорошо скрывающая пережитые несчастья. Гермиона могла целыми вечерами слушать бабулиту. Та рассказывала ей разные истории, которые временами самой Гермионе казались призрачно знакомыми, но она не говорила об этом, потому что ей нравилось слушать бабулиту. От одной лишь мысли, что эти глаза, излучающие столько тепла, совсем скоро навсегда закроются, Гермионе становилось нестерпимо больно, и никакая выдержка, присущая ее тридцати трем годам, не могла это остановить. — Бабулита, я хотела спросить тебя кое о чем, — присела на стул возле постели Гермиона. — Это очень важно, и я бы хотела, чтобы ты мне рассказала. — О чем, внучка? Гермиона сжала отчего-то похолодевшие руки в замок. — О твоей матери, — начала она, — о твоем возлюбленном и о том проклятье, что пало на вас обоих. Грейнджер переживала, что, обрушив на бабулиту эти вопросы, та поникнет и уйдет в себя, поэтому была удивлена, когда этого не произошло. Пожилая женщина лишь вздохнула, невольно опустила руку на грудную клетку, словно именно там, глубоко за ребрами, была похоронена ее собственная боль юности, которую снова приходится раскапывать. — Это очень важно, — повторила Гермиона. — Расскажи мне об этом проклятье. Это же несерьезно, верно? — попыталась улыбнуться она. — Здесь нет магии, не существует ее, а твоя мать не обладала никакими способностями, разве я не права? Инес ненадолго замолчала, а затем внимательно посмотрела внучке в глаза. — Существует магия иного рода, внучка, — начала она, — здесь об этом не говорят, потому что боятся, но о моей матери ходили по Дистрикту слухи. Гермиона наклонилась ниже, чтобы слышать каждое слово. — Слухи были правдивы. Она была ведьмой. Она занималась колдовством. Маргарет Андерси ступила на страшный путь колдовства еще будучи юной девушкой, когда набрела за пределами Дистрикта, вокруг которого еще не было забора, на заброшенный дом среди деревьев. В нем она обнаружила отголоски жизни прошлой владелицы — ведьмы, страшилки о которой ходили по Дистрику, когда она сама была маленькой девочкой. История гласила, что ее повесили на старинном дубе за границей Двенадцатого Дистрикта за то, что она предрекла в ближайшем будущем первую революцию, которая положит начало новому режиму и открытию первых Голодных Игр. На ее повешение пришел весь Дистрикт. Никто не жалел отшельницу с веревкой на шее за то, какую ересь она наговорила. Однако это оказалось далеко не ересью, но узнали они все об этом только через несколько лет. Маргарет нашла старинные книги, принадлежавшие повешенной, и, почувствовав странную, но притягательную энергию, принялась за их изучение. Три года спустя многие жители обратили внимание на то, что юная Маргарет изменилась. Она стала притягательной, по-своему властной и невероятно влиятельной на мужчин всего Дистрикта. Для своих неполных шестнадцати она вышла замуж довольно быстро, выбрав себе в спутники жизни единственного сына одного богатого семейства. Она тогда не подозревала, что произойдет дальше. Никто до конца не понимал, но предсказание старой ведьмы сбылось. В Панеме случилась кровопролитная революция. Маргарет пряталась в подвале дома родителей своего мужа, пребывая в положении, поэтому ей удалось пережить кровавую бойню. Разумеется, семейство ее мужа после революции оказалось на грани разорения, поэтому счастье ее оказалось недолгим, и роскошная жизнь довольно скоро завершилась, вынудив ее вернуться в барак, в котором она выросла. Вернуться на сносях с убитым горем осиротевшим мужем, отец которого погиб, участвуя в революции, а мать скончалась, не выдержав утраты и упадка ввиду разорения. Маргарет разродилась глубокой холодной ночью в середине осени и подарила Дистрикту Двенадцать еще одного жителя — зеленоглазую девочку, которую назвала Инес. Юная мать задавалась вопросом, что за напасть следовала за ней после замужества, но она овдовела, едва Инес исполнился год. Маргарет со временем все поняла. За колдовство всегда следовало платить, но до этого случая она и не подозревала, насколько высокую цену. Одурманив своего почившего мужа с помощью колдовства из старинной кожаной книги, она и вышла за него замуж так скоро, ведь сам он никогда не обратил бы своего внимания на девушку из барака, потому что она не подходила ему по статусу. Иерархия была в любом Дистрикте, даже самом дальнем. Понимая, каким суровым может быть колдовство, а затем ощутив на себе ужасы революции, Маргарет смиренно стала послушной в вопросах высших сил, спрятала книгу, свечи и склянки в подвал дома и принялась делать то, что было менее разрушительно, чтобы хоть немного восстановить баланс сил, как было указано в книге повешенной ведьмы. Она стала травницей, и именно этим зарабатывала себе на жизнь, пока росла ее дочь. Маргарет знала, что ее считали ведьмой, пусть никогда и не говорили ей этого в лицо, но сплетни за спиной женщины все равно ее догоняли. Маргарет все глубже изучала книги ведьмы, все больше секретов колдовства раскрывала и смиренно ждала, когда закончит этим заниматься. Она видела свою дочь Инес, наблюдала за тем, как та раскрывается, точно бутон самого роскошного цветка на целом свете, и знала, что ее девочка поцелована удачей. Несмотря на то, что на десятый год жизни Инес пророчество повешенной сбылось, и были проведены Первые Голодные Игры, ее дочь пережила все Жатвы, которые выпали на ее судьбу с двенадцати до восемнадцати лет — с Третьих по Девятые. Зелья, мази и микстуры Маргарет все равно пользовались спросом среди жителей, несмотря на их веру в то, что она ведьма. И со временем, как раз когда Маргарет решилась закрыть свое дело и выдать Инес замуж за сына богатых соседей, чтобы безбедно жить до конца своих дней, дочь вставила ей палки в колеса и связалась с безродным мужчиной, от которого понесла в свои едва стукнувшие девятнадцать. Маргарет озверела от несправедливости жизни и глупости собственной дочери и нарушила собственное обещание, вновь обратившись к колдовству. Разъяренная женщина заперла едва выданную замуж дочь в комнате на ключ и ворвалась на кухню, намереваясь исполнить свое слово. Она хотела проклянуть свою дочь за все, что та у нее отняла. Женщина диким зверем схватила с подоконника бутылки с варевами собственного приготовления и поставила их на пол. Откинув ковер с пола, Маргарет открыла люк и спустилась туда, вернувшись наверх с толстыми свечами, склянками с кровью и своей огромной кожаной книгой, сворованной у повешенной ведьмы. Все то, что хранилось под полом, Маргарет не использовала с момента, как приворожила отца Инес девятнадцать лет назад. Это была не книга, по которой она готовила мази, зелья и микстуры для жителей. Это была иная магия. Это была книга черного колдовства. Открыв страницу с изображением Луны и текстом на незнакомом никому в Дистрикте, кроме нее, языке, Маргарет перечитала заклинание и принялась за дело. Она измельчила травы, высыпала их в стеклянную миску с водой. Что-то яростно нашептывая себе под нос, женщина помешивала смесь, чувствуя аромат гвоздики, бадьяна и корицы. Оставив миску на полу, Маргарет вложила в нее зажженные свечи, а затем вылила на них кровь из склянки, принесенной из подвала. Схватив нож, Маргарет надрезала кончик своего пальца и окропила собственной кровью свечи. — Прокляну, — цедила она, наблюдая за тем, как капли стекают по ним, смешиваясь со всем остальным. Маргарет вспотела от злости и напряжения, руки ее слегка дрожали, но она не прекращала начатое. Забрав с полки расческу дочери, она вынула оттуда несколько волос Инес и сожгла их над племенем свечей. Запахло чем-то горьким и маслянистым. Горели волосы, но пахло паленой плотью. Закончив с первичными приготовлениями, Маргарет отодвинула миску в сторону и взяла в руки мел. Потратив много времени, она нарисовала на полу огромный круг, внутри которого образовалась звезда. На каждом углу звезды стояла черная зажженная свеча, а внутри нее была приготовленная ранее стеклянная чаша. Маргарет была измучена, но не прекращала начатого. Ненависть питала ее мощнее любого возможного топлива. Сняв с себя промокшее от пота платье, женщина нагая села в центр круга рядом с чашей и нанесла себе на все тело зловонную мазь, толстым слоем покрывая руки, ноги, грудь, шею и все лицо целиком. Мертвой землей пахло так сильно, что женщину тошнило, но она не прекращала. Завершив приготовление, Маргарет легла на голые половицы, протянув вперед руки, и начала глухо петь загробным голосом песню, выученную из книги. Температура в комнате заметно упала. Язычки черных свеч задрожали. Инес, без сил лежавшая в своей запертой комнате, начала метаться в бреду по подушке. Маргарет начала петь громче и быстрее, и несчастная Инес задрожала в своей постели. Женщина знала это, чувствовала всеми фибрами тела. Спустя несколько минут голос Маргарет стал зловещим. Инес запрокинула голову, почувствовав удушье, пальцы рук девушки свело. Свечи начали мерцать в такт пению Маргарет. Тело Инес затряслось в конвульсиях, и она, потратив все свои силы, громко и истошно закричала в ночной тиши. В поисках спасения она взглянула в окно, откуда на нее падал Лунный свет, и опустила ладони на небольшой живот, моля всем своим чистым сердцем, чтобы с ее ребенком ничего не случилось. Маргарет резко оборвала пение и подняла взгляд вперед. Свечи догорели, и гранатовое варево слегка булькало в стеклянной чаше. Пахло свечным воском и, почему-то, ладаном. Женщина села на колени, и густая коричневая мазь, засохнув, начала комьями падать с нее. Маргарет посмотрела на дверь комнаты дочери. Теперь там было тихо. Женщина знала, что за это проклятье ей придется горько расплачиваться. Почувствовав страшную усталость, она задула последнюю свечу и ничком свалилась на пол, потеряв сознание. Проснувшись утром, Инес подумала, что это был самый страшный сон в ее жизни. Она держала руки на животе, думала о смерти Итана и беззвучно плакала, без конца ожидая, пока мать выпустит ее из комнаты. Она сделала это только на следующий день. Открыв дверь, она не зашла в комнату. Инес увидела ее на пороге. Маргарет была измучена, под глазами у нее залегли темные круги. Пошатываясь, она ушла на улицу, не сказав дочери ни слова. Инес выбралась из спальни и скорее направилась к кладовке, чтобы хоть что-то поесть, но остановилась на пороге кухни. Она выглядела так, как обычно, но запах… Всюду был запах, которого она так и не смогла забыть. — После событий той ночи я вернулась в дом мужа, прожила в браке всего два месяца и, овдовев, вернулась в дом матери, — Инес замолчала на мгновение, — она была совсем слаба и скончалась через несколько дней после того, как я вернулась к ней. Это ты должна помнить, я рассказывала. Гермиона, обхватив себя руками, сосредоточенно смотрела в одну точку. Они называли это колдовством, но Грейнджер так не считала. Это была не просто магия. Маргарет Андерси занималась темным оккультизмом. — Я так и не поняла, приснилось мне все это тогда или нет, — Инес качнула головой, пряча взгляд, — но я не сомневаюсь, что что-то она точно сделала, раз каждое последующее поколение поражает напасть. Гермиона была уверена в том, что Маргарет Андреси сделала свое дело даже слишком хорошо, и они все расплачиваются за ее ненависть по сей день. Единственное, чего пока не до конца поняла Гермиона, так это саму суть ее проклятия, но пазл в ее голове все равно уже постепенно начал складываться. Инес смотрела на профиль лица внучки, ее сосредоточенно сведенные на переносице брови и все больше убеждалась в том, что что-то не так. Она давно уже это заметила. Давно поняла, что следовало рассказать ей об этом подробнее, чтобы и она сама была с ней честна. Инес чувствовала что-то чуждое во внучке. Но не в голосе, не в теле и не во внешности. Глаза. У нее были другие глаза. — Гермиона, посмотри на меня, — попросила Инес. Девушка подняла взгляд. Совершенно другой взгляд. — Ты сама не хочешь мне что-нибудь рассказать? Грейнджер вдруг вся сжалась под пристальным взглядом зеленых глаз. Неужели она все поняла? Стоит ли ей говорить или пусть останется в неведении? С другой стороны, возможно, ей стоит признаться. Вряд ли бабулита натравит на нее миротворцев, к тому же, как бы Гермиона ни корила себя за эту мысль, ей недолго осталось. — Я не тот человек, которого ты знала. Гермиона выпалила эти слова и замолчала. Инес долго-долго смотрела ей в глаза, а затем облегченно выдохнула. Она не сошла с ума. Она не рехнулась! — Я знаю, — только и ответила она. Грейнджер задохнулась словами. — Откуда?.. — Глаза, милая, — сразу отозвалась Инес. — Они не моей маленькой девочки. Я качала тебя на руках, видела, как ты менялась и взрослела, — она на миг замолчала. — На меня смотрит не моя Гермиона. Грейнджер посмотрела на свои руки. Она не знала, с чего ей начать, что стоит рассказать, и как вообще объяснить Инес все то, что происходит. — Ты не отсюда? — нашлась с нужным вопросом Инес. Гермиона покачала головой из стороны в сторону. — Нет. — Ты больше не будешь прежней? — Нет. — Сколько тебе лет? Гермиона подняла на Инес Андерси взгляд. — Тридцать три. Инес вздохнула. Не зря она не сказала Гермионе всей истины о проклятье матери, спрятала взгляд от пытливых глаз этой девушки, потому что к настоящей правде она еще, кажется, совсем не готова. Она поймет все однажды сама. Соберет все по кусочкам и поймет, но Инес этого уже не увидит. Она не хотела этого видеть. Не могла. Только не в третий раз. Она пережила это сама, разделила боль со своим сыном, но к боли внучки… Точнее, к боли той женщины, на чьем месте она оказалась, Инес Андреси была совсем не готова. Она устала. Она страшно, смертельно устала от всей этой боли вокруг, порожденной черным сердцем ее матери. Однако помочь ей разобраться она сможет. Достаточно лишь пары вопросов. — Ты смогла получить то, что хотела? Гермиона нахмурила брови. Получила ли она то, что хотела? Она хотела разрушить проклятье в своем мире и вернуть свою жизнь, а наткнулась на оккультизм в этом мире, который только добавил проблем. Не зря говорят, что магия тянется только к магии, какой бы она ни была. — О чем ты говоришь? Инес вымученно улыбнулась. — Всему свое время, — уклончиво ответила она. — Я не понимаю, о чем ты говоришь… — Я очень люблю тебя, Гермиона, — дрожащим голосом произнесла она. — Я говорю это тебе, несмотря на то, что ты, наверное, совсем не разделяешь моего чувства, но я люблю тебя. И мне очень жаль, что из-за меня вся эта беда обрушилась на наш род, — руки женщины задрожали. — Мне плевать на себя, я старая и немощная, но мне жаль, что это коснулось тебя. Ты этого не заслуживаешь. Инес глухо всхлипнула, приложив сморщенную ладонь ко рту. Сердце Гермионы сжалось, она протянула руку и коснулась запястья бабулиты. — Не говори так, это не твоя вина, — проговорила Гермиона. — Ты любила. Тебя любили. И это случилось, потому что… — Ты любишь его, Гермиона? — внезапно прервала ее Инес. — Скажи мне, ты любишь победителя? Грейнджер сглотнула и посмотрела в зеленые тусклые глаза пожилой женщины. — Он мой муж, — призналась она. — Мы оба пришли сюда издалека. Да, — сглотнула она, — я люблю его больше собственной жизни. Инес вздрогнула, из глаз ее покатились слезы. — Я верю тебе, — дрожащим голосом произнесла женщина. — Прости меня за все, что свалилось на твою судьбу. Если только сможешь… Прости меня… Пожилая женщина горько заплакала, закрыв лицо сморщенными скрюченными пальцами рук. Гермиона сорвалась с места, села к ней на постель и крепко прижала к себе, зажмурив глаза. От Инес Андреси пахло травами, старостью и болью, смешанной с едва заметной ноткой одиночества, которое она почти заглушила за эти последние полтора месяца. Внезапно в груди Грейнджер вспыхнула такая глубокая любовь и привязанность к этой женщине, которую она испытывала все свое детство и всю свою юность, что сжалось сердце. Она крепче обняла бабулиту и почувствовала, как по щекам катятся горячие слезы. Она не винила ее, не ненавидела. Ей было невыносимо видеть, как плачет ее единственная, посланная магией и проклятием бабушка. Это было больнее, чем она могла себе представить. — Теперь ты все знаешь, — прошептала Инес ей в волосы, когда немного успокоилась, — а все поймешь до конца чуть позже. Они встретились с ней этим вечером как бабушка и внучка, а расстались, как хорошие знакомые. Инес окончательно перестала видеть в этой девушке свою маленькую Гермиону, на нее действительно смотрела не по годам мудрая женщина. Она попросила ее передать Северусу, чтобы он к ней зашел завтра вечером и еще раз ее осмотрел. Она пообещала, что так и сделает. На следующий день Северус навестил ее глубокой ночью, когда Итан уже спал после тяжелой смены на кухне, и еще раз осмотрел рану Инес. Нога почернела. Северус сдерживал развитие болезни столько, сколько мог. Сепсис был несколько недель подострым, а теперь стал острым. Он сжал челюсти и посмотрел женщине в глаза. — До Рождества дотяну? — только и спросила она. Северус поджал губы. До Рождества оставалось несколько дней, но у нее не было столько времени. Едва Северус услышал от Гермионы, что у Инес появились силы, и она даже вставала с постели и сама ела, он забил тревогу. Именно поэтому он так настоятельно рекомендовал Гермионе поговорить с Инес. Этот этап — точно последнее дыхание перед смертью. Последний рывок. Он видел такое не раз в своей жизни. Видел, как люди, находившиеся на пороге кончины, вдруг вскакивали с постели, полные энергии, и говорили, что очень многое хотят успеть сделать. Это было начало конца. Всегда оно, никаких исключений. — Пусть она будет с тобой в Сочельник, — попросила его Инес. — Позаботься о ней, ты хороший человек. — Я не хороший человек, — возразил Северус, покачав головой. — Нет, хороший, — настаивала она, — просто с тобой случилось слишком много плохого. И здесь, и там, откуда ты пришел. Северус распахнул глаза и задержал дыхание. Получается, Гермиона все ей рассказала. Мужчина посмотрел на нее по-новому. — Будь с ней до конца, люби ее и береги столько, сколько возможно. Снейп не знал, что ответить, поэтому просто кивнул. Усталость в тусклых зеленых глазах этой женщины выбила Северуса из колеи. Препараты для облегчения страданий пока работали, но в ее душе была боль иного рода. Ей было больно от того, что злоба ее матери-ведьмы отравила существование нескольких поколений. — Она все тебе расскажет сама, когда будет готова, — сказала напоследок Инес. — Прощай, Северус. Мужчина сглотнул. Скребущее чувство тоски полоснуло по солнечному сплетению. — Прощайте, Инес. Северус исполнил последнюю просьбу Инес Андерси. В Сочельник отец Гермионы был на службе, потому что увеличили в очередной раз нормы выработки, поэтому он провел этот день вместе с ней. Они нарядили елку, приготовили вкусный ужин, провели вечер вместе с Отто. Даже Хеймитч заскочил к ним на минутку с поздравлениями и снова ушел домой с полной корзиной еды для ма и Сида и очередной охапкой дров. Теплую ночь Гермиона провела в объятиях Северуса. Несмотря на все ужасы, которые происходили в этом мире и их жизнях, Гермиона находила в таких моментах искреннее счастье. Она ловила его, сжимала в ладонях и прятала в душе, чтобы в минуты отчаяния оно согревало сердце и помогало справиться, что бы ни случилось. Ранним утром они с Северусом собрали большую корзину, чтобы отпраздновать Рождество с ее семьей и пройти вдоль Дистрикта незамеченными. Едва они зашли в дом, улыбка сошла с лица Гермионы, когда она увидела безутешное лицо своего отца. Северус подозревал, что все так произойдет, тем ценнее для него был каждый момент с супругой вчерашним вечером. Инес Андерси ушла тихо, во сне, в ночь перед Рождеством. Она отправилась в мир, в котором больше не было боли, колоссальных лишений, болезней, немощи и кровавых Голодных Игр, оставив на земле свою посланную из другого мира внучку, которая по праву родства приняла на свою судьбу проклятье рода. Проклятье, сила которого не ослабевала уже третье поколение.