Исчезнувшие

Брак всегда казался Гермионе чем-то старомодным, а само слово ассоциировалось с его прямым значением: ошибка, изъян или что-то, что по итогу оказалось предметом ненадлежащего качества, когда изначальная цель обещала на выходе предмет без нареканий. Ей пришлось согласиться с переменчивым настроением собственных взглядов, когда она осознала, что живет под одной крышей вот уже третий год с представителем мужского пола, испытывает к нему ровно противоположные неприязни чувства, а теплым майским днем согласилась при свидетеле носить его фамилию. Бывшая Грейнджер закрывала глаза на пересуды местных суеверных жителей их маленькой деревушки, которые пророчили новоиспеченной паре горестный брак, поскольку те обвенчались в мае, а это, по их мнению, не сулило ничего хорошего. Старые волшебницы и волшебники причитали о том, что стоило подождать всего пару недель до следующего месяца, поскольку июньский брак подарил бы молодоженам долгую, счастливую жизнь, наполненную нежностью и романтикой, подобную бесконечному «медовому месяцу». Гермиона закатывала на это глаза. Не верила она в подобные приметы да и вообще суеверной никогда не была, а Северус и подавно. Брак казался им самым логичным шагом в череде течений их переплетенных жизней. Событие это не казалось им каким-то уникальным или экстраординарным, Гермиона не бегала в суете, чтобы все это организовать и созвать на это мероприятие толпу старых знакомых из прошлого со всей магической Британии. Северус великим множеством знакомств также не обладал. Они обвенчались вдвоем в англиканской церкви на окраине их деревни, свидетелем их союза был пожилой священник, довольно радостный оттого, что в его обитель хоть кто-то зашел в этом мире, лишенного всего святого и переполненного магией. Молва по деревушке пронеслась пожаром, поскольку новостей у них было не так много. Гермиона не стала писать ребятам о том, что вышла замуж, и, что самое главное, за кого она вышла. Это было ее твердое и осознанное решение. В советах и увещеваниях она не нуждалась, а в осуждениях и подавно. Она нашла свое место в этой деревушке и этом доме. Нашла его среди хаоса настоящего и ощутила наконец твердую почву под ногами, когда осознала, что у нее наконец есть свое место. И что она сама стала чьим-то. Северус долго привыкал к сожительству с Гермионой, но не потому что с ней было что-то не так, а потому что он в целом не привык делить свой быт хоть с кем-то. В отношениях с Грейнджер он, что удивительно, нашел все то, что так долго искал. Гермиона обладала смежным тяжелым характером, что и у него, и от этого он испытывал моральное облегчение. Он знал, что не в ее природе дуться на него за вспышки злобы, поскольку она сама обладала способностью взрываться на ровном месте. Она также нуждалась в личном пространстве, не наседала с приступами нежности, к которым не была склонна, всецело была заинтересована в работе, которой они занимались, обладала острым умом, временами по этой причине уходила в себя и нечасто делилась переживаниями. Они научились еще в первый год совместной работы и отношений угадывать настроение и потребности друг друга, потому что оба были слишком горды, чтобы признаться вслух в своих слабостях. Сначала это казалось невообразимой удачей. Слаженная работа, отсутствие необходимости говорить о чем-то вслух, ведь подобного рода ментальная связь — невероятная редкость, и отчасти сдержанная, но все равно наполненная изголодавшейся страстью близость, которая казалась им даже ценнее молчания в совместном трудовом деле. Шли месяцы. Их лавка зелий славилась отличной репутацией, они оба здорово приумножили свои доходы, в четыре руки работали за пятерых, никогда не жаловались и даже оба бросили курить. Они сделали ремонт в доме Северуса, в который переехала Гермиона, заперев на время собственный дом, расширили жилую площадь и добавили еще одну комнату. Гермиона многозначительно смотрела на Северуса, когда они красили стены новой комнаты в нежные светлые тона, но тот лишь механически выполнял порученное ему задание, а затем, поймав взгляд супруги, скомкано улыбнулся. Ремонт комнаты был закончен через несколько недель, пол и стены высохли. Гермиона снова посмотрела на Северуса, но тот лишь кивнул, удовлетворенный работой, и закрыл дверь. Гермионе шел уже тридцать первый год, она невольно рассчитывала, что в скором времени эта комната будет обставлена маленькими вещами и крохотной люлькой, пусть и не понимала до конца, почему у нее вдруг появились эти мысли спустя столько лет. Однако этого не произошло. Время, казалось, то бежало неумолимо, то тянулось страшно медленно. Их взаимоотношения достигли определенного уровня к моменту бракосочетания, а теперь, казалось, застыли. Прежнее понимание с полуслова начало постепенно исчезать, молчание уже не казалось золотом, а попытки угадать настроение и потребности друг друга привели к неизбежному: систематическому напряжению и бесконечным взглядам и намекам в попытке донести друг до друга желаемое. Пятая поздняя весна их совместной жизни после второй годовщины стала точкой кипения для Грейнджер. Они лежали под тенью раскидистых ветвей ивы на покрывале в попытке насладиться солнечным днем. Гермиона закрыла глаза, слушая шум ветра и, набрав в грудь воздуха, произнесла: — Северус, я хочу от тебя ребенка. Они не поднимали этой темы ни разу, ни до брака, ни после. Гермиона не знала, хотел ли вообще Северус детей, а она сама лишь к этой точке кипения наконец поняла, что действительно этого хочет. Возможно, если бы они даже и обсудили это, Гермиона была бы настроена крайне негативно. Тогда. Однако не сейчас. Она приближалась к порогу тридцать второго дня рождения, Северус в январе отметил свой юбилей. Одна лишь работа начала все сильнее приедаться, Гермиона ощущала, что ей страшно сильно не хватает чего-то в жизни. Это ощущение подкармливалось письмами старых друзей об очередном пополнении в семействе. Хотела ли Гермиона этого на самом деле? Или это был лишь рычаг давления общественности, который ей не удавалось отразить ни от себя, ни от собственного мужа? Она не знала. Знала только, что с каждой неделей ей становилось все тоскливее на душе, и чувство неполноценности все настойчивее ее душило. — Я тебя услышал. Это было все, что он ответил. Они решили, что этого достаточно, и начали пробовать. Стоит ли говорить, что если фокусируешься на чем-то крайне сильно, то цель становится почти недостижимой? Именно с этим они и столкнулись. Время все шло, а отремонтированная комната по-прежнему пылилась в одиночестве без предметов мебели. Гермиона все сильнее злилась, напряжение нарастало. Она с ненавистью задула на праздничном торте тридцать две свечи. Северус смотрел на нее и понимал, что что-то не складываться у них начало не в момент, когда она сказала о том, что хочет ребенка, а гораздо раньше. Между ними возникла глухая стена. Что-то такое, о чем они оба никогда не говорили, но что неизменно присутствовало в каждом их разговоре, некий невысказанный подтекст. Ему временами хотелось сказать ей: «Между нами что-то изменилось. Почему? Что произошло?» Однако он не говорил этого, но и она не сказала. Ни разу. Северус не давал ей повода поругаться на эту тему, так чтобы она наконец взорвалась и смогла на него наорать. Громко, надрывно, чисто по-Грейнджеровски. Хотя для нее, и она это понимала, это был единственный способ выплеснуть все накопившееся. Поэтому теперь, зацикленная на собственной злобе, невысказанных обидах и нереализованных ожиданиях, она перестала замечать все вокруг. Брак, построенный на несокрушимой ментальной связи двух не умеющих разговаривать о своих тайнах и переживаниях людей, начал трещать по швам. Они оба перестали «замечать» потребности друг друга, в быту начался разлад. Гермиона несколько раз уходила ночевать в собственный дом, потому что не могла находиться ни в обществе Северуса, ни в помещении, где есть та самая комната со светлыми стенами. Комната призрачных и несбывшихся ожиданий. Затем ее уходы становились чаще. Северус молчал. Молчал и не понимал, как разорвать порочный круг, в котором они оказались. Они видели проблему, знали о ее существовании, но так и не решились поговорить, обсудить ее. Наорать друг на друга, обвинить в чем-то, если от этого станет легче. Решили, что само как-нибудь пройдет. Они не сделали этого, и в итоге это послужило началу конца. Разладу в области, на фоне которой они сошлись. Стоял не в меру жаркий октябрьский вторник. Несмотря на золотое сияние листьев на улице, в мастерской четы Снейп было мрачно и душно. У них была непростая задача. В августе они получили редкий и крайне дорогой заказ от анонимного покупателя, который платил вперед. Платил щедро и часто. Необходимо было сварить редкое и энергозатратное зелье «Схождения», целью которого является перепись связи между судьбой, памятью и телом. С такой сложностью в приготовлении Северус никогда не сталкивался, даже подробные записи с этапами готовки не вселяли в Северуса уверенности. Статус зелья пугал матерого эксперта в своей области: запрещенное, нестабильное, опасное. Гермиона была уверена, что они справятся, и что Северус недооценивает себя. Однако червь сомнений засел в мужчине еще на этапе первоначального ответа потенциальному анонимному покупателю. Северус не мог отрицать, что его тянет обуздать неизведанное, к тому же хорошая плата была отличным аргументом. Разлад в семье постепенно поражал все сферы, которые у них были. За одним исключением. Работа. Видимо, под влиянием жены, может, под гнетом внутренних обстоятельств их брака, но факт оставался фактом. Северус согласился. Он свято верил, что порядок в работе продлится и дальше, и продолжал совместное дело, но позабыл о главном. Они оба не роботы. Они люди. И то, что гложет одного супруга, со временем отравит и другого. Полный срок приготовления зелья составлял пять месяцев и девять дней. Октябрьский вторник подвел первую черту в приготовлении. Прошел первый этап: фаза глубинной стабилизации. Все было четко по инструкции, которую выслал покупатель, Северус ежедневно сверялся с записями в журнале. Цвет зелья был темно-графитовым с медленным внутреннем свечением. Температура покоя составляла двадцать два градуса по Цельсию. Плотность компонентов в полтора раза выше воды. Поверхность зелья была гладкой, как стекло, порой отражающая не лица, а скрытые эмоции. Коварное зелье с учетом их положения. Северус знал, что любое отклонение температуры даже на градус по Цельсию вызовет немедленную активацию катастрофического отклика, поэтому вел все наблюдения строго по журналу вместе с Гермионой. Ночью они выступали посменно, и в этот период даже реже ссорились на почве недопонимания в их собственных жизнях. Северус был уверен в своей работе, в себе и в Гермионе, которая с ним работала. Однако он допустил ошибку в простом математическом примере. Когда один ингредиент отрицательный, итог уравнения предопределен. — Приступаем к следующему этапу, — строго произнес Северус и провел рукой, облаченной в резиновую перчатку, по фолианту. — Гермиона, подготовить настой коры безымянного дерева, пепел высохшего зеркального мха, дистиллят лунной росы, соль смещения, порошок обсидиана… Он кашлянул, спиной чувствуя недобрый настрой супруги, который его сбил. — Только не забудь, что… — Тройной помол обсидиана, — коротко отрезала она и схватила ступку с пестиком, — помню. Северус ничего не ответил, не кивнул, лишь повел плечами, сбрасывая колючий холод, и принял факт как данное. Коллега его слышит, все в порядке. Он принялся за исполнение своей задачи в этом деле: поддерживание температуры в двадцать два градуса по Цельсию. Точную граммовку ингредиентов он доверял Гермионе. Доверял всегда. До сегодняшнего важного дня. Продолжая помешивать зелье, он поднял взгляд и повернулся, наблюдая за тем, как супруга склонилась над столом и по весам отмеряла необходимое количество ингредиентов. Что-то екнуло в груди Снейпа. Предчувствие? Недоверие? Страх?.. Он уже набрал в грудь воздуха, как она повернулась к нему и встретилась с ним взглядом. Северус вдруг опешил. Он так давно осознанно не смотрел Гермионе в глаза, прячась за своими страхами и скрывая свою тайну, чтобы не потерять свою жену, что забыл… Забыл о том, что в настоящем она все еще здесь, пока с ним. Чахнет, гаснет, страдает. И откатывается к состоянию своего прибытия сюда пятью годами ранее. — Дистиллят лунной росы готов, приступаю к вливанию? — ровным, совершенно ничего не выражающим голосом произнесла Гермиона. Даже голос поменялся. Что же с ней стало? Когда это с ней произошло? И почему он не хотел этого замечать? Северус сглотнул. Ком в груди сворачивался все сильнее. Что же его так пугало? Что за седьмое чувство в нем проснулось? — Вливай, — кивнул он, и рука, помешивающая зелье, слегка дрогнула от этих слов, от чего Северус ощутил мороз вдоль позвоночника. Нельзя отвлекаться. Нельзя думать ни о чем другом, только о работе. Малейшая ошибка может все разрушить. Все сломать. Все уничтожить. Северус вдохнул и плавно выдохнул. Главное собраться и держать себя в руках. Он контролирует ситуацию, все в порядке. — Тринадцать секунд, не прерывая струю, — напомнил он. Гермиона кивнула и приступила к работе. Губы ее бегло шевелились, она вела подсчет скрупулезно, на опыте, по-прежнему фоном используя секундомер, который все равно уже казался не таким точным, как она. — Готово, отмеряю соль смещения. Она повернулась спиной к Северусу и встала лицом к столу, а Снейп задержал дыхание, глядя в котел, где постепенно растворялась лунная роса. Зелье было в покое, порядок, однако тревога никуда не уходила, она звенела все сильнее. С каждой новой ложкой соли, которую Гермиона клала на весы. Северус сжался в пружину. — Гермиона, я сам это сделаю, — резко сорвался он с места к ней. Девушка запротестовала моментально и нахмурила аккуратные брови, замерев с ложкой в руке. Северус снова заметил только сегодня новую деталь во внешности супруги. У нее появились морщинки. Вокруг глаз, у рта, на лбу. Или они всегда были? Почему он раньше этого не замечал?.. — Это моя задача, — прогремела она, глядя с вызовом ему в глаза. — Ты что, мне не доверяешь? — Доверяю, но сделаю сам, — старался отвести он взгляд. — Дай мне ложку. Гермиона вывернулась из его хватки. — Нет, — взвилась она. — Не нарушай хронологию событий, тебе следует мешать зелье по инструкции по истечении сорока секунд после того, как я добавлю соль смещения! Тревога нарастала все сильнее, шар в грудной клетке закручивался туже, дыхание становилось тяжелее, температура в помещении поднялась выше. — Мне хватит времени подготовиться! Я сделаю сам! Гермиона! Она даже не могла объяснить после этого, почему так сделала. Северус не мог вспомнить, зачем он настаивал на том, чтобы сделать все самому, если доверял Гермионе, как себе, в вопросах работы. Однако сделанного было не вернуть. Едва ее имя громыхнуло из уст супруга, Гермиона словно с цепи сорвалась. Схватив последнюю ложку соли, она не глядя добавила ее в миску и, в два шага подлетев к котлу, высыпала содержимое внутрь. Северус дрогнул. Чувство в груди обострилось так сильно, что вспотели руки. Он сжал резиновые перчатки, чувствуя внутри резины сильный жар. Гермиона метала молнии из глаз, но при этом подняла руку и показала Северусу в срок поставленный таймер. — Тебе хватит времени подготовиться, — холодно отчеканила она. Таймер насмешливо отсчитывал время. Тридцать шесть, тридцать пять, тридцать четыре… По инструкции им необходимо было добавить ровно восемьдесят грамм соли смещения. Ни больше, ни меньше. В результате стычки, произошедшей по глупости на фоне проблем более насущных, и необдуманного шага было добавлено девяносто два грамма. Они догадывались, но не знали наверняка. Соль смещения усиливала разрыв в неверном количестве, а не гарантировала стабильность. Она не прощала «чуть больше» или «чуть меньше». Таймер теперь был запущен не только на приборе. Северус направился к котлу. Он ощущал, как у него начали подрагивать ноги, словно они стали из ваты. Ощущение не из приятных, когда ты должен быть сосредоточен на выполнении точных инструкций и держать голову холодной. Северус остановился у котла. Поверхность зелья не изменилась. Таймер возле котла все считал. Двадцать девять, двадцать восемь… По истечению времени ему необходимо помешать зелье строго по правилам. Семь оборотов против часовой стрелки, три по часовой, выждать ровно одиннадцать секунд паузы. И сделать повтор указанных действий, после чего добавить обсидиановый порошок. На этом второй этап будет завершен и можно будет жить дальше. Поддерживать температуру посменно, записывать данные в журнал и ждать следующего шага. Большая часть позади, кажется, все в порядке. Двенадцать, одиннадцать… — Ты вечно молчишь до последнего, а затем говорить начинаешь, но совсем не то, что нужно. Северус поднял взгляд от таймера. Гермиона стояла перед ним со скрещенными руками и глазами, до краев наполненными обидой. Что происходят с людьми, которые не говорят в моменте о боли, причиненной друг другу? Обида начинает просачиваться в мелочах. В быту, в разговорах на отдаленные темы, в придирках к несущественным деталям. Во всем вокруг. Во всем, только не на первоисточнике. — Гермиона, не сейчас, — снова опустил взгляд на таймер Северус. — Да, я привыкла, — коротко и тихо отозвалась она. Это оказалось мощной пощечиной для Северуса Снейпа. Тихой, но хлесткой. Короткой, но болезненной. Она привыкла. Это оказалось тяжелее, чем он думал. Обычно она пыталась кричать, злилась и ругалась, а тут… Тихое принятие. Она привыкла. Привыкла к его безразличию в вопросах разговоров друг с другом. Два, один… Северус схватился за черпак. Так, семь оборотов против часовой. Один, два… «Да, я привыкла». Три, четыре… Она стоит к нему спиной, но Северус боковым зрением видит, как дрожат ее плечи. Плачет. Пять, шесть… Тихо, отвернувшись, не показывая свою слабость никому. Ни чужим, ни собственному мужу, с которым прожила пять лет, ни самой себе. Что мы наделали друг с другом?.. Семь, восемь… Северус замер и резко втянул в себя воздух. Гермиона тут же обернулась и уставилась заплаканными глазами на котел. — Сколько?! — одними губами произнесла она. Северус глотнул. — Восемь… — Нужно семь! — Знаю, — в глотке пересохло. — Сейчас, посмотрю на реакцию. Может, смогу приступить дальше. Гермиона мгновенно оказалась рядом. Сначала ничего не происходило. Зелье по-прежнему слегка мерцало. Сначала даже показалось, что все в порядке, а затем это произошло. Поверхность зелья прямо на глазах стала совершенно отражаемой, словно перед ними лежало зеркало. Северус тут же схватил термометр и опустил его в котел. Ртуть взмыла вверх за две секунды с двадцати двух до тридцати девяти градусов по Цельсию. — Назад! — взревел Северус и, бросив в сторону термометр, закрыл Гермиону собой, оттаскивая к двери. Они не успели даже до нее дойти. Все произошло мгновенно. Этот лишний оборот сломал симметрию цикла вместе с дополнительной граммовкой соли. Звука не было никакого. Воздух словно пропал, стало нечем дышать, котел исчез, и на его месте оказалась зияющая трещина, от которой исходило странное матовое свечение. Всего через полторы секунды произошел разрыв. Оглушающая волна отбросила их к стене с такой силой, что вышибло из груди воздух и заложило уши. Мастерская наполнилась дымом, из окон выбились стекла. Перед тем, как отключиться, Северус лежащий на полу под грудой обвалившихся полок с банками и травами, увидел, как Гермиона, прижатая к стене стеллажом, обмякла, закрыв глаза. Северус пришел в себя, медленно открыв глаза, когда в разбитые окна падали лучи уходящего солнца. В воздухе пахло чем-то незнакомым и гнетущим. Северус сначала старается подняться плавно, но затем видит Гермиону, и адреналин взрывается в крови. — Гермиона! Он вскакивает так, словно ему семнадцать лет, он не был пару часов назад на волоске от смерти, и у него нет никаких травм после случившегося. Ощутив какой-то дьявольский прилив сил, он с рычанием оттаскивает тяжелый стеллаж от Гермионы и старается аккуратно взять жену на руки, не чувствуя собственного тела. — Гермиона, сейчас, — лепечет бездумно и почти безумно Северус, — сейчас выйдем на улицу, не спи только, ладно? Не спи. Северус, не разбирая дороги, выбирается из мастерской и бредет по коридору, периодически опираясь на стены, в сторону улицы. Гермиона висит у него на руках без чувств и движения. Больше всего Снейп боится самого страшного исхода, но старается выбросить эти мысли из головы. Выбравшись на волю, он глубоко и хрипло дышит, кашляет и едва удерживает равновесие, но все-таки доходит до лавки и кладет на нее супругу. — Гермиона, давай, приди в себя, — истерично шепчет он, стараясь нащупать пульс на шее. Он громко выдыхает. Пульс есть. Слабый, но есть. Он шлепает ее по щекам, дрожащими руками достает палочку и что-то шепчет, проводя неровные зигзаги над ее телом. Ни голос, ни рука не слушаются. Только бы у нее не было ничего сломано, только бы органы не пострадали. Северус заканчивает с заклинанием, и свет на кончике палочки гаснет. Недолго думая и не рассчитывая на треклятую магию полностью, он приступает к искусственному дыханию и непрямому массажу сердца. — Давай, Гермиона, пожалуйста, — не останавливается он, стиснув зубы, продолжая массаж сердца, — пожалуйста, не оставляй меня. Гермиона, пожалуйста… Он почти задыхается, тело мужчины бьет дрожью, и спустя бесконечные две минуты веки девушки наконец трепещут. Снейп падает на колени рядом только тогда, когда она хватает самостоятельно ртом воздух. — Мерлин! — восклицает Северус так отчаянно, что в жилах стынет кровь. — Гермиона, ты слышишь?! — берет он ее лицо в свои ладони, истерично поглаживая щеки. — Слышишь меня?!. Гермиона мычит и, с силой смежив веки, наконец открывает глаза. — Мерлин, я думал, что потерял тебя, — задыхаясь, прошептал он сорвавшимся голосом. — Гермиона, прости! Прости меня! Он сгреб ее в охапку, прижав к себе так крепко, как только позволяли собственные силы. Он больше не мог сдерживать в себе ничего, он плакал, сжимая в объятиях самого дорогого для него человека. Плакал и качал ее в цепком кольце рук, пока ее кисть слабо обхватывала его шею. Наконец он расцепил дрожащие объятия и помог Гермионе сесть. Девушка осоловело и заторможено приложила руку к грудной клетке и сморщилась. — Где болит? — встрепенулся Северус. — Покажи мне, где… Гермиона подняла взгляд на мужа и поразилась. Она никогда его таким не видела. Боль в груди как-то даже слегка утихла, пусть никуда и не исчезла. Она медленно подняла руку и коснулась кончиками пальцев его рассеченной брови. — У тебя кровь, — тихо произнесла она. — Садись рядом, я подлатаю. Северус повиновался. Сел рядом, пусть и не мог себя заставить отвести от Гермионы взгляда. Она была жива, но едва не испустила дух несколько минут назад, а теперь все равно заботится о нем в своем стиле. Сухо отчасти, отрешенно даже немного. Совсем как он. Гермиона вынула палочку и попыталась поднять вверх руку, но она плохо слушалась. — Не шевелись только, ладно? А то… Северус не мог наблюдать за тем, как она мучается. Ему было больно видеть то, что он натворил. Больно так сильно, что тяжесть в груди не проходила, а лишь нарастала. — Перестань, — сморщился он. — Это просто царапина. Не понимая, что она чувствует себя совершенно также. Винит себя не меньше, чем он сам. За стеной собственной гордости и нежелания показать слабину, они чуть не потеряли друг друга. Чуть не погибли в мастерской, в которой и сошлись-то пять лет назад по той причине, что оба любили творить. Любили зельеварение. А со временем полюбили и друг друга. Гермиона вдруг горько всхлипнула и, вскинув руки, обняла Северуса за шею, притянув его к себе. Мужчина дрогнул в ее объятиях, но в следующую же секунду сдался и обвил руками стройный стан супруги, вжавшись носом в ее волосы. Они пахли дымом и призрачной смертью. Запахом, который, как ему кажется, он до конца своих дней не сможет забыть. — Прости меня, Северус, — глухо проговорила она ему в шею, — это я виновата! — Твоей вины тут не больше, чем моей, — отозвался он шепотом ей в волосы. — Я чуть не потерял тебя по собственной глупости. Она выпустила его из объятий и взяла любимое лицо в ладони, начиная бегать лихорадочным взглядом по нему. Рассеченная бровь, щеки в копоти, темные глаза источают жгучую вину и боль, которую не в силах больше скрывать. Они долго молчали. Пора избавляться от тугого комка в груди. На пороге смерти говорить хочется сильнее, чем когда-либо. — У меня в чулане дома шесть папок, — сглотнув, с усилием произнесла она. — Выдали мне их там же, где твое заключение о немоте. Гермиона почувствовала себя так, словно тайна, которую она несла в себе в одиночестве долгие годы, сейчас сорвется с ее языка порывом рвоты. Нет пути назад. Она вдохнула, с дрожью выдохнула и рассказала. Шесть закрытых дел из Мунго. Шесть тощих папок. Шесть знаков от судьбы бежать из Министерства, сверкая пятками. Шесть последствий жизни послевоенного времени. Шесть пощечин судьбы. Шесть неправильных решений за годы службы. Шесть причин ненависти к себе. Шесть абортов. Северус слушал ее внимательно, не перебивал, давал ей возможность высказаться. Ни словом, ни жестом, ни мимикой он не дал ей даже причины подумать, будто он осудит ее, проклянет или оставит. Она высказывалась надрывным голосом, который то срывался на крик, то становился шепотом. Она плакала, злилась, замыкалась в себе в процессе рассказа, но выуживала из себя все до конца, постоянно бросая взгляд на Северуса. Гермиона всякий раз будто этим взглядом спрашивала: «Ты здесь? Ты слушаешь? Ты слышишь? Я говорю. Я никому никогда этого не говорила. Ты первый. Я себе-то этого сказать никогда не могла» Я себя за это ненавижу. Теперь я хочу того, от чего шесть раз отказалась. Я требую и от тебя, и от себя того, на что больше, кажется, не способна. Я потеряла эту возможность, я ее променяла. На что? На пустую жизнь. На слепую молодость. На простое «ничего». Она выживала, а теперь не знала, на что надеяться. На понимание? Сочувствие? Скорее, на прощение. Рассказав об этом вслух, она надеялась простить саму себя. И не встретить обвинения со стороны мужа, который взял ее в жены такой. Скрытной, поломанной, побитой последствиями войны и собственным малодушием. Северус взял ее лицо в ладони и прикоснулся губами ко лбу, испещренными морщинками. — Здесь нет твоей вины, — произнес он. — Если бы этого не произошло, нам бы, наверное, и не суждено было встретиться. Зачарованная доска выбирает не просто так. Это магическое соглашение, правила которой мы не знаем. Он замолчал, посмотрел ей в глаза и добавил: — Я был зверски одинок и пуст до встречи с тобой, пусть и при других обстоятельствах. И он тоже рассказал. Сам. Впервые. Он едва выкарабкался из лап смерти второго мая девяносто восьмого. Колдомедики пытались выходить его, но яд треклятой змеи оказался слишком пагубным и отравляющим. После случившегося не только немота поразила его тело. Его выпустили из Мунго, разводя руками. «Доживет уж как-нибудь. Справится, вряд ли детей ему растить». Этим все не закончилось. Безопасность, пусть и мнимая, растворилась, едва он покинул стены Мунго. Больше больница его не защищала. Новый министр тут же прислал мракоборцев к дверям, и Северуса доставили в кабинет Бруствера. Молчание, собачья верность и работа на Министерство вдали ото всех — именно такую цену Кингсли назначил за возможность Северуса жить дальше. Снейп был так задушен положением, что у него не осталось выбора. Он согласился. Лишь бы вдали ото всех, подальше от людей и пересуд. Одиночество в глуши с ежемесячной платой собственным трудом на новый мир после войны. Бруствер не глуп, понимал прекрасно, что Северус хоть и с поганым прошлым, но с богатым опытом. Новый мир здорово бы пожалел, если бы лишился столь опытного в своей области зельевара. Северус застрял в этой глуши, пытался наслаждаться одиночеством, но ничего из этого не вышло. Он буквально одичал вдали от людей, озверел от одиночества и нуждался хоть в одном живом существе рядом. Поэтому он и выставил объявление о поиске стажера в свою лавку. Повелся на очередную уловку магии, потому что только на нее, по воле судьбы, и мог рассчитывать. Однако он и подумать не мог, что на его зов откликнется хоть кто-то, что уж говорить о Гермионе Грейнджер. Первое время после ее прибытия он был спокоен. Настолько, насколько это возможно. Однако, осознав всю уязвимость собственной души и сердца, которое, как оказалось, еще способно биться быстрее для кого-то, он запаниковал. Какая молодая женщина согласится на жизнь с мужчиной, который не сможет ей дать того, в чем она однажды будет нуждаться? Он был бесплоден, но скрыл это от нее. Она считала, что после череды абортов тоже бесплодна, но скрыла это от него. Вот они и застряли в трясине взаимной тайны, о которой следовало говорить. Северус боялся потерять ее, страшился снова остаться один. Гермиона испытывала те же чувства. И вот теперь, достигнув критической точки, они оба поняли, что играли в бессмысленную молчанку. Итог этой игры привел их к этому моменту. Разгромленной мастерской и последствиям, о которых они пока не знали. Рассказав свои тайны друг другу, они рассчитывали, что станет легче. Разве так не должно быть? Должно же было. Однако почему-то не стало. Ни после восстановления мастерской, ни после откровенных ночей любви, которых у них давно не было, ни после морального восстановления от трагедии, ни после отказа от работы с зельем и возвратом всех выплаченных средств анонимному покупателю. Тяжесть в груди не проходила. Лишь усиливалась, росла и нагнетала. — Что-то произошло с нами в тот день, — произнес наконец Северус свои мысли вслух. Они сидели у огня в своих креслах с чашками чая так, словно разлада их последнего года не было. Так, словно два месяца назад они не чуть не погибли. Гермиона неосознанно скребла ногтями по грудной клетке, слепо глядя в огонь. Кожа там была покрыта царапинами, порой глубокими и долго заживающими. Она не осознавала, как сильно скребла себя ногтями. Так, будто пыталась выскрести что-то из себя, но не понимала, как ей это сделать. Северус невольно убрал руку от собственной грудной клетки. Он страдал тем же, чем и она. Только был сдержаннее, не так сильно наносил себе увечья. — Что ты имеешь в виду? Гермиона облизнула сухие губы и сделала короткий глоток чая. — Не знаю, не могу пока сформулировать, — нахмурился он, — но мне кажется, мне следует, — Северус кашлянул, — нам следует предметно и глубоко изучить зелье, над которым мы работали. Гермиона внимательно смотрела на профиль мужа, кожа которого мерцала от света огня из камина. Он еще не произнес этого вслух, но она уже знала, что Северус собирался сказать. Мужчина тяжело вздохнул. — Та тьма, которая разверзлась на месте котла, — продолжил он, — была не просто игрой воображения. Мы нарушили правила в работе с зельем, которое не прощает ошибок. Гермиона подавила в себе желание снова провести ногтями по грудной клетке. — Мы с тобой расплачиваемся за эту ошибку, — наконец произнес Северус, — но не знаем, что она из себя представляет. Поиски начались в тот же вечер, они даже не допили вечерний чай. За окном бушевала непогода, темная и свистящая декабрьская метель. В доме было душно и пыльно, чета Снейпов поднимала всевозможные альманахи из архивов и искала ответы на свои вопросы, опираясь на фолиант рецепта зелья от анонимного покупателя, копию которого Гермиона сделала сразу, как они приняли предложение делать этот заказ. Издержки профессии. Всегда иметь копию чего бы то ни было. Разумеется, ответов они не получили в тот день, но хотя бы нашли зацепки. Северус послал сову старой знакомой в лице Минервы с просьбой прислать определенные книги, которые были в Хогвартсе. Он не рассчитывал на ответ, но хотя бы попытался. Удивительно, но она ответила на это письмо и даже не задавала вопросов. Северус был поражен не меньше своей жены. Гермиона, в свою очередь, совершила ряд набегов в библиотеки близлежащих поселений и даже получила пару альманахов через Гарри. Точнее, не через самого Гарри, а благодаря его влиянию. Книги прибыли к ней прямиком из Министерства с визой старого друга, который подписал разрешение на их передачу. Ответным письмом Гермиона его поблагодарила и даже слукавила, пообещав возможную встречу. Затем соврала осознанно, зачем-то подписав письмо девичьей фамилией. Своего поступка она так и не смогла объяснить. Может, она настолько отвыкла от мира внешнего, что только подобная скрытность могла обеспечить ей безопасность. Они потратили почти всю зиму на поиски, и лишь к концу февраля все ниточки связались наконец воедино, и ответ на заданный в февральский вечер вопрос был получен. — Прокляты, — глухо отозвалась Гермиона, глядя в стену перед собой. — Посмертно прокляты. Зелье «Схождения» относилось к предмету черной магии прошлых столетий, но узнать они наверняка все это смогли, лишь получив альманахи из закрытых секций Министерства и Хогвартса, связав десятки ниточек из разных источников. Северус стиснул зубы от злости, осознавая, что ему следовало догадаться еще в момент, когда он получил этот заказ в свои руки. Следовало проверить тысячу раз, прежде чем согласиться. Проблема была в том, что он уже совсем не тот, что был раньше. Он давно потерял хватку, свою неизменную чуйку. Дело было не в Гермионе, а в нем самом. Их обоих сломала война и ее последствия. По-разному, но сломала. Корить себя не было смысла, следовало принять неизбежный факт реальности, в которой они с Гермионой находились. Неправильно сваренное зелье спровоцировало вспышку черной магии, разрушительная сила которой обрушилась на двух живых существ, которые были в радиусе ее поражения. Они были прокляты. Прокляты посмертно. У них был таймер до последнего вздоха. Таймер, встроенный в саму душу. Оттого она и болела постоянно. Оттого и тяжесть не могла исчезнуть и лишь нарастала. Им остался год. Ровно год. Триста шестьдесят пять дней с момента трагедии. Почти половина из которых была прожита. Гермиона сидела на полу рядом с Северусом, бросив руки вдоль тела и ссутулив плечи. — Гермиона… Девушка подняла на мужа отрешенный взгляд. — Ты хочешь жить? Она не знала, как ей быть. Не знала, как им быть. Ценила ли она жизнь? Хотела ли жить? Мерлин, разумеется, да. Даже несмотря на все тяготы и горести, которые преследовали ее настойчивой тенью после войны и догнали здесь, в этом богом забытом месте. Она ценила жизнь. Она ее любила. Ее можно было полюбить хотя бы за то, что рядом с ней сидит родной человек. Ее сердце. Ее душа. Раненая, отчасти пропащая, но родная. И она бы все отдала, чтобы продолжать жить. Жить рядом с Северусом. Состариться с ним. Даже без детей. Гермиона отогнала от себя эти мысли, хоть после трагедии ей и стали сниться очень реалистичные и болезненно реальные сны. Она видела их с Северусом ребенка. Она держала его во сне на руках. Это был мальчик. Она видела себя мамой мальчика. Даже если этому и не бывать, она все равно бы выбрала жизнь. Она хотела этого. Хотела жить. — Да, — прошептала она, придвинувшись к Северусу, обхватив его лицо ладонью и заглянув в глаза. — Все бы отдала, чтобы жить дальше, — она сглотнула. — Жить с тобой… Северус накрыл ее холодную руку своей, и они закрыли глаза, соприкоснувшись лбами. — Я редко говорю это, Северус, — продолжила она, — даже и не говорю почти, но хочу, чтобы ты знал это, — она вздохнула. — Я люблю тебя, люблю, люблю… Она покрывала короткими поцелуями его лицо, не открывая глаз, и чувствовала, как боль в груди на время затихает от этого. Проклятье боялось света, страшилось ярких и искренних чувств, пряталось от них. — Я готов жить только по этой причине, — растворялся он в такой редкой, нетипичной, но крайне необходимой им обоим ласке. — Влюбиться в тебя было проще всего на свете. Иногда мне кажется, что я полюбил тебя задолго до того… — Как встретил? — невольно прервала его Гермиона. Она была поражена, что он так сказал. Он не говорил ей подобного ни разу. Северус поймал ее губы и, оставив на них долгий, тихий поцелуй, вновь коснулся ее лба своим. — Да, так и есть, — согласился он. — Так что я найду способ изменить то, что случилось. Даже больше, — мужчина сглотнул и снова заглянул Гермионе в глаза, после чего тихо произнес: — Мне кажется, я уже его нашел. Они сидели среди гор раскиданных старых книг, буквально каждая из которых представляла собой историческую ценность. Они были в эпицентре истории магии, собранной по крупицам в ветхих альманахах, большинство из которых ныне живущие никогда в своей жизни не видели. Перед их глазами лежал один из них. Такой старинный, что страницы следовало переворачивать в специальных перчатках, в противном случае ветхий лист попросту рассыпался бы в руках. Гермиона внимательно читала строчку за строчкой, и с каждым последующим прочитанным словом ее глаза все сильнее округлялись. Это было невозможно. С таким уровнем сложности в приготовлении и реализации она не сталкивалась никогда в жизни. Северус тоже. Стоит ли говорить цену этого заклинания и зелья? Разумеется, стоит. — Это невозможно, — изумленно произнесла Гермиона и тут же нахмурилась. — То есть… Я думаю, возможно, конечно, раз это уже кто-то делал, но это… Это немыслимо. Это… Бесчеловечно. Разве нет? Северус посмотрел Гермионе в глаза и сказал то, что на самом деле думал: — Если мы хотим жить, это наш единственный способ. Это было безумие. Самое настоящее безумие. Пик колдовства, его самая настоящая вершина, совершенно далекая от Бога и всего святого. Проклятье зелья «Схождения» можно было разрушить, но столь высокой цены никто еще никогда не платил. Ветхий альманах был написан женатой парой чернокнижников несколько столетий назад. Они провернули это вдвоем, и у них получилось. Поэтому и была написана их книга. Чтобы разрушить посмертное проклятье, необходимо поменяться судьбой и душой с человеком из параллельного мира. Душа этого человека доживет остаток мгновений проклятого в настоящем мире, в то время как проклятый должен перенестись в параллельный мир и прожить украденную жизнь с нуля. Родиться в чужом мире, вырасти в чужой среде и семье, достичь определенного возраста, встретиться со своим супругом, который проживает такую же украденную жизнь, оживить воспоминания, прожить полную жизнь украденных душ, погибнуть так, как это предопределено именно для них, и только после этого вернуться обратно. Только в этом случае проклятье будет разрушено. В реальном мире пройдет всего пара мгновений, в то время как в параллельном мире можно прожить целые годы. Годы, десятки лет, а не шесть с половиной месяцев, которые у них остались. — Даже если мы не вернемся обратно, — все еще не могла поверить Гермиона, — у нас будут годы в другом мире. Мы сможем прожить жизнь там, а потом просто… Исчезнем?.. Северус с улыбкой кивнул, наблюдая за тем, как загорелись ее глаза, и как легкий румянец наконец окрасил бледные щеки. — А если не выйдет? — испуганно прошептала она. Северус какое-то время молчал. — Мы хотя бы попытаемся, — наконец ответил он. — И если начнем приготовления сейчас, то без спешки все сможем подготовить к… — К нашим похоронам второго октября? — она сказала это таким озорным тоном, что даже Северус развеселился. Он сокрушенно покачал головой. Они действительно одичали в этой деревушке. Оба сошли с ума, спятили. Играют с огнем и самой Смертью, вертят у нее перед носом игральными картами и думают, что смогут оставить ее в дураках. Надежда, как известно… Нет, не умирает последней. Она сильнее страха. — У меня появилась возможность прожить с тобой еще одну жизнь, и знай, — он усмехнулся, — я этой возможностью воспользуюсь. Не упущу. Гермиона улыбнулась, в глазах у нее стояли слезы. — Знай, Северус Снейп, — прошептала она, глядя ему в глаза, — я все равно ни на что не променяла бы годы, проведенные с тобой. — Знаю, — поверил в себя Северус. — Такого еще поискать надо. — О! — саркастично воскликнула она, рассчитывая на другой ответ. — Это уж точно! Они начали приготовления к этому безумному плану в конце февраля. Брали меньше заказов в лавке, основные силы тратили на подготовку, исполняли только поручения из Министерства. Северус ворчал, что в другом мире скорее с собой покончит, чем будет обязан кому-нибудь подчиняться из страха и на кого-то работать в таком плане. Они пытались жить эти месяцы в полную меру, насколько могли, игнорируя растущую тяжесть в груди, таймер в которой продолжал отсчитывать отведенное им время. Гермиона шутила, что надо вкусно есть тут, вдруг в другом мире такой еды не будет. Даже научилась готовить новые блюда, и почти все оказались съедобными. Они наслаждались теплой весной, тратили заработанные отложенные деньги с легкой руки и продолжали шутить, мол, когда, если не сейчас. Зелье оказалось не таким сложным в приготовлении, как отработка заклинания для его активации. Однако ни Северус, ни Гермиона не отчаивались. Казалось, будто близость к смерти еще сильнее вдохнула в них желание жизни. Они стали больше говорить о собственных чувствах, меньше скрывать негативные стороны своих характеров. Перестали бояться. Гермиона была уверена, что любить сильнее уже не сумеет, но ошиблась. Она любила Северуса так сильно, что тяжесть в груди все чаще отступала, когда она позволяла этому чувству волнами проноситься по телу. Северус ощущал тоже самое. Ему казалось, что он не чувствовал себя более живым, чем в эти их последние полгода. Гермиона отпраздновала свой тридцать третий день рождения в сентябре и сказала, что умереть в этом возрасте даже символично. Северус не очень понял, что она имела в виду, когда упомянула Библию, но расспрашивать не стал. К первому октября все было готово, и они вышли во двор проводить свой последний закат. Они стояли, молча взявшись за руки, и смотрели на то, как оранжевый диск постепенно опускается к горизонту. Ветер трепал их волосы и мантии, кружил пожелтевшие листья вокруг. Пахло осенью и сырой землей. — Ты жалеешь о чем-нибудь? — глядя перед собой, тихо задала вопрос Гермиона. Северус прищурился от солнечного света и повернул голову, глядя на ее профиль. Она такая красивая. Совершенная в своем несовершенстве. Ему страшно повезло, что она пришла в его жизнь. Он ценил это больше всего на свете. Ценил ее веру в лучшее, ее стержень характера, ее волю, ее эрудированность, ее способность выдерживать любые испытания. Он не говорил ей об этом вслух, но в этом случае знал, что она это понимала. За эти полгода они многое поняли друг о друге. — Да, — наконец ответил он. — И ты знаешь, о чем я. — Скажи вслух, — попросила Гермиона. — Я хочу это услышать. Северус перевел взгляд на последние солнечные лучи. — Что нам не довелось стать родителями, — на выдохе произнес он. — Я знаю, ты стала бы хорошей матерью, — Северус снова на нее посмотрел. — Хорошей, Гермиона. Он тоже видел сны после трагедии. Яркие и реальные. Настолько правдоподобные, что ему казалось, будто он может подойти и коснуться всего, что его окружало. Он видел их дом, видел Гермиону, которая держала на руках ребенка. Мальчика. Их мальчика. Гермиона кивнула и часто заморгала, прогоняя слезы. Они сейчас не к месту. Она сильнее сжала руку Северуса, поблагодарив его тем самым за то, что он сказал ей об этом вслух. — Мы с тобой все равно однажды встретимся в том мире, куда попадем, — с легкой улыбкой произнесла она, думая о чем-то своем. Северус кивнул. — Да, только придется дождаться друг друга. — Обещай не заваливать меня в постель раньше времени, — вдруг выдала она, сверкнув глазами, и едва сдержалась, чтобы не засмеяться. — Какой кошмар, — закатил глаза Северус и ухмыльнулся. — Я дождусь твоего возраста согласия. В этот раз сдержать смех не удалось обоим. Гермиона сильнее сжала руку Северуса. Она у него была сухая и горячая. Всегда такой была. Это ее успокаивало. Солнце все ниже опускалось за горизонт, начинало холодать. — Как думаешь, какой будет мир, в котором мы окажемся? — задумчиво произнесла Гермиона. Северус помолчал, раздумывая над ответом. — Главное, чтобы он не был на пороге войны или революции, был кров, а пища в достатке, — резюмировал он. — В остальном, думаю, со всем прочим справиться можно. Гермиона согласно кивнула. Грешно представлять себе золотые горы в месте, о которым ты ровным счетом ничего не знаешь. Это была лотерея, а счастливицей Гермиона Снейп была лишь единожды, когда переехала сюда и встретила Северуса Снейпа. — А вдруг нам так сильно понравится, что мы не захотим возвращаться? — решила развить мысль Гермиона. — Сомневаюсь, что смогу найти там себе дело по душе, учитывая профиль моей текущей работы, — не смог согласиться с ней Северус. К тому же, вопрос был метафорическим. Вернуться все равно придется. — Без магии и зельеварения ты — не ты, — уступила Гермиона. — Согласна. Она вдруг почувствовала, что не может остановиться. Что ей хочется задавать вопросы. — Как думаешь, когда мы должны будем встретиться? Когда поймем, кто мы? И откуда взялись? Чем ближе наступал неизбежный момент, тем страшнее становилось. Фоновая боль в груди перешла из фазы «невыносимая» в «терпимую», потому что они к ней привыкли. Все равно, что постоянно носить на ногах утяжелители. Ты уже и не помнишь, как себя чувствовал, когда их не было. — Я скажу так, — отозвался Северус, — все произойдет тогда, когда нужно. Гермиона сглотнула. Все больше мыслей терзало ее. — Мы вмешиваемся в магию, в высшие силы и самое могущественное ее проявление. Мы играем со смертью, забираем чужие жизни ради своей. Как думаешь, мы эгоистичны? Она все еще смотрела перед собой, прямо на последнюю оранжевую полосу уходящего солнца. — В равной степени, как и любой человек, который хочет жить, едва ему на глотку наступает смерть, — спокойно и уверенно ответил он. Гермиона сглотнула и нахмурилась. — Я не испытываю мук совести, Северус. Совершенно не испытываю, — откровенно добавила она. — Незнакомые нам души окажутся в наших телах, чтобы дожить последние минуты, а мы украдем их жизни с самого начала в другом мире, но мне ни капельки не совестно. Как думаешь, я плохой человек, раз так думаю? Северус поднял ее руку и прикоснулся губами к их скрещенным пальцам. Гермиона улыбнулась. Тихо и искренне. Сегодня она была прекраснее, чем когда-либо. — Нет, ты не плохой человек, — честно ответил он, — но я все-же испытываю небольшую муку совести, — он задумался. — Ты же понимаешь, что у нас есть выбор: сделать это или не сделать. Гермиона повернулась к нему и резко выдохнула. — Северус, мне этот мир осточертел слишком рано, и только с тобой я испытываю эмоции, на которые, как я думала, давно не способна. Мы создали возможность прожить вместе в другом мире, при других обстоятельствах. Других… Телах. Она не сказала этого. Не сказала, что, возможно, тот мир может дать им и то, в чем они оба тут не преуспели. Их тела в магическом мире уничтожены для дальнейшего продолжения рода, может, там будет все иначе. И она сможет подержать на руках их с Северусом ребенка. Сына. Кареглазого мальчугана с черными, как ночь, волосами. Последний луч солнца скрылся. Тихую деревушку окончательно накрыла ночная тьма. — В таком случае, нам пора, — покорно произнес Северус. В доме их ждала приготовленная спальня. Их последняя станция. Заправленная постель, свечи, травы вдоль окон и на поверхностях на случай, если что-то пойдет не так, чтобы перебить запах. Либо они проснутся здесь, когда проклятье будет разрушено, либо их найдут в этой самой постели, когда придет время. Рука в руке. Другого им не надо. Они переоделись в заранее выложенную на покрывало одежду, Гермиона расчесала волосы, нанесла на шею по капле экстракта. Северус взял два флакона с зельем, один из них передал супруге. Сняв с пузырьков крышки, они выпили содержимое залпом. Затем легли в постель, накрылись одеялом и взялись за руки. — До встречи там, — тихо произнес Северус, сжимая ее постепенно холодеющую ладонь. — Где бы это «там» ни было, — прошептала Гермиона, чувствуя, как тело наливается свинцом. — Помни, я полюбила тебя задолго до того, — заплетающимся языком произнесла она. — Как встретил… Свечи в спальне погасли. Магический сон одолел мистера и миссис Снейп за считанные секунды. Они провалились в небытие рука в руке с последним признанием в любви друг к другу, застывшем на сухих губах.

Конец — это всегда начало.