Моя baby

Танос не ответил на его слова. Он просто смотрел в эти красные, мокрые глаза, и внутри что-то рвалось. Он никогда не умел говорить правильно. Никогда не знал, какие слова нужны, чтобы не сделать больно. Поэтому он просто действовал. Он схватил Нам Гю за затылок и впился в его губы так, будто это в последний раз. Без нежности. Без подготовки. Голодно, жёстко, почти зверино. Нам Гю застонал ему в рот — то ли от боли, то ли от облегчения, то ли от того, что его не оттолкнули. — Замолчи, — выдохнул Танос, отрываясь на секунду. — Не смей плакать. Ты мой. Понял? Нам Гю кивнул, но слёзы всё равно текли. Он не мог их остановить. Он вообще ничего не мог остановить — ни эту дрожь в коленях, ни то, как сильно хотелось прижаться и не отпускать. Танос рванул его футболку. Ткань затрещала. Ему было плевать. Он хотел видеть кожу. Хотел оставить на ней следы, чтобы Нам Гю каждое утро просыпался и вспоминал: я чей-то. Я не один. — Раздвинь, — коротко приказал он, снимая свои штаны. Нам Гю замер на секунду. Страх всё ещё жил где-то в животе, но выше, в груди, горело что-то другое. Желание. Голод. Любовь, которая давно уже перестала быть просто словами. Он послушался. Танос вошёл резко. Без смазки, без подготовки, просто — потому что не мог больше ждать ни секунды. Нам Гю вскрикнул, вцепившись ногтями ему в спину, но не оттолкнул. Наоборот — притянул ближе, зарываясь лицом в его шею. — Больно, — выдохнул он куда-то в кожу. — Танос, больно... — Знаю, — прохрипел тот в ответ, замирая на мгновение, давая привыкнуть. — Терпи. Я тоже терплю. Он не объяснял, что именно терпит. Что терпит этот чёртов мир, в котором они могут умереть завтра. Что терпит себя самого, вечно сломленного, вечно под кайфом. Что терпит нежность, потому что не знает, как её давать, и единственное, что умеет — вот так, грубо, глубоко, до крови. Движения становились всё быстрее. Танос зажимал ему рот ладонью, чтобы крики не разбудили весь этаж, но Нам Гю всё равно всхлипывал, кусал его пальцы, царапал спину, сходил с ума от этой смеси боли и близости. — Скажи это ещё раз, — выдохнул Танос ему в ухо, почти останавливаясь. — Что? — Нам Гю с трудом разлепил глаза. — То, что ты кричал. Скажи. — Я... я люблю тебя, — прошептал Нам Гю, и это прозвучало уже не как крик отчаяния, а как молитва. — Люблю, даже если ты убьёшь меня. Даже если бросишь. Люблю... Танос зарычал и кончил в него, прижимая так сильно, будто хотел сломать рёбра и влезть внутрь, под кожу, остаться там навсегда. Он не сказал "я тоже". Не сказал "люблю". Он вообще ничего не сказал. Он просто выдохнул, уткнувшись лбом в плечо Нам Гю, и замер. А Нам Гю почувствовал, как по его спине медленно двигается рука. Не грубо. Не требовательно. Просто гладит. И это было громче любых слов.