Бурдюк на ножках

— Ох ты, Господи, что твориться! — Федя, дворовой пёс взятый Марией на передержку, любопытно обнюхивал лежавшее на земле тело. Промокшее и заиндевевшее пальто его особо не привлекало, а вот запах из рюкзака∼, он был просто обворожителен. Пёс активно принялся тереться об упавший наземь портфель, желая то ли растерзать несчастный объект, то ли вскрыть сумку, что у него, пусть и не сразу, но получилось. Его человек был отвлечён своей светящейся плошкой, из которой доносились гудки. Ничто не мешало добраться до столь желанной сосиски в тесте, хотя последнее, по мнению Феди, было лишним. Разорвав шуршащую упаковку, пёс прислушался к взволнованному голосу хозяйки: “ Да, улица Энгельса, во дворах у гаражей… Нет, девушка без сознания… Она такая холодная! … Да, хорошо, будем ждать… Да… Спасибо». — Фух, — голос Марии стал куда спокойнее, что убедило пса не волноваться и вернуть свой взгляд к недоеденному, — хорошо, что мы с тобой сегодня вышли, да, Федь? Взгляд её поднялся от спящего человека к нему и резко ожесточился. — А ну брось! Фу! Кака! — рука хозяйки потянулась к его ошейнику, и он ничего не смогу с собой поделать. Пасть предала его, сама раскрывшись!!! Так желанная сосиска выпала на лёд и сразу же была отобрана. От несправедливости хотелось взвыть, ведь человек всегда отбирала его еду или игрушки, если он находил их на улице! А он всегда так старательно искал! Это правильно! Это вкусно! Обиженно заскулив, пёс вновь обратил внимание на спящего человека. Возможно, он тоже носит в кармане что-то приятное? Его опустившиеся уши вновь встали торчком, а хвост завилял. Все люди, кто жил в его новом доме, носили обалденные палочки в карманах и этот не должен был быть исключением. *** Пробуждение было мутным. Реальность то появлялась передо мной, то исчезала, какие-то фрагменты всплывали в памяти, а какие-то пропадали во тьме. Тело, такое неудобное и тяжёлое, потряхивало. Жутко ныла спина, слипалось першащее горло, и лоб отдавал тупой болью. Просыпаться не хотелось, но шум в палате не давал ускользнуть к Морфею. Чьё-то бурчание со скрипов впивалось в мозг, корёжа до зубной боли. Справа сидели две женщины, что никак не затыкались, и это бесило до дрожи. Что-то было не так. Смутная догадка, не мысль даже, заставила внутри всё похолодеть. Не жгло. Грудину не жгло! Тяжёлые руки с болью вытягивались из-под одеяла, они тряслись и ныли, но всё никак не могли нащупать тепло. Глаза сами по себе увлажнились. Нос не дышал, и жадный хриплый вздох заставил соседок дёрнуться. С кровати что-то упало. Кажется, хлопнула дверь. Внутри продолжало ныть и тянуть, принося всё новые мученья. День явно был отстой. *** На третьи сутки затянувшейся апатии в голову ленивым червяком заползла мысль. «Что-то внутри изменилось». Усталое безразличие трепало что-то знакомое, настолько привычное, что его отсутствие казалось обескураживающим. ЭТО у меня опять забрали, а ОНО взяло да и вернулось, прям как в прошлый раз. Такие метаморфозы и вдохновляли, давая истерзанному духу силы, и пугали, ведь ОНИ могли прийти вновь. Да нет, эти чепушилы-страшилы обязательно придут. Враньё, что молния не бьёт в одно место дважды! Страшилы молнией и были. Чудо, что не припомнили столько лет спустя. Всё подобные мысли отдавали горчинкой от События Второго. За восемь лет время стёрло из памяти большую часть подробностей, оставляя сухой остаток, но даже его было до отвращения достаточно. После События Первого я пришла в себя в государственной больнице города Гардении, куда ко мне, по факту на работу, каждый день заходили копы, такие типично американские, в тёмно-синей форме. Переводчик, молодая женщина, следовала за ними, из раза в раз повторяя одни и те же вопросы: — Где Вы были 10 декабря n — года в 14:53? — В доме номер 9 на Пайн-авеню. — Почему вы были там? Браслет натирал лодыжку, от чего это место хотелось расчесать остатками ногтей. — Мы с мамой сняли небольшую студию на время нашей поездки, мы жили там. — Чем Вы были заняты в это время? — Мылась в душе. День сурка повторялся, уже не вызывая страха. Хотя сначала коленки тряслись от осознания, что меня считают виновницей пожара. Пожара с человеческими жертвами, от чего полиция коршуном следила за нами, как за вероятнейшими преступниками. Не было понятно только одно, как меня ещё не арестовали. Маму вот прямо из магазина забрали в местное СИЗО. Видимо со мной всё сложнее, что логично. Я не совершеннолетняя гражданка другого государства. Усталое раздражение вновь накатило, заставив побаливавшую грудину жечься. Странная реакция, которой раньше никогда не было. Я жаловалась на неё, но врачи лишь разводили руками. То ли это последствие пожара, то ли психосоматика на нервной почве. Всё это было неважно на фоне светящего срока. — Отдыхайте, мы придём к Вам завтра. — До свидания, — ситуация до безумия подавляла. Когда офицер Конрат сообщил о произошедшем, в голове стало так пусто, что поначалу не смогла ему поверить, а теперь принимаю как данность. Может быть, меня просто жестоко разыгрывают? Если нет, то маме грозились дать от двадцати лет до пожизненного. От подобных мыслей начинало подташнивать. Благо сегодня придёт сотрудник посольства, чтобы повторить допрос, и главное, разъяснить перспективы. — Я знаю, что Вы оставили свечу непотушенной, — миссис Маркл, стервозно требовательная женщина, мне тоже не верила, — но откуда в комнате взялся ребёнок? — Не знаю, — Господи, да как же вы задрали, — когда я ушла в ванную, не было никаких свечей, не было НИКАКОГО ребёнка. Маленькая студия, невнимательный подросток, найденный в ванной, и обгорелый детский труп, что на этом моменте подумали бы Вы? Вот и правоохранители не видели ни одного законного сценария. Так почему я ещё не за решёткой? — Незадолго до случившегося к Вам заходил кто-нибудь? — вопросы, вопросы, вопросы. Твою мать, как, наконец, донести до этих людей, что у меня нет ответов! За грудиной неожиданно полыхнуло болью, да такой сильной, что еле успела вцепиться в бортик кровати. Матерь Божья, за что?! Ооох… В нос ударил запах палёной пластмассы. Женщина говорила что-то на фоне, зачем-то коснулась плеча, а потом хлопнула дверью. Боль, сузившая мир до разбитых коленок, отступила. Разжимать руки было неприятно, покрасневшие пальцы совсем не хотели гнуться. Бортик кровати был, как бы сказать, эээээ, помят? Сломала что ли? Нифига себе… Вошедший медбрат, оценив обстановку, позвал куда-то наружу. Спасибо безымянному парню за терпение, собраться в кучу было непросто. Он не мешал, в ожидании привалившись к стене. Вместе мы посетили лабораторию, где зачем-то снова забрали кровь и потыкали ватной палочкой в рот, а потом меня передали на руки странноватому дедуле. Оказалось, психиатр. Особо поговорить мы не могли, он не владел русским, зато тестов ему нарешала на жизнь вперёд. Миссис Маркл не вернулась ни на следующий день, ни через. Полиция заглянула в последний раз и тоже осталась лишь в воспоминаниях, однако абсолютная скука, периодически разбавлявшаяся тревожными мыслями, закончилась неожиданно быстро. В моей жизни на регулярке появился дед-психиатр. То тесты ему прорешай, то подключившаяся переводчица на меня орёт, то скороговорки какие-то. Утонуть в сомнениях можно было только ночью. «Интересно, а кому из нас вменят похищение?», “ Мы сидеть будем вместе, отдельно или меня депортируют обратно?», «Билеты просрочились, получается, что нам никто денег не вернёт?», «Откуда, чёрт возьми, взялся этот ребёнок?!». Ответы всплывать не спешили, хотя календарь на посту отсчитывал уже третью неделю. Неожиданным развлечением в круговороте однотипных будней стала ворона с красным клювом, в один вечер забавно заглянувшая в окно. Птица прилетала в любое удобное ей время суток, но чаще к вечеру, садилась и долго пронизывающе смотрела. Потом начинала важно расшаркиваться от одного края подоконника до другого, а в конце вообще сама стучалась в стекло. Бабушкина присказка, что птица ломится в окно — к беде, в тот момент не вспомнилась. На четвёртый такой заход, я впустила её внутрь, но как назло! В коридоре резко что-то упало, заставив огонёк внутри вспыхнуть, а ворона, явно испугавшись, резко упорхнула на волю. Больше она не приходила. *** Какого же было удивление, когда мне разрешили выходить в парковую зону при больнице, пусть и в сопровождении медперсонала. Днём, незадолго до обеда, можно было посидеть на лавочке, нежась в лучах тёплого солнца, любоваться пронзительно голубым небом и тосковать. Созваниваться с мамой не разрешали, от того другие дети с родителями, снующие по зданию туда-сюда, вызывали тихую зависть. Мамы, моей доброй и ласковой мамы, так не хватало. Одиночество иголкой кололо в глаз. На одной из таких прогулок на лавочку подсел мужчина афроамериканской наружности. Его дреды были собраны в высокий пучок, а забавная куцая бородка висела тремя сосульками. Он курил, и казалось, что совсем не обращает на меня внимания, видимо я, наконец, научилась рассматривать людей исподтишка. — Чего засмотрелась, красивый? Растерянность и смущение явно выдали с потрохами, смелости хватило лишь на тихое: — Простите, — и стала быстро собирать разбросанные по скамейке карандаши и листки, которые одолжили ребята с соседних палат. Неловкость требовала немедленно скрыться с глаз долой, но что-то остановило, — Вы говорите по-русски?! Получилось как-то неверяще удивлённо, самой стало стыдно от такого. Ну, да, люблю констатировать факты. — Ага, да не боись, я не кусаюсь, — Мужчина? Парень? рассмеялся, — ты чего одна тут сидишь? — Рисую, — замерев и так и не закончив начатое, обернулась к нему, — здесь же нельзя курить? Чужой смешок не оттолкнул, хотя вопрос был явно лишним. Карие глаза, чуть отливавшие вишнёвым, рассеяно смотрели на мои замершие руки. — Ты же меня не сдашь? — он затянулся, — Я — Анаган, кстати. Дым от сигареты мирно подымался к небу, а мне не оставалось ничего другого, лишь завороженно кивнуть. О чём мы говорили дальше, вспоминалось смутно, факт выхода за территорию больницы вообще не отложился в памяти. Из состояния забытья смогла выбраться, когда уже оказалась в безлюдном переулке, где стояли ещё трое мужчин, одетые в броские панковские прикиды. — Это она? — спросил стоящий спереди, чьи голубые глаза смотрели с лёгкой насмешкой. — Ага, — чудак с малиновыми волосами лишь на пару секунд отвлёкся, сразу вернув внимание своему телефону. Блондин, привалившийся спиной к стене, приподнял полы винчестерской шляпы. Взгляд его охровых глаз был цепким, явно оценивающим, не терявшим из вида ни на минуту. Кого они ждали? В непонимании оглядевшись, не нашла никого за спиной. - Ждёшь помощи? — спросил тот самый голубоглазый, склонив голову набок. Волнистые красные волосы опали на плечи, — напрасно. По спине поползли нехорошие мурашки. — Что, простите? — как сложно выдавливать слова, — меня наверняка уже потеряли, я пойду. На плечо неожиданно легла чья-то рука. — Ну, куда же, — забыла! А Анаган всё это время тенью стоял рядом. Етить колотить, как стрёмно! Его дыхание приблизилось, слегка обдавая ухо. — Нам столько про тебя рассказывали, мы, — он задорно хмыкнул, — считай, давно знакомы, — от страха внутри всё обмерло, — а ты так скоро покидаешь старых друзей. В смысле давно знакомы?! Да я тебя, ирод, первый раз пять минут назад увидела, ты что несёшь?! — Ай-я-яй, как нехорошо, мы ведь можем и обидеться, — парень с ирокезом отложил гаджет, лицо его, и без того по-звериному тонкое и острое, озарилось зубастым оскалом. Дело запахло жаренным, пора валить! — Меня ждут, — скинутая ладонь перестала давить, а дышать сразу стало легче, — до свидания. На что я надеялась, пытаясь сбежать из того переулка? Что никто не пойдёт за мной следом? Святая наивность! Потом, осмысляя произошедшее, очень хотелось приложиться головой о стенку, желательно пару раз. Но тогда не успела отойти и пары шагов, как земля под ногами задрожала, оставив стену здания единственной опорой. Левое плечо резко потянуло назад, полу развернув к Анагану. Мир двигался, сводя с ума вестибулярку. В груди испуганно разлился огонёк. — Эх, какая жалость, — слова красновласого звучали приглушённо, — а ведь мы могли бы закончить всё быстро. Чего. Лицо его, по аристократически бледное, театрально изображало жалость, а мужчина, как актёр, вопрошавший о несправедливости бытия, заломил руки к небу. Ты что курил, придурок… — Но мы же не можем закрыть глаза на твою грубость, неправда ли? — яд насмешки так и сочился из прищуренных глаз, — давайте научим маленькую фею хорошим манерам. Огромная ладонь заткнула рот… *** Вновь мир вернулся ко мне в стенах госпиталя. Другая палата, куда более оснащённая, расположилась напротив поста. Утро. Медсестра, отвечавшая за побудку, подняла бы и мёртвого. День ещё не начался, а я уже не хочу его видеть. Стошнило. *** Более или менее прийти в себя получилось лишь через пару дней, когда ушла душащая слабость, но психологически от этого легче не стало. Они могли вернуться! Могли затаиться за окном! Спрятаться в тени! В каждом, кому хватало роста, виделись ЭТИ, и дышать резко становилось нечем. Мне легче — на предплечьях следы царапин. Так лучше — всё лицо покрывается рытвинами. ОНИ рядом! Рядом! Рядом! — стошнило. Кто бы ни были эти люди, они нанесли не только телесные раны. Гематомы сошли, тепло вернулось, ком всё рано вставал в горле. Даже когда обняла мама, моя милая мама… Захотелось её оттолкнуть. Снять кожу и помыться. Как грязно. *** Месяц за месяцем жизнь вновь обретала цвет и вкус. Первым вернулось обоняние, знакомая чайная лавка начала отпускать ароматизированный кофе. Банальное любопытство и мир озарился жизнью: кофе с ванилью, с шоколадом, с противным ромом и нежными сливками. Мягкость молочного улуна, мелодичность музыки ветра на входе. Очередной спуск в маленький подвальчик дополнял палитру новыми красками, а хозяйка каждый раз радушно встречала, советуя новинку. За тихими разговорами даже не заметила, как вернулась чувствительность к телу. Однако рядом с парнями, даже самыми милыми и некрупными, всё равно сжимались плечи. Не всё сразу. Время медленно шло, но так быстро проходило. Грязь родной осени сменилась искристым снегом, морозы разукрашивали небо пастельными палитрами. Точечки звёзд на синеве завораживали. Так захотелось жить: дышать, дышать, и не мочь надышаться. Мир больше не казался безвкусно пепелно-серым. Со временем острота чувств притупилась. Беседуя вечерами с мамой, мне открывались новые подробности наших злоключений, и всё чаще ставившие вопрос о моей узколобости. Зацикленность в одной парадигме не давала увидеть другие варианты: всё или ничего, а жизнь любила компромиссы. Начавшееся потепление в отношениях стран, политически неудобная работа маман и недостаток улик, которые нельзя было бы опровергнуть, подарили безусловное освобождение. Крайне забавная лазейка в законе, когда ты судим, но отбывать срок не надо. Под кого конкретно она была написана? Хотя не так важно. Мы были дома, в безопасности и с чётким планом на будущее. ЭТИ больше не появлялись, никак не намекали о своём существовании, и Событие второе осталось редким ночным кошмаром. Больше не было фиолетовой подсветки и чёрного нимба. Не было растерзанной боли, слабости и пустоты внутри. Время и нагрузки затёрли часть воспоминаний, едва ли теперь вспомню половину приключившегося тем вечером. Оно ушло, осталось параноидальным уроком в прошлом. Я смогла двинуться дальше. Волшебству в моей жизни почти не осталось места.