Металлический привкус

Джуи Накото. С алой кляксой, размывшей черты лица. Что это, чёрт побери, вообще значит? Пуля? Лезвие? Отравленная кровь? Ответа не было, только жуткий след, точно само её лицо кто-то грубо и безжалостно вычеркнул из мира. Намеренно или нет, случай спланированный или несчастный, рука, что нанесёт удар, сейчас выполняет миссию, отданную Чуей или кем-то совсем незнакомым? Вопросы, вопросы, вопросы. Ещё вчера Накахара ловил взгляд медика лишь вскользь, мимоходом и надолго не задерживался, приняв осознанно за привычное и не требующее заметного внимания со стороны окружающих и себя самого. Вот, оказывается, лицо, нависшее над ним с мягкой, почти неуловимой улыбкой — может быть стёртым навсегда сегодня-завтра. Или когда? Вопросы. В этот ли миг понял, что действительно хочет спасти девчонку? Или осознание пришло раньше, просто долго пряталось где-то в глубинах, среди прочих чувств и мыслей, которым не давал хода? Накахара не знал. Просто не мог не приспособился к этому, к признаниям такого склада перед самим собой. Не уверен до конца даже в природе того чувства, ведь Накото была не единственной, кого желал уберечь. Слишком многое в этом мире считал своим, по крайней мере, значимым и стоящим защищать. Однодневный приятель, с которым выпил, оказавшись в баре. Случайно, заскочив как-то раз после миссии и даже имени не спросив. Старые друзья, коих не видел уже годы, но был рад просто слышать об их спокойной жизни где-то там, за океаном. Самые близкие, те, кто остался лишь в памяти и в сердце навеки. Подчинённые, встретившие смерть по приказу. Те, кто почти не говорил с ним в организации, но был рядом, под боком даже когда расстояние исчислялось километрами, нет, сотнями километров. Каждый, кто каким-то образом оказался к нему привязан, того не подозревая — становился частью чего-то большего. Семьёй. Сейчас она теряла свою форму и разваливалась на глазах, что не просто бесило, а погружало в тотальное бесконтрольное. И дело было не в Накото одной. Потеря каждого из них — это трещина в его мире, кирпич, вырванный из стены. Один, другой и всё рушится. Если за этим проследить не может, если предотвратить руины такого крепкого, на первый взгляд, фундамента, уже не силах, то как собрать себя до кучи? Не позволить дому пасть и не пасть тому, что только получив, разобрать не успел. Чёртовы будни. И жизнь тоже чёртова. И без того, всё стало на порядок не так, как «должно быть». Привязанность ещё такая... Незнакомая, с привкусом тревоги и упрямым желанием вытащить девку чуть ли не за шрикру, если есть такая нужда, хоть и сам прекрасно понимаешь, что вечно на чеку быть не сможешь. А внутри что-то тянуло сделать да хоть немного полегче, забрать лишние мысли, утихомирить хаос в её голове, даже если в своей давно уже устроить порядок не мог. Не знал, что такое любовь. Смотрел, как другие в ней тонут, цепляются, умирают или расцветают, но сам оставался в стороне. Может, потому что сердце его слишком давно било сквозь прочные решётки, а не через ласку. Может, потому что никто не научил, как это — чувствовать правильно. Никакой модели, никакого образца «нормальной» семьи, любви, близости. Как, впрочем, и у неё. Накото тоже росла без фундамента. Выросла сама, сломалась, но выстояла. Иногда в голове всплывали неловкие, странные вопросы: «Что я к тебе чувствую?» «Почему рвусь изменить тебя?» «Почему именно ты?» Но в них не было страха. Не было желания вырезать это с корнем и без сожалений, как делал раньше. Безусловно, хотелось не показывать, убрать с глаз плёнку, что запечатлела определённого человека и так акцентировала на нём внимание, словно тот единственный излучал на старом снимке свет. Магию эту в душе бы табличкой сверху прибить, а глупые помыслы спрятать под маской раздражения и равнодушия. Но это становилось труднее с каждым днём. Чуя начал замечать, как она хмурится, когда сосредоточена. Как сжимает пальцы в кулак, чтобы не сказать лишнего. Как кусает щёки изнутри, когда есть что сказать, но нельзя. Как упрямо держит взгляд, когда мир требует, чтобы отвела глаза, и рука сама тянулась. Не к оружию и не к сигарете, а чтобы поддержать и постараться исправить хоть что-то. Не перекроить Накото, будь она неладна, и переделать уже не собирался, но затмить и дать тень, в которой могла бы спрятаться от самой себя. Злился. На тех, кто причинил ей боль. На тех, кто бросил или подставил. На тех, кто не увидел в ней того, что видел сам. Да. Привязался. Привык. Бывает. Вот только слишком быстро. Слишком крепко, как бы там не было. Даже если это ничего не значит для самой Накото — абсолютно плевать. Поймать что-то и в её глазах? Зачем? В основном, итак, получал что хотел. Она позволяла себе опору, без особого восторга. Умела принимать редко, но значимо. Тепло, не с приторной сладостью, глубоко-глубоко внутри что-то формулируя и складывая в фразы, которые так и не явятся на свет. Может от того, что в делах таких не сильна, быть человеком жаждущим помощи всегда самому Накахаре было сложнее, нежели быть помощь оказывающим. Иль показаться неискренней не хотела, но на краешках переливающихся янтарём радужек и в уголках бледно-розовых губ точно застывало «спасибо». Большего то и не нужно. Он не собирался себе лгать, особенно после «подарка» от Элис. Ни в этот раз, ни в следующие. Пару месяцев назад собственное отражение в зеркале бы посмотрело на него недоверчиво. Может, с презрением, а, может, просто с озадаченностью от новостей. Принять пришлось многое. Да, это слабость. Да, это выходит за рамки того, к чему готовился. Но в нём, с недавних пор, отчего-то крепла необходимость быть хоть немного ближе. На шаг, потом, на вдох. Желание сжималось под рёбрами почти физически, и, судя по всему, в какой-то момент стало слишком сильным, чтобы игнорировать. Даже не попытался сопротивляться. Поздновато как-то, когда в горле уже пересохло, а глаза в коридорах всё выглядывают. Как было бы по-детски. Решение позвать её не на работу и не в офис, а прямиком к себе домой пришлось слишком легко, даже бессознательно. Идиотский поступок, спонтанный и максимально нерациональный, раз пять перекурил точно, стоило отдать приказ и отставить телефон. И всё равно отменять, раскладывать возможные последствия по полочкам и пытаться прибить себя к полу не решился. Вылетело изо рта, значит нужно ответить, а потом... Потом уже было поздно что-либо переосмыслять. Когда за ней захлопнулась дверь, тишина в комнате стала густой, как дым. Воздух ещё хранил её здесь, а точнее, именно в тот вечер, уже его аромат — знакомый, почти интимный, древесный. Едва уловим, но и в пространстве завис, и на коже, и на губы вот-вот осядет, отчего съесть их хотелось. И всё напомнило. Напомнило, насколько близко была. Снова почти вплотную. Нестерпимо. Виду не подал. Не дрогнул, не выдохнул громче, когда укрыла, когда тонкие, хрупкие пальцы осторожно провели по лбу, будто это было нормально, будто им можно было вот так просто. Наверняка, проверяла температуру или что-то в этом духе, но Чуя едва не выдал фокуса из тупорылых мелодрам, крутящихся по четвёртому каналу. Где так ожидаемо хватают за руки и тянут к себе. Где шок и смущение сменяются долгими диалогами и перипетиями на темы дозволенного. В который раз так близок к раскрытию себя? Но так хотелось задержать хотя бы то осторожное прикосновение. Хотелось, чтобы осталась чуть дольше, сделала что-то ещё. Поцеловала? Хоть... В щёку. Закрыла бы ему глаза своими ладонями, зацепилась бы ломкими, страдающими от химии, ногтями за волосы. Оставила след, любой след, Накото. Но Накото ушла, словно боялась остаться или разграничивала всё куда более ловко, чем он сам. Не дала ни одной иллюзии, только мимолётное тепло, точно мираж. А теперь? Ане-сан учила идеальному порядку, дома особенно, ведь если вокруг бардак, то и внутри его не миновать. Только вот тарелку и вилку, которых коснулась рука медика, мыть теперь рука собственная не скоро поднимется. Это тогда что? Начало конца? Пиздец. Чувствовал и раньше, как тянется неосознанно, без чёткого намерения и без определений. Появится неожиданно сзади и упрекнуть, что не следит за шорохами. Подбить локоть, когда вдумчиво печатала что-то на терминале на одной из редких вылазок. Позвонить и придумать повод, к чему бы докопаться. Просто рука по наитию двигалась вперёд, шаг навстречу был быстрее, чем шаг назад. Хотелось сократить эту холодную дистанцию, возникшую с самого начала. Не рушить границы, нет. Пока просто расположится на расстоянии вытянутой руки. И не думал, как это выглядело. Не оценивал ситуацию. Не искал оправданий. Делал. По зову того, чего не понимал — то ли инстинкта, то ли чувства, что так долго не имело имени. Не знал, что как называется эта напасть, но остановиться уже не мог. Держать это в секрете от Джуи стало почти рефлексом, хотя едва ли под таким грифом можно долго нести такой внутренний жар. Иначе то нельзя, всё ж не как у людей. Заставлять держаться подальше, холодно отталкивать и снова выстраивать между ними стены. Но зачем, чёрт побери? Ради её же безопасности или чтобы не разрушить то хрупкое равновесие, которое едва держалось на плечах всей организации? Сам уже не был уверен. Возможно, всё это необходимо и, взаправду, неизбежно, но отчаянное желание сохранить над ней контроль — держать в пределах, где можно прикрыть, сдержать и взять под крыло — выжигало изнутри. И тут такое. Если правда всплывёт наружу, как тогда сдержать Накото? Как развернуть от глупых поступков, если узнает всю подноготную? Как отреагирует, а может, воспользуется? Не то, чтобы позволил бы, но больше хотелось не видеть реакцию, а услышать ответ. Да и не до этого ей, все мозги себе проела с чёртовой местью. Потому и не хотел. Ни знать, что испытывает она и пересекаются ли мысли, ни говорить впустую. Сначала неплохо бы выбить из головы всю дурь, справится с бедой на улицах, а потом остальное. Себя мог заткнуть запросто, щёлкнув только пальцем. Слухи вот уже давно пускали корни в портовых коридорах. Люди ведь не слепы. У них есть глаза, слух и язык, который, пока, молчит только из страха или уважения. Никто не говорил открыто, но каждый уже догадывался. Верлен, когда застал их в доках не сказал больше ни слова лично. Один из подчинённых, что случайно оказался рядом в лазарете, предпочёл отвести взгляд. Даже Акутагава, вышвырнутый на балкон и увидевший, как тонко дышала расправа ему в лицо, — просто ушёл, будто ничего не было. Потому что всё ещё работало. Потому что Накахара не терял хватки. Всё исполнялось в срок, точно, безукоризненно. Был всё тем же холодным и надёжным звеном мафии. До внезапной демонстрации творчества юной художницы. Но после этого чёртового чаепития, всё изменилось. Мори, проницательный, всегда безупречно спокойный, увидел лично. Не факты, нет, но прищурился на деталях: на напряжённом горле, на сбившемся дыхании, на едва заметном дрожании пальцев, которое исполнитель скрыть был не в силах. Ничего не сказал, не задал ни единого вопроса, но взгляд излучал всё. В нём от понимание и предупреждение до игры на опережение. Всё заиграло с ним сиреной в ушах и мигающими переливами ламп, облепляя онемением даже пальцы ног. Мори не нападал в лоб, он просто теперь знал и винить его тут не за что. Но ведь не станет же он угрожать прямо. Не будет строить провокации — босс куда выше этого. Да и зачем, если Накахара и сам лучше всех знает, что за подобные чувства, за подобные связи внутри мафии расплачиваются болью? Говорил это Накото. Предупреждал. Что если кто и пострадает — то она. Но вот теперь, когда угроза стала реальной, когда грань между правдой и разоблачением оказалась пугающе тонкой — допустить это стало почти невозможно. Может, босс действительно всё понял? Может, это был намёк? Или даже предостережение? Но что бы он не заподозрил — в этом не было предательства. Никаких тайн, способных разрушить организацию, даже с учётом скрытия некоторых моментов о происхождении девчонки. Наоборот таки, вышли на след, нашли важные, почти невероятные зацепки. Всё шло к тому, чтобы достать клыки при самой гнили, что распространяла яд по городу. Были ближе, чем когда-либо. Ближе к антидоту и к спасению. Почему же всё так невыносимо? Почему чувство, что шаг влево или вправо — и всё рухнет? Что он делает не так? И ещё. Сложив все детали пазла воедино, Чуя понял, что даже эти догадки о боссе могли быть лишь самообманом. Не мог Мори сейчас, когда всё так гладко, когда ни тени сомнений в действиях, ни намёка на неподчинение — подбрасывать такое. Было бы хоть какое-то сопротивление со стороны. Не мог. Сильная вера в наставника? Возможно. Излишняя уверенность в себе? Очень вряд ли. Быть. Того. Не. Может. Джуи едва успела натянуть укороченный вязаный кардиган поверх пижамного топа, торопливо поднимаясь с пола, где только что сидела в попытке сосредоточиться и накопить силы. Медитация, пусть и короткая, — всё, что оставалось между ней и очередной вылазкой или походом в лабораторию, тут уж какая кость выпадет. Но едва в щелчке поворотной щеколды раздалось что-то до боли знакомое, тревожное, будто холодный ветер скользнул по коже, — вся внутренняя сосредоточенность рассыпалась. Накахара вошёл, даже не разуваясь. Застыл в проходе, не предпринимая попытки пройти дальше. Тень от его пальто вытянулась по полу, будто граница — «не переступать». Даже не смотрел на неё напрямую, напротив, скользнул взглядом по шкафу, по выглаженной униформе: чёрные брюки, две стандартные рубашки — белая и красная, каждая с местом под бейдж, жилет — для роли крупье, чёрное платье-карандаш — если потребуется играть хостес. Всё это было передано Гин ранее в тот же день, тщательно отобрано для её предстоящего выхода на миссию. Заговорил исполнитель без предисловий, чеканя каждое слово: — Ты не едешь. Девушка замерла, пытаясь натянуть свитер ещё ниже, но попытки успехом не увенчались, да и не к чему уже. — Что? Почему? Я же должна была… Всё было утверждено. Что случилось? — голос дрожал от непонимания. Выстреливать стопкой вопросов в секунду и делать настолько неуверенные шаги навстречу, однозначно, что-то новенькое, но гость даже не шелохнулся. Не переступил порог, только продолжал смотреть мимо, ровно всё происходящее касалось вовсе не его, а просто очередной операции, где решения принимаются без права на разговоры. — Это не обсуждается, — тон был ровным, почти безэмоциональным. — Ты не едешь. Сосредоточься на антидоте. Слова упали тяжело. Не приказ — прямо выговор. Без возможности возразить. Без объяснений. Но брюнетка сжала пальцы на мелко вязаной ткани, опуская взгляд. Лицо хмурилось, напряжённое — мысли одна за другой сталкивались в голове. Тогда зачем вообще вся подготовка? Зачем репетиции, костюмы? Перенесли ли миссию? Или она вовсе сорвалась? Или… что-то пошло не так? Или Чуя что-то скрывает? И самое главное — почему ей не говорят правду? Чуя всё молчал. Стиснув зубы так, что скулы заныли, на автомате потянулся поправить плащ, будто это могло вернуть хоть каплю контроля над происходящим. Но не успел — телефон в кармане завибрировал, и внимание тут же переключилось. Сообщение от подчинённого. Чёткое, короткое. Не обнадёживающее. Не показывал страха. Но он был. Плотный, вязкий страх, залитый в грудную клетку, как свинец. Незадолго перед выездом получить такое от Элис… Нет, он слишком хорошо её знал. Эта девочка не была просто способностью. Мастерское воплощение. И ни один её рисунок не был случайностью. Ни одно лицо, запечатлённое на тёмных, мрачных полотнах, не осталось живым, если на нём появлялись капли крови — нарисованной или настоящей — нет значения. Сбудется. Опять. Кто? Когда? Так скоро? — Ты ведь никогда не отменял такие приказы. Это от босса? Девушка задала вопрос спокойно. Почти. Но в голосе чувствовалась та самая пружина, готовая сорваться. Чуя оторвался от экрана и посмотрел ей в глаза. Молча. Затем отрезал с холодом, которого от него не ждали: — Какая, чёрт побери, разница? Приказ есть приказ. Ты подчиняешься, а не устраиваешь допрос. Мне не за что оправдываться перед тобой. Брови девушки взлетели вверх, почти до линии волос. Что это сейчас было? Очередной цирк в три акта? Или новый стиль командования? Общения? Почему в один день Накахара будто сливается с тенями, чтобы чуть ли не подать чай и дотронуться до запястья с осторожностью, будто оно сделано из фарфора, а в следующий — врывается в апартаменты и, как гром, ставит перед фактом, не удосужившись объясниться? Раздражение сквозило в каждом вдохе. Джуи не понимала, что произошло. Что она сделала? Где оступилась? Почему — опять — молчит? Бесит. До скрежета зубов, до пульса в висках. Бесит молчание, отстранённость, чёртова привычка не договаривать. А может… Может, потому, что уже выстроила у себя в голове все планы? Может, потому, что у зеркала уже отрабатывала, как удерживать ствол, чтобы не дрогнула рука? Так мог хотя бы намекнуть. Сказать хоть одно слово. Но нет же. Стоит, уставившись в телефон, будто это она вломилась в его личное пространство и требует отчёта. Стоит и печатает, пока в чужой груди нарастает гнев, а внутри всё просто орёт. — Скажи мне, что случилось, Чуя, — прошипела Накото, сжимая слова между зубами. Кулаки вмиг напряглись, ногти безжалостно впились в кожу. Больше не могла опускать голову, как послушная собачонка. — Ты меня не слышишь, что ли? Может, громкоговоритель тебе в ухо вставить, а? — его голос взлетел, злой, саркастичный, как плеть. Даже не повернулся — просто продолжал копаться в телефоне, набирая новые строки. — Почему я всё время должна оставаться в неведении?! — её голос сорвался, пронзительно, почти отчаянно. Шагнула вперёд, словно решилась на прыжок в воду, не зная, есть ли там дно. — Я что, отказываюсь? Я спорю? Я не делала, как ты просил? Накахара наконец оторвал взгляд от экрана и резко захлопнул телефон, пряча в карман. Взгляд, брошенный в её сторону, был полон негодования и заявок на укор. — Накахара, — снова шаг. И снова отступление. Джуи морщится, сжимает губы, едва сдерживая дрожь. — Я прошу изменить решение? Я прошу рассказать мне всё до последней детали? Я только хочу понять, чёрт возьми. Скажи мне хоть что-то! У Чуи по лицу скользнула тень. Это было не раздражение. Боль. Глухая, тяжёлая, как удар под рёбра. Был взвинчен до предела — мышцы на шее натянуты, как струны, желваки ходят, пальцы подрагивают, будто ищут что разбить. И взорвался. — Я уже всё сказал! — рык вылетел почти с хрипом, срываясь с голоса. Рыжеволосый шагнул вперёд, и на миг в нём было нечто звериное — инстинктивная реакция на ощущения, которые не умеешь выразить иначе, кроме как криком. — Что ты от меня прячешь?! — выкрикнула Накото, раскинув руки, будто это поможет разорвать напряжение, что висело между ними, как колючая проволока. — Просто поговори со мной, ради всего святого! Хватит отмахиваться, хватит молчать, хватит... — Ты не едешь. Точка, — шумно выдохнул Чуя, мотнув головой, будто это было последнее слово в суде. Решение. Необратимое. Отвернулся, но Накото даже не подумала отступить в этот миг. В её взгляде — огонь. В его — броня. Джуи — требовала правду, даже если та должна была ранить. Чуя хотел покоя. И подчинения. Без вопросов. Оба знали — между ними пролегла линия. Коротко. С полуоборота. Каждый стоял по свою сторону, с обнажённым сердцем и застывшими словами.

Просто пойми меня.

Услышь меня.

Сдайся.

Рука Чуи уже коснулась дверной ручки, когда Накото резко метнулась вперёд, перехватив его шаг. Щелчок — дверь снова заперта. Будто жалкий механизм из металла мог остановить Накахару, если бы он по-настоящему захотел уйти. Сорвать с петель труда бы не составило. Но девушка сделала это всё равно — не потому что надеялась удержать физически, а потому что внутри неё закипал страх, замешанный с отчаянием в пропорции один к одному. Не могла позволить ему уйти. Не сейчас. — Я прошу тебя, просто поговори со мной! Неужели это так сложно?! — крик вырвался с надрывом. В голосе — всё, что накопилось за эти дни: бессилие, растерянность, затаённая надежда. — Ты же умеешь разговаривать как человек, Чуя! Мафиози отпрянул. Прищурился. Пальцы сжались в кулак, и едва удержал себя, чтобы не схватить её за плечи, не встряхнуть, не заставить заткнуться. — Ты совсем рехнулась? Что ты там себе понапридумывала? — его голос был низким, глухим, наполненным леденящим гневом. — Это касается меня! Это моё дело, Чуя! — ткнула пальцем в пол, будто утверждая свою территорию, своё право на участие. — Мой, чёрт побери, отец в этом замешан! Почему тебе так удобно вычеркнуть меня из плана?! Или ты не предпочёл бы использовать меня как приманку, если уж на то пошло? Разве не удобно? — Ты с ума сошла?! — шагнул к ней, палец вонзая в плечо. — Немедленно прекрати говорить со мной в таком тоне, поняла?! Кем ты себя возомнила?! Но медик оттолкнула его руку и обошла с другой стороны, словно этот жест был не угрозой, а пустотой. Скрестив руки, стояла перед ним — ни на шаг не уступая. — Я хочу знать, что происходит. Я имею право быть там, когда всё случится. Я должна видеть его, если вы его поймаете! — А потом что?! — рявкнул Чуя, не выдержав, — Что дальше, Джуи?! Сложишь ручки, как на праздник, и свалишь? Будешь задувать свечи в честь личной победы? — О чём ты говоришь?! — собеседница выглядела потрясённой. — Ты себя вообще слышишь? — А что же, блядь, не так?! — парень ударил ногой по ближайшему стулу, и тот с грохотом полетел в туалетный столик, отбросив тот в стену, как игрушку. Дерево затрещало, а зеркало, дрогнув, соскользнуло вниз, разлетаясь о кафель сотнями острых осколков. Джуи вздрогнула, машинально прикрывая голову руками, инстинктивно отступая. Этот грохот, резкий, потряс стены. Но Чуя даже не посмотрел на то, что натворил. Его это сейчас не волновало. Не зеркало. Не мебель. И даже не испуг врача. Стоял, дыша тяжело, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Потому что, чёрт подери, боялся. Осознавал и боялся воплощение в реальность той картинки прямо на мессе. Боялся того, что даже эта первая чёртова ссора станет последней. Но сказать это прямо — было бы равносильно оголить собственную грудь перед выстрелом. Не знал, как выговаривать страх. Привык действовать. И пока Накото требовала откровений, — отчаянно искал способ спрятать подальше. Хоть куда. Лишь бы не под эту гильотину. — Не делай из меня идиота! — Чуя сорвался почти сразу на сдавленный рык. — Вся из себя беленькая, непорочная, да, Джуи? Думаешь, я не вижу, как тебе всё это не в грош не ставится? Как только получишь своё — исчезнешь. Плевать тебе на это место. Ни один грёбаный угол в этом городе тебе не нужен. Он подошёл ближе, глаза горели. — Что, надеялась прихватить с собой своего сосунка-техника и ту малолетку? — фыркнул парень, активно жестикулируя. — Хер тебе. Ни с кем ты не дашь дёру, помяни моё слово. Слова Аку всплыли в голове, и это лишь подтвердило то, что Джуи уже сама начинала подозревать. Чуть ухмыльнулась — не от веселья, а от горечи. Всё становилось на свои места. — Так вот в чём дело? — возглашённо протянула она, ткнув пальцем ему в грудь, будто хотела пробить сквозь кожу. — Вот почему ты всё это время мешаешь мне делать хоть шаг в сторону?! — глаза её горели. — Кто здесь лжец, а, Чуя?! Мы же договорились: я не мешаю мафии — ты не мешаешь мне. Или твоими обещаниями теперь можно подтираться?! — Закрой рот, Джуи! — рявкнул он, и голос стал жестким, как обух. — Следи за языком, пока я не заставил тебя это сделать! У меня, чёрт побери, сотни причин держать тебя здесь, и ни одной — чтобы дать тебе добро. — Тебе мало, да? — шагнула Накото ближе, пальцы и ресницы дрожали от переполняющих эмоций. — Мало слежки? Мало того, что ты знаешь каждый мой шаг, будто я не человек, а объект под колпаком?! Мало контроля? — Если бы не твои выходки — не пришлось бы! — мужские руки резко разлетелись в стороны. — Я не ёбанный психопат, чтоб держать тебя на поводке потехи ради! Но ты не можешь просто сидеть тихо, работать, не влезать в ад к чёрту на рога! Зачем, Джуи?! Он уже и сам почти кричал, отвечая на все новые упреки. — Забудь. Даже не заикайся больше о выезде. Ни слова! Ты так умна, такая, блядь, продуманная — ну и расскажи! Что ты собираешься делать, когда схватишь папашу за глотку, а? Что потом, Джуи?! Как ноги уносить будешь?! Продумала уже, как улизнёшь не попрощавшись? С яростью он сдёрнул с себя плащ и швырнул в сторону, за ним полетела шляпа. Казалось, каждый его нерв был натянут до предела. — Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе, что будет потом?! — девичий голос дрожал, но не от страха. От злости. От боли. — Ты даже не даёшь мне понять, что происходит сейчас! Ты видел больше. Ты знаешь больше. И всё, чего я прошу — позволить быть частью этого! Я должна там быть, Чуя! Джуи подошла вплотную, почти соприкасаясь с ним дыханием. Чуя чуть ли не кончиком носа ощущал, как вся эта ситуация накатывает, — буря, которая вот-вот поглотит обоих. Не мог отвести взгляда. Всегда была такой — неутомимой, стремящейся к ответам, дерзкой. Но сейчас что-то было не так. Что-то в глазах… что-то в голосе заставляло сердце биться быстрее, а мысли путаться. Была так близка, что мог почти осязать её гнев. Видел, как пальцы сжимаются в кулаки. Слышал, как дыхание учащается. Опять чёртов шоколад, не отдающий сейчас сладостью, а лишь горечью общей обиды. Всё это чувствовал, но внутри нарастала тревога, не дающая покоя. Почему не может просто остаться на месте? Почему не может понять, что не позволю рисковать? Чуя проклял себя за эти мысли. Не единожды проклинал этот адский круг. Девчонка рвалась к ответам, а он не мог дать их. Не мог, потому что каждое слово, которое говорил, становилось камнем в груди. Не мог так же раскрыться полностью. Не мог позволить себе раскрыть всё, что думал. Знал, что если откроет ей всё, если расскажет о корне проблемы, — воспримет это как слабость. Собственную. Как нечто, что нужно преодолеть. Её вызов. Её гнев. Почувствовал, как сжимается грудь. Нет, он не мог дать желаемого. Не мог позволить увидеть душу, хотя сам требовал вывернуть её наизнанку. Не мог позволить себе быть слабым перед ней. Да почему я веду себя как пацан? Молча стиснул зубы, стараясь удержать себя. Всё, что хотел — отгородить. Но она ведь этого просила? И как же быть, если чувства борются с его обязанностями? — Вот именно поэтому ты туда и не попадёшь, — отрезал он, холодно и окончательно. — Пока ты под моим руководством — правила тоже мои. Всё, блядь. Конец. — Хочешь ты того или нет... — Не провоцируй меня, Джуи, — его голос стал тихим, почти зловещим, как глухой рокот. — Не доводи до греха… Но Накото сегодня без опаски взялась рвать провода. Злоба, обида, отчаяние — всё смешалось в один отчаянный порыв. Схватила его за портупею, вцепилась, как утопающий, и потянула на себя с неожиданной для телосложения силой. Взгляд карих очей встретился с его. — Как думаешь… чего я боюсь больше? — голос дрожал от переполняющего напряжения, от бессилия. — Тебя? Или того, что всё, что я делала… всё, к чему шла, — окажется пустотой? Что всё это было зря, и я просто жила в иллюзии? Слова вылетели резко, не были похожи на неё. Да, бывала дерзкой, язвительной — это было оружием, щитом. Но сейчас? Это было приглашением к бою? Голый нерв. И Чуя это ощутил всем естеством. Не ответил сразу. Слишком странно было видеть её такой: прямая спина, пальцы, впившиеся в ремешки, волосы, дергающиеся от каждого прерывистого вздоха, губы, чуть приоткрытые в порыве. Грозная? Скорее отчаянная. До смешного… сильная в своей хрупкости. И всё же это злило. — Меня, — оскалился он, с прищуром поднимая бровь. Его шаги звучали, как удары сердца — глухо и неотвратимо. Приближался, принимая приглашение. — Ты боишься меня. Не провала, не ошибок, не крушения своей великой миссии. Меня, Джуи. Потому что прямо сейчас — здесь, в этой комнате — решаю всё я. И я один решаю, обнулится ли весь твой путь в одно нажатие или нет. Девушка сделала шаг назад. Только один. Почти незаметный. Но Чуя заметил. Конечно, заметил. — Ошибаешься, — ответила тихо, но с нажимом. Словно хотела убедить не только его — но и себя. — Уверена? — голос хлестнул, и вновь наступил, не дав увернуться, загнал спиной к окну. Стекло холодело под затылком. Рефлекторно отшатнулась, ноги заплясали в поисках опоры, но пола под ними будто не стало. Единственное, что оставалось — резко усесться на край подоконника, не теряя равновесия. Почти грациозно. Почти. Накахара смотрел сверху вниз, и во взгляде не было жалости. Только проверка. Только холодная решимость. — Ты дрожишь, Джу. Бежишь. Только я не вижу, куда ты собралась. Где ты теперь спрячешься? — Я… — голос немного осип, но справилась. Подняла голову, встретила стальной взгляд. — Я не собираюсь прятаться. — А вот так? — скользнул парень ладонями вверх по животу. Перчатки холодно завибрировали на коже, пока не уперлись в рёбра — и сжались. Сильнее, чем нужно. Воздух вырвался из лёгких медика — хриплый, болезненный. Тело напряглось, будто внутри питалось вытеснить. Было больно. Слишком больно, чтобы оставаться спокойной. Но пальцы сжались крепче. Не закричала. Ни звука. С шорохом и треском штора соскочила с креплений, ровно символ чьей-то решимости: разорванная, но всё ещё висевшая. Приучили терпеть. Боль — это не навсегда. Всё заживает. Как на собаке. Тем более на такой способной собаке. Как учили — так жила. И сейчас — не отступит. Накахара на миг даже задумался, что будет, если просто пустить всё по течению и позволить Накото рулить, позволить сорвать голос, позволить вести этот разговор дальше, раз так того желает. Но не мог в этом деле оставить последнее слово за ней. Даже движения её хотелось перехватить ещё до того, как решится их воспроизвести. — Не сломаешь, — прошептала брюнетка, на что исполнитель лишь наклонился ближе, почти вплотную. — Проверим? — Эти дешёвые провокации на меня не действуют, — выдохнула она с нажимом. — Ты ничего мне не сделаешь. Не посмеешь. Была права. Чертовски права. И именно это злило гостя пуще всего. Даже если вычеркнуть всё личное — моменты, взгляды, ссоры, тайные желания — всё равно не стал бы рисковать ею. Не потому что жалел. Потому что знал цену её присутствия. Для организации сейчас работала над антидотом. Единственная. Все прочие чувства были лишь топливом в этой печи, но принятое и озвученое мнение уже давно пульсировало в венах и в воздухе. И всё же именно она сделала первый шаг. Тихо, почти бесшумно. Рука всё ещё лежала на портупее, цепкая, решительная. Приблизилась так, что их носы коснулись друг друга. Голос был еле уловимым, едва касался губами воздуха — точно каждое слово было клятвой. — Почему… я не должна быть там? Ничего не сказал. Только убрал руку, отстранился и ладонью сжал пластиковый край подоконника. До хруста. Материал затрещал, как сухое дерево, но под тяжестью ярости не поддался. Как и он сам. Оставался на месте. И всё равно слишком близко. — Будешь только обузой, — выдохнул наконец. Сухо. Ровно. Потянулся, скользя пальцами к краю перчатки — хотел сорвать прочь, стянуть, вернуть себе контроль. Но прежде чем успел справиться, чужая рука метнулась быстрее. Подцепила ткань с его пальца — точно, резко, почти дерзко — и без слов, с молчаливым вызовом, отбросила перчатку в сторону. Не как символ сдачи. А как знак: что бы ты сейчас ни надумал — я не сбегу с чёртового подоконника. Смотрел на неё. В глазах напротив было всё: усталость, прыткость, страх. Пусть он приложит всю силу. Пусть сожмёт до треска, выжмет боль до предела, вытолкнет кости сквозь кожу, если потребуется — всё равно останется. Этот разговор ещё не окончен. Оголённые пальцы Накахары медленно потянулись вверх — движение было почти хищным. Коснулся её головы, и с глухим, предательским звоном одна за другой сдались шпильки. Пряди вырвались из плена, рассыпались по плечам, по влажному от дыхания стеклу за её спиной, оставляя тёмные разводы, как тень расплавленного ночного неба. Мог бы остановиться на этом. Но руки снова пошли вниз, заняли прежнее положение — уверенно, властно, словно и не было этой мимолётной нежности. Джуи вздрогнула, не сдержав этого — непроизвольно, почти испуганно. Ждала боли? Конечно. Привычной, резкой — как реакция Накахары на такие бестактные действия. Но не этого. Не этой близости, не такого взгляда. Чуя и не думал отводить глаз. Зрачки горели, переливаясь местами янтарём, — ровно, почти без эмоций, и только едва заметная пульсация в скуле выдавала натугу. Ледяная свирепость на подкорке, застывшая в безднах тёмных хрусталей, была единственным, что напоминало: бой продолжается. И никто из них не выигрывает, не ведёт, что в корне неверно. Это слишком. Слишком близко. Слишком остро. Каждое дыхание сливалось с другим, как две струи яда, и если бы кто-то из них дрогнул — всё рухнуло бы. Но уступить? Подчиниться, позволить себе быть ведомыми? Признать, что это всё — просто шантаж эмоциями, угрозами, пустыми касаниями? Ни за что. — Ты врёшь, — голос дрожал не от страха, а от возмущённого самоконтроля. Накото подняла голову, склонила её чуть набок. — Вчера ты говорил совсем другое. — Это тебя уже касается не должно, — сквозь зубы. Жёстко. Почти с ненавистью. — Но касается, — резко дёрнула ремешки на груди Чуи, ровно хотела встряхнуть весь его чёртов мир. Не поддался. Наоборот. Выпрямился, выстроился как стена, как ударная волна — и чуть отклонился назад. Движение, незначительное на первый взгляд, заставило её приподняться с подоконника. Теперь она держалась только ногами за чуть тёплую батарею и руками — за портупею. Баланс был нарушен. Всё было нарушено. И снова — этот момент. Сделать шаг. Уронить маски. Перейти грань. Или отступить. Подмять её прямо сейчас, сломать упрямство — и что дальше? Что изменится, если они сорвутся, и всё угаснет в пепле невыговоренных слов? Чувствовал, как тянет к себе — медленно, но настойчиво. Это не было желанием. Призыв к следующему шагу. Подтолкнуть. Проверить. Хочешь взять инициативу — так чего тянешь? Чего ждёшь? — Давай. Сделай это сама, — почти беззвучно, внутри, но отчётливо. Сам двинулся. Крепкие руки, обжигающе горячие, скользнули к её лодыжкам. Пальцы зацепились за холод металлического кольца и одним резким движением закинул ноги врача на подоконник. Джуи потеряла опору — воздух вырвался из груди, как от удара. Теперь стояла на коленях — нависая над ним, но зависима, как никогда. Руки вцепились в ремни ещё напористее, чтобы не упасть. Глаза расширились от осознания положения, а между ними — всё ещё тишина. — Что ты творишь?.. — голос Накото дрогнул и всё же заставила себя не отвести лица. — А ты разве не делаешь то же самое? — усмехнулся мафиози, отступая ещё на шаг, будто нарочно играя с границей, за которой начинается пустота. Ему, похоже, даже нравилась эта игра — до тошноты знакомые слова звучали вновь, только теперь герои поменялись ролями. Как переигранная сцена в пьесе, где реплики те же, но интонации — другие. Холоднее. Жёстче. — Я сейчас упаду, Чуя… — Не упадёшь, — мягко, почти шепотом, и этот голос, нежный, как бархат, контрастировал с жестом, в котором не было ни капли сочувствия. — Держись крепче. За меня. Наклонился и резким, но точным движением притянул девушку к себе, лбы столкнулись — ощутимо, словно хотел напомнить, кто здесь задаёт ритм. — Или уже передумала? Пыл угас? — Надеюсь, ты уверен, что она выдержит? — кивнула на ремень, что удерживал её равновесие. — Ещё как. Хочешь себе такую же? — усмехнулся он, как хищник, предложивший свою клетку жертве. — Не переводи тему, — резко, с нажимом. — Снова хочешь надавить? Так чего остановился? Чего колеблешься? Чуя не ответил сразу. Только посмотрел. Вызывающе, пристально. — А ты способна показывать характер только тогда, когда вынуждаешь меня действовать? Брось, — сказал Накахара спокойно, с той самой стальной уверенностью, что злила её больше всего. — У тебя есть все шансы взять верх. Но ты их не используешь. — Потому что не хочу, — выпалила, слишком быстро, слишком уверенно. Сама почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Хотелось смотреть на что угодно, но не на довольный лик исполнителя прямо перед собой. Ложь. Или часть правды, от которой комком стягивало желудок. Что бы ни имел в виду — злило. Всё злило. Двусмысленные слова, это вечное отталкивание и одновременная невозможность вырваться, даже когда сам давал такую возможность. Приближался до обжигающей боли, только чтобы снова сделать шаг назад. Ни ответа, ни ясности. Только узлы, что затягивались на шее, и цепи — которые надела сама, не замечая, как именно он подвёл её к этому. Проклинала себя. Сотню раз. За ту дурацкую поездку к Рико. За то, что не нашла другого способа выкрутиться. За то, что так и не смогла обмануть его — по-настоящему, так, как надо было. — Нет, — тихо усмехнулся Чуя, как-то горько и устало. — Потому что ты не умеешь. Не умеешь делать первый шаг. Всё ждёшь — когда кто-то другой двинется вперёд, даст тебе знак, подтолкнёт. Пока не случится одно, ты не решаешься на другое. Ты не умеешь брать ситуацию за горло, когда сердце уже орёт: «Сделай!» Не умеешь вцепиться в цель, даже если она стоит прямо перед тобой. На мгновение замолчал, словно ждал, дойдёт ли до неё. — И главное — ты не умеешь выбирать. Между тем, что тебе нужно… и тем, что медленно убивает. Вот поэтому тебе не место на Мессе. Таким, как ты, оттуда не выбраться. Слова ударили сильнее пощёчины. Накото осталась неподвижной, взгляд впился в голубые глаза, будто могла найти в них хоть что-то, кроме равнодушной жестокости. Он же даже не отводил взгляда — холодный, как ветер, свистящий прямо за спиной. — Ты лжец, — выдохнула медик, опуская голову вниз. — Ты сам сказал, что не встанешь между мной и отцом. Что, если я не подведу, если выполню всё, что нужно, не навредив организации, — ты не станешь мешать. Что если я не буду слабой — ты дашь мне пройти свой путь, — говорила быстро, пока горло не сжалось. — Я работаю над антидотом. Я лечу Рюноске. У меня есть зацепка, новая теория — реальный шанс. Я могу отдать тебе всё: своё время, свою кровь, даже свою голову… но не проси меня сдаться. Не сейчас. Не после всего. Чуя всё это время смотрел. Внимательно. Взвешенно. Сначала на Джуи, потом — в окно. Там, за стеклом, огни города мерцали, стекали капли одна за другой, размывая вид и мусоля ему глаза. — При всём уважении, Джуи… — Чуя заглянул в лицо напротив, в последний раз пытаясь сохранить спокойствие. — Раз уж ты так настаиваешь на откровенном разговоре — ладно. Получай. Сделал шаг вперёд, голос стал ниже, жестче, но всё ещё сдержан. — Но не смей потом винить меня за то, что я скажу, — наклонился исполнитель, поставив ладони по обе стороны от её тела, загоняя в ловушку не телом, а долгожданной заготовленной правдой. — То, что с тобой произошло… да, это ужасно. Это не прощается, не забывается, не исправляется. Это рана, которая не заживает, но которую ты таскаешь так, будто она — смысл. Смотрел ей прямо в глаза, не позволяя и самой девушке вновь их спрятать. — Но это прошлое, Джуи. Оно сломало тебя — но без него тебя бы тут не было. Так что, хочешь ты этого или нет, оно уже часть тебя. Не единственная часть. Только ты считаешь её такой, цепляешься до крови. Выпрямился, шагнул ещё чуть ближе, голос стал более располагающим, почти жалеющий — но не менее режущий по сознанию. — Цель? Отлично. Жить ради цели — хорошо. Но не когда эта цель тянет тебя на дно. На мгновение замолчал, читая коктейль из выжидающих своего часа речей на лице собеседницы. В следующей фразе не было злобы — только печаль, упрямая и прожжённая. — Твоя цель, Джуи — херовая. Уж прости, но я так считаю. Накото резко вскинула голову, челюсть сжалась, глаза загорелись, будто сейчас оттолкнёт, закричит, отрежет. Но вместо этого просто села ровнее. Молчала. Смотрела. — Проблема даже не в ней. Проблема в том, что ты и жить-то не умеешь, продолжил он тише и пожал плечами. — Не то чтобы я был лучшим учителем в этом деле. Я разбирался в смерти куда раньше, чем в жизни. Но хоть что-то понял за это время. Снова глянул на неё — не осуждающе, а больше с сожалением, что было в новинку для обоих. — Ты провела полжизни в стенах чёртовой лаборатории. А оставшуюся — в подземке, среди крови, крыс и теней. Ты не видела ничего, кроме грязи и боли, и теперь веришь, что за пределами этой тьмы ничего нет. Я не прошу тебя сломать себя и построить заново. Не вправе. Но… выгляни за окно, Джуи. Просто выгляни и посмотри внимательно, куда ты себя сама загнала. Брюнетка хотела что-то сказать. Слова почти сорвались — но в тот миг Чуя, мягко, почти невесомо, коснулся её губ. — Я разговариваю, — фыркнул он, мгновенно отстранившись, будто ничего и не было. И не должно было быть. Мимолётный поцелуй — не как жест ласки, а как приобретённый способ заставить замолчать и растеряться. В идеале — полностью поставить в тупик, но кого бы он этим впечатлил? У Накото лишь собрались складки меж бровями от недовольства и не более. Даже не пнула, хотя была в состоянии. — Если хочешь — когда всё закончится, я сам помогу тебе плясать на его костях. Серьёзно. Но если ты думаешь, что можешь вытащить из этой грязи не только себя, но и нас всех — проснись. Это слишком серьёзное дело. Обойдёмся без сопливых. Ладонь потянулась к открытой талии, к предплечьям, а девушка склонилась ещё ниже, расслабляя ноги полностью, и не желая показывать немного покрасневших глаз. — Скажи, что такого ужасного я с тобой сделал? Правильно. Ничего, — провёл он пальцем по её зажатой ладони, вплетая тот между ремешком и костяшками, осторожно переведя руку к своему плечу. — А ты уже трясёшься. Едва держишься. Не знаешь, за что хвататься, чтобы не распасться на куски. А если ты вдруг увидишь его вживую… Что тогда? Восклицательно зыркнул мафиози, продолжая выводить пальцами узоры на покрытой мурашками коже. Это другое, Чуя. — Я уже молчу о том, если тебе придётся напасть. — Я не собираюсь бросаться на него в лоб, — голос Джуи был резким, сдержанным, но с трепещущим напряжением, которое уже не могла прятать. — Мне нужна информация. О его лабораториях — старых, новых, разрушенных и действующих. Я хочу знать, кто стал его сосудом. Хочу знать, остались ли ещё дети… такие, как я. Подростки. Подопытные. Думаешь, я совсем идиотка? Едва не зашипела последнее слово, глядя ему прямо в глаза и Чуя тихо рассмеялся — насмешка без злобы, точно смотрел на неё через привычную пелену безрассудства, за которой скрывалась увиденная ранее девочка в однотонном медицинском комплекте. Склонился и, в очередной раз, будто по привычке, в своей манере — легкой, почти интимной — упёрся лбом в её, а взгляд скользнул вниз. Пальцы ловко пригладили ткань шорт, задравшейся в хаосе напряжённого разговора. Поза была почти заботливой, но слова — немилостивыми: — Ладно, допустим. Допустим, ты действительно доберёшься до него. Обнаружишь. Поймаешь. Что уже, между прочим, задачка уровня «безумие с привкусом самоубийства». Но дальше что? — чуть отстранился, в попытке рассмотреть её если не издалека, то целостно. — Как ты, храбрая, бесстрашная, настоящая специалистка по манипуляциям и выбиванию информации, собралась допрашивать собственного отца? Замолчала. В горле будто что-то застряло. Хотелось выдохнуть: «Ты поможешь.» Но слова не вышли. Это ведь был её план. Не его. Никто не просил Чую быть частью этого кошмара. Он не должен был ничего. Не обязан был быть рядом, когда начнёт разрушать всё до основания. Раньше же что, думала, сможет просто — пригрозить смертью. Сломать старика, вытрясти из него всё, что знает. С помощью Каэды вытащить его из тени, подвергнуть пыткам, довести до безумия, пока сам не выдаст сеть лабораторий, клиентов, спонсоров, имён. Не уверенна была, что в состоянии на зверство, но сообщник бы мог. Потом — выжечь всё. Найти, где держат детей. А саму «исследовательскую империю» Микото — стереть. Стереть подчистую. Словно её никогда не было. Ведь если нет его, того ужаса тоже не будет, верно? Хотела найти тех, кому отправляли «образцы», «успешные наработки», как они это называли. Освободить и их. Всех. Без остатка. Но теперь, прокручивая это в голове снова и снова, всё это звучало… как детская сказка. Глупая, жестокая сказка, написанная на злобу и отчаяние. Это была не месть. Это — жизнь, растраченная до смерти. Уничтожить отца. Империю. Клиентов. Поставщиков. Найти детей. Спасти. Вытащить. А потом? Потом найти ещё. И ещё. Потому что таких «отцов» — не один. Не два. Их сотни. Тысячи. Разбросанные по миру, скрытые под слоями власти, денег и безумия. Ты правда думаешь, что справишься со всем этим, Джуи? Ты правда веришь, что хватит жизни, чтобы стереть всех чудовищ, что когда-то были людьми? Опустила взгляд. Грудь сжала тоска. Горечь. Осознание. Джуи Накото — не мессия. Не карающая справедливость. Не чёртов супергерой. Просто девушка, вырвавшаяся из ада. И, возможно, слишком упрямая, чтобы понять, что спасти даже саму себя не в силах. Хотя бы он. Хотя бы Сэдэо. И, может быть… босс Портовой мафии? Хотя даже в этом теперь не было уверенности. Всё, что казалось чётким, неизменным, прорисованным до мелочей — кто-то перечеркнул. Небрежно, ровно весь план, собственная месть, — черновик в чужих руках. Кто это сделал? Кто позволил этому произойти? Накахара?.. Или сам Мори Огай? И если да — то почему? Почему с таким искусным хладнокровием взяли и стерли одну из жертв из списка, словно это было не имя, а пятно на мраморе, которое нужно было просто выжечь белизной? Джуи ведь знала, чувствовала, понимала, что отношения к себе… не должны были быть такими. Не от них. Сколько бы раз ни стояла перед Мори — один на один, под ослепительно-холодным светом офиса, в присутствии леденящей ауры и безмолвного давления, — рука так и не поднималась. Скальпель оставался в кармане. Желание вонзить его в горло — неизменно — но будто перекрывалось чем-то… другим. Огай казался неподъёмной фигурой, скульптурой из льда и стали — жестокий, расчётливый, и в то же время… пугающе человечный. Профессиональный психологический тиран, безупречный стратег, справедливый — в своей извращённой логике — начальник. А иногда словно кто-то больше. Чей-то искренне любящий… Отец? Слово скользнуло в сознании, как укол иглы. Он ведь заботился о той девочке — крошечной, беловолосой, такой похожей на осколок сломанного ангела. Заботился так, как заботятся о собственном ребёнке. И было ощущение, что не только о ней. Иногда казалось, что и на неё он смотрел так же — как на часть чего-то своего, пусть и временно. Пусть и в рамках задачи. Может я хочу так думать или мне это внушили? На собраниях, докладах, на совещаниях по антидоту — ни разу не проявил раздражения или пренебрежения. Ни капли высокомерия. Ни капли страха, который обычно чувствуют рядом с человеком вроде него. Почти не задавал вопросов. Словно уже знал всё наперёд. Словно знал, что найдёт ответ. Придёт с решением. Сделает то, что от неё ожидалось. Доверял? Нет. Но… и не давил. Выстраивал то самое доверие медленно, умело, шаг за шагом. Как ловец, укрывающий сеть, чтобы добыча не заподозрила ловушку. Эта цепочка могла быть разорвана в любой момент, он сам это знал, она это знала — но пока не тянул за звено. Пальцы Джуи дрогнули, чуть расслабились. Машинально заиграла с фурнитурой, закреплённой на аксессуаре Накахары — тёплый металл под подушечками пальцев, новое прикосновение, почти якорь в этом потоке мыслей. Лица всплывали перед глазами. Каэда же всегда хотел этого? Шёл до конца, не отступая. До того самого момента, пока Чуя не произнёс слова о предательстве. До разлома. А Рико? С ней всё было сложнее. Там, в глубине, жила тревожная мысль: девочка не сможет быть рядом вечно. Не будет вечно бегать за ней, словно тень. Сколько можно прятаться? Скрываться? Сколько можно ночевать в прокуренных барах и грязных кабаках, лишь потому что Джуи снова задела что-то, что не стоило трогать? Ей даже девятнадцати нет. А уже приходится спасаться от чужих врагов. Расплачиваться за чужие ошибки. И чем дальше, тем сильнее сжималось сердце. Не страхом. Виной. Пониманием, что, возможно, уже давно вышла за грань, где борьба была только её. — Ну и что, язык проглотила? — голос Накахары, ворвался в мысли без предупреждения, резкий, с налётом насмешки. Ущипнул её за бок и вновь заглянул в лицо. — Или молчание — это у нас новый способ сказать «да»? Джуи метнула в него испепеляющий взгляд — колючий, почти звериный. Накахара, не отступая, встретил её взгляд с привычной издевкой, передразнил, но затем лицо снова изменилось: насмешка стала мягче, уголки губ чуть приподнялись, будто в ней была та самая уязвимость, которую не ожидал увидеть. — Хватит надо мной издеваться! — сорвалась брюнетка, голос дрожал от раздражения, и в следующее мгновение откинула голову назад, избегая взгляда стальных очей. Глаза скользнули по разбитому туалетному столику, словно пытаясь отвлечься. — Так хочешь? — голос Чуи стал тише, серьёзнее. Посмотрел на тонкие пальцы — те вцепились в ремешки, беспокойные, будто искали, за что зацепиться. Джуи тут же резко отдёрнула руки, точно исполнитель поймал её на чём-то личном. — Я хочу на Мессу. Упрямо, с тяжестью, которую невозможно было не почувствовать. — Это не одно и то же, — отозвался он, голос стал твёрже, будто автоматически переключался, только речь заходила об этом. — И ответ ты уже получила. Последний. — Чуя… — произнесла медленно, с мольбой, в голосе было что-то от затухающего огня — но ещё теплого, живого. С каких пор я выпрашиваю тебя поддаться? — Я сказал нет, — перебил парень. Не крикнул. Без бессмысленного продолжения короткой истерики, без эмоций. Только неотвратимость. Как глухой замок, без замочной скважины. Ни одна фраза, слетевшая с губ напротив, как бы жалостно и вымотано не звучала — не могла бы его открыть. Даже встань она сейчас на колени — результат был бы неудовлетворительным. Может, Чуя и звучал бы убедительнее, если бы сказал, почему так уверен. Если бы позволил Накото заглянуть глубже — туда, где его слова рождались не из холодного рассудка, а из ран, что так и не затянулись. Если бы признался, что в её воспоминаниях видел не только чужую боль… а свою собственную. Забытую. Заглушенную временем и упрямым молчанием. Если бы Джуи знала, насколько близки были их судьбы с самого начала. Как они оба шагали по трещинам одного и того же мира — только разными дорогами. Мог бы рассказать ей. Мог бы открыть эти ржавые двери прошлого… но не смог. Не сейчас. Не был готов вернуться туда. Не хотел снова слышать те крики в темноте, чувствовать, как память впивается под рёбра, отравляя каждый вдох. Не хотел жить тем, от чего бежал годами. В отличие от неё — не строил свою жизнь на пепле. Пытался забыть. Она — выжигала себя, чтобы помнить. А он — стирал себя, чтобы не помнить вовсе.

***

Ремонтникам, сразу по уходу Накахары, пришлось ещё долго работать, восстанавливая комнату после небольшого погрома, но к ночи всё было почти в идеальном состоянии. Конечно, всё оставалось не таким, как раньше. Стены, в которые что-то врезалось, требовали особого внимания. Странно, как можно так скоро восстановить порядок, но, видимо, это просто ещё один из тех навыков, которые они все освоили на протяжении жизни в организации с эсперами такого уровня. И вот, куда это привело: незапланированный поход в торговый центр. Не был предсказуемым. Новые духи, футляр для очков, сами очки, косметика и бутафория — всё это казалось маловажным на фоне всей этой чехарды. Но вот обновление гардероба — это уже серьёзное дело. Пусть одежда и не была затронута до конца, но в случае какого-то неожиданного поворота — будь то вылазка на склад, тренировка или важное мероприятие — нужно выглядеть не как очередной разрозненный элемент этой хаотичной и мракобесной жизни, а как часть целого, как человек. Старое казалось утомительным. Часть того, что привезла с собой со старой квартиры. Слишком знакомое и привычное. И, если честно, давно хотелось чего-то нового. Не только на случай чего-то грандиозного, но и на тот момент, когда всё может обрушиться, и ты не готов, но должен быть. Ведь теперь работа и жизнь не ограничивались обычными задачами на минус первом этаже. А на вешалке висел новый образ. Элегантное чёрное платье в пол, облегающего силуэта. Открытые плечи и длинные прозрачные рукава. Кобминация плотной матовой ткани и сетчатого материала. Идеально подходящее для встречи, которую могла бы запланировать. Если попытатся пролезть под образами, которые готовила накануне, как и сказал сам исполнитель, можно ещё и под горячую руку Ящеров попасть, вдруг не станут разбиратся, из какой организации и почему без утверждения на позиции. В зале спрятаться не проще, можно было что-то придумать с лицом и причёской, но этим мозг можно запудрить кому угодно, только не Накахаре. Надежда только на то, что он будет слишком занят с Мори и главами других группировок, а минутки поглазеть на смазливых девчонок не найдётся. И вопрос был не только в том, как пройти мимо чужих взглядов, как избежать подозрений. Самое главное — как обхитрить датчик. Тот ещё ребус, но времени было достаточно. Неделя, если не больше. Взвешивала за и против, придумывала в голове возможные варианты. Кого можно было бы привлечь к делу? Кто, если не свои собственные сообщники, мог бы помочь? Мысли путались, противоречивые и грязные, но нужно действовать без эмоций. Как бы не пыталась убедить себя, что всё под контролем, это было не так. Импульсивное решение? Да, возможно, но есть нед чем поразмыслить на досуге. Не бежит же туда сейчас, сломя голову. Самой прокрутить бы сценарий в голове ещё не раз и обдумать всё, сказанное Накахарой. Как бы не сердилась на него в той перепалке — во многом был прав. Только вот не задача, это не заставляет в миг перевернуть прежнюю жизнь к верху дном и смотреть на всё сквозь его парадигму. Половина приказа исходила от Чуи, половина — от неё. Не подчинение, но баланс. Время пришло. Должна просто увидеть лицо старика. Просто узнать, будет ли он там. Если всё пойдёт по плану, — сохранить спокойствие. Никаких необдуманных шагов. Не дал ведь договорить, слушать не стал. Хочешь ты того или нет, Чуя... Я поеду.