Металлический привкус

Внутри клокочет ураган, сносящий всё к чертям. Каждый шаг сквозь толпу лишь подливает масла в огонь. Чуя идёт, не чувствуя пола под ногами. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в корпус телефона — словно это последнее, за что ещё можно держаться, пока под ногами не разверзлась бездна. Размазал бы аппарат в ладони, да нужен ещё. Зубы стиснуты так, будто в этом напряжении есть спасение от хаоса мыслей, прорывающихся сквозь череп. Сотни вопросов. Тысячи. Почему молчали? Почему так долго держали в неведении, когда всё уже двигалось — когда фигуры на шахматной доске давно расставлены, а он только что узнал, что вообще играет? Не доверяли? Считали, что поддастся эмоциям? Что, узнав — бросится вперёд, по наитию, без расчёта? Что Джуи стала для него слабым местом? Или — страшнее всего — в нём самом уже начали сомневаться? Посчитали предателем? — Нет, — вырвалось беззвучно. Вновь. Третий раз. Слово, которое не может стать ни правдой, ни спасательным кругом. Не может быть. Исполнитель резко оборачивается, взгляд настигает знакомую спину в отдалении. Профессор. Его силуэт ещё на горизонте, едва различим в тёмных складках людского движения. Что бы он ни затеял — Босс знал. Кто-то ещё знал. Пытались это скрыть. Почему? Знает о Накото? Понимает, кто она — или кем была? Или же всё это — очередной слой лжи, а долг мафии, о котором говорил Сэдэо, вовсе не тот, что ему представляется? Они точно болтают не впервые. Бред. Просто бредятина. Не бывает таких совпадений. Холодный пот скользит по позвоночнику. А что теперь? Месса проходит почти идеально — группировки наконец-то смолкли, пыл подавлен, спорные вопросы оставлены за чертой. На сегодня точно. Даже достигнута отсрочка: главы вернутся к переговорам через месяц, если за это время Портовая не продемонстрирует силу и стойкость. И всё бы ничего. Всё бы могло закончиться миром, пусть и хрупким. Но в груди скребётся тревожная уверенность: это был не конец, а только пролог. Чуе ещё нужно решить — во что готов превратить себя, чтобы докопаться до правды. Создатель проказы — тот, кто сеет раздор, и его соруководители — всё это чёртово гнездо лжи — сидели поодаль, за другими столами. Не приближаясь. Не вмешиваясь. Но всё равно — рядом. Их представитель склонил голову при встрече с боссом, аккуратно развёл руки в жесте, вылизанном до автоматизма: — Мы делаем всё, что в наших силах, — звучало мягко, почти примирительно. Вот же мерзавец. Слова скользили по воздуху, как яд — слащавые, липкие. А в глазах — пустота, наполненная одной мыслью: «Ещё немного. Ещё немного, и я больше не обязан играть перед Мори Огаем этот фарс». Показуха. И всё лицо — маска. Легкая, почти вежливая улыбка. Протянутая рука для рукопожатия. И на мгновение — холодная тень удовольствия, будто уже одержали победу. Змеиное кодло. Сил хватало, чтобы разорвать любого из них. Если бы не чётко заученное правило — сохранять лицо, поддерживать авторитет, даже когда внутри всё стонет от напряжения, Чуя бы уже пригвоздил каждого из этих сучьих сыновей вдоль колонн. Одного за другим. От самой гнили на болоте — до ложной чистоты круга. Без различий. Без пощады. И пусть бы все увидели, как выглядит Суд Теней, настоящий. Не изгнание — казнь. Массовая. Хладнокровная. Заранее объявленная — как предупреждение. Как приговор. Дышит. Давится собственной яростью, которая возродилась уже не только на чужих. Зол на всех. Абсолютно на всех. Даже на своих. И, возможно, больше всего — на самого себя. Это станет ему уроком. Не стоит ждать, пока кто-то соизволит рассказать. Не стоит надеяться на честность, если ты живёшь в мире, где правда продаётся за цену повыше. Должен был спросить раньше. Думать раньше. Смотреть глубже. Почему я не знал? Не слишком ли я был уверен? Что они скрывают? От меня? От организации? От неё? И почему всё это время он, Чуя Накахара, был тем, кто ничего не знал, насколько близко бы не был к Огаю. А если знала Коё? А Верлен знал? Остальные давно уже играли по своим правилам? — Чуя-кун, выглядишь крайне встревоженно, — голос Мори разрезал мысли. Конечно, блядь, как здесь не тревожиться. Реальность вернулась резким холодом. Пахла металлом. Брехнёй, покрытой вековой пылью. «Всё в порядке», — хотелось сказать. Легко. Удобно. Но не в порядке абсолютно ничего. Внутри — пламя. Ярость, глухо жгущая под рёбрами. Гнев, который не находит выхода. Бесконечные вопросы, горьким эхом отзывающиеся в висках. Хочет знать — всё. Всё, что скрывали. Всё, что утаили. Всё, что творится в лазарете, пока он блуждает в потёмках. Думал, его водила за нос только Джуи. Но теперь стало ясно: вокруг пальца обвели все. И начальник, в том числе. — Босс… — Чуя склонил голову. Тихо. Почтительно. В том жесте не было подчинения — только выдержка. И ненависть к тому, что должен держать себя в руках, хотя, казалось, готов вцепиться даже в наставника. — Я ждал этого разговора, — прозвучало спокойно. Будто Мори получил долгожданное продолжение составленного и снятого им же сценария. — Да уж, — коротко выдохнул Чуя. — Видимо, вы давно готовились к тому, чтобы я наконец это понял. Почему не посчитали нужным рассказать мне? — Ты говоришь так, будто злишься, — Огай чуть склонил голову, почти изучающе. Почти с интересом. — Ты хочешь правосудия. Но пока они не распишутся за всю эту сделку чернилами — нельзя заставить их расписаться кровью — любое наше движение будет интерпретировано как агрессия. Нам нужно не просто остановить это. Нужно, чтобы мир, и не только преступный, встал на нашу сторону. Без этого ты останешься очередным убийцей, а я — свергнутым стариком. Понимаешь? Чуя отреагировал не сразу. Усилием отвёл взгляд — настолько, насколько умел. И улыбнулся. Горько. Без тени веселья. В этой улыбке была печаль, почти детская, и усталость, не имевшая возраста. Это не просто диалог. Это партия ведущих — и он не знает, на каком поле играет. Не знает, чью фигуру уже пожертвовали ради хода вперёд и чью отдадут на растерзание в следующем. За что?.. Собрав остатки контроля, спросил: — Нет. Я даже не об этом. Просто хочу знать… Кого вы проверяли: её — или меня? Накахара больше не был мальчиком с кулаками. И дело было не только в годах, проведённых здесь, не в опыте. Он стал другим потому, что его таким сделали. Мори учил не подавлять — а направлять. Учил замедляться перед ударом, смотреть сквозь людей, а не на них. И если раньше Чуя взрывался — теперь пламя копилось внутри, накапливалось слоями, как лава под коркой земли. Грудь вздымалась слишком резко, слишком часто. Ярость просачивалась через кожу, как пар — горячий, едкий. Заметный. Куда направить всё это — если выхода больше нет? — Это не проверка, мальчик мой, — прозвучал голос Мори почти с нежностью. — Это новый этап твоего становления кем-то большим. И ты оказался даже сильнее, чем я предполагал. — О чём вы? — Чуя выдохнул, будто выкашливая этот вопрос из-под тошнотворной тяжести. — Это потому, что я ничего не сказал? Сразу? — Ну вот, — Мори мягко усмехнулся, чуть склонив голову и похлопав парня по плечу. — И я был так же молчалив, Чуя-кун. Но ведь мы оба знали больше, чем могли себе позволить произнести. И всё же… стоим сейчас в этом зале — бок о бок. Вот как. Значит, дело вовсе не в том, знал ли Чуя. Не в том, что он молчал. Мори не заботит факт осведомлённости — он просто хотел убедиться: контроль ещё в его руках. Что Чуя, даже будучи на грани, не откажется от долга. От преданности. Проверял не знание и незнания. Проверял верность. — Вы знали, что это он? — голос стал резче. Без покрова вежливости. Почти наотмашь. — Знал, — коротко кивнул Мори. Без прикрас. Без игры. Честно, в кои-то веки. Значит, тот вопрос — «Как ты вышел на Сэдэо?» — был всего лишь крючком. Не удивлением, не интересом. У него был ответ. Начальник просто ждал, как Чуя выкрутится. Как обоснует. Как подтвердит, что девчонка — Накото — не просто лишняя пешка. Не просто больное звено. — Что с Накото? — спросил Чуя. Внутри у него всё замерло, а ноздри раздулись от нетерпения. — А что с ней? Так просто. Так буднично. Ровно речь не шла о человеке, о судьбе, о боли. Будто имя, разрывающее ему сердце в этот миг, ничего не значило в общей системе. Босс уже знал: Джуи рвётся дойти до самого конца. Не ради Чуи. Не ради мафии. Не ради признания или доверия. Ради истины, которую тащит в себе, как осколок — болезненный, опасный, но невозможный к изъятию. И Мори не сказал Чуе об этом. Не потому, что не доверяет. А потому, что сам сделал ставку. Сможет ли она ослушаться приказа? Сможет ли, если поверит, что её миссия важнее? Это и был её тест. Её проверка не была про скрытность или выносливость. Не про навыки медика, не только. Это нечто совсем иное. Девчонка не должна быть просто инструментом. Не должна остаться в тени, если рвётся в центр. Вопрос не в том, умеет ли она — а в том, выберет ли. Потерять доверие того, кто стал опорой — или потерять себя. Оставить чувства — или обрубить их, как отмирающую конечность. Отказаться от тепла — ради победы. Если закрыть все эти пункты, её можно использовать не только в стенах башни, но и далеко за пределами. Пальцы Чуи вновь потянулись к трекеру. Экран остался мёртв. Ни сдвига. Ни движения. Чересчур громкая тишина. — Ох, — Мори мягко огляделся, словно что-то ищет взглядом в живом море людских лиц. — Похоже, у тебя появились срочные дела, не так ли? — он улыбнулся — беззаботно, почти по-дружески. — Дальше я справлюсь сам. Да и долго мы здесь не задержимся. Ты свободен, Чуя-кун. С этими словами мужчина, не глядя, сунул руку в карман. Что-то исчезло в складках ткани — небольшой металлический значок с вырезанным силуэтом хризантемы. Знак. Метка. Что бы оно не значило. И Чуя знал. Не спрашивал — знал. Вы приложили к этому руку, Босс? Но это уже был не разговор о мести. Не вспышка гнева. Это был разговор о доверии, обнажённом до кости. Точном, как выстрел. Опасном, как лезвие непримечательного скальпеля. Джуи — возможно, пешка. А возможно — королева. Мори — король, что умеет скрывать шах за улыбкой. А он? Накахара — ферзь. С новой траекторией. С правом ходить как захочет — но под постоянным взглядом с трона. Раньше думал, что догоняет. Потом — что знает больше, чем должен. Что наконец вырвался вперёд. Но теперь… теперь понял: всегда был на поводке. Просто поводок был длиннее, чем у остальных. И что же это тогда, если не взятка смерти? Это был не символ. Не угроза. Реальный, холодный расчёт. Если что-то пойдёт не так — Джуи уйдёт под нож. Не потому что провинилась. А потому что — удобна. И ценна. Для кого-то, где-то — слишком. Должок. Карта, лежащая лицом вниз, до времени. И уж точно до ушей старика дошло, что она здесь. Что она рядом с Чуей. Что держится не просто так. Не знал, насколько верными были тогда слова Мори — о становлении, о проверках, о цене верности. Но теперь знал одно точно: всё гораздо хуже. Глубже. Холоднее. Опасности на миссиях — ничто. Он сам — ничто, если речь пойдёт о настоящих сделках. И если Мори готов пойти на такую — значит, всё уже расставлено по местам. Значит, слова Сэдэо о долге мафии были не пустыми. Накото может стать разменной монетой. Без истерик. Без лишних объяснений. Просто — если это понадобится. Исполнитель сжал зубы. До боли. До хруста в челюсти. Глаза продолжали следить за фигурой Мори, пока та медленно растворялась в толпе. Гнев… Гнев Чуи никогда не был истерикой. Он всегда был обоснован. Честь — дороже идеологии. А предательство… предательство — это не чувство. Это действие. За которое платят. Или платят за тебя. Не осознавал, почему чувствует себя преданным так остро. Ведь раньше его посвящали во всё. С ним советовались. Его слышали. Он знал схемы, знал ходы наперёд. Может, казалось? Может и тогда не был так близко к сути, как было дозволено? А сейчас? Пустота. Вопросы без ответов. Без даже намёка на желание дать эти ответы. Почему вы не вникали? Почему не спрашивали? Не вмешивались? Хотели, чтобы не разорвались привязанности? Но ведь их… не было. Раньше. Не было. Лифт поднимался слишком медленно. Слишком тихо. Казалось, даже запах взялся тот же, что в её комнате. Знакомый. Горьковато-сладкий, как шлейф парфюма, осевший в тканях. Глупости. Совпадение. У кого угодно может быть такой же аромат. Просто мерещится. Голова кипит. Мысли сплетаются в гул — тугой, навязчивый. Не отпускают. Добежал до машины. Метров двести, не меньше — в этой части базы автомобили ставили вразброс, не заботясь о симметрии. Руки с силой сжали руль. Беспорядочно его дёргал — вправо, влево, словно это могло успокоить. Как будто давал волю ярости — в металле. Один звонок. Второй. Третий. Пятнадцатый. Никакого ответа. Ни от неё. Ни от трекера. Там же остался и чёртов телефон. Там же, вероятно, — и кольцо. Педаль в пол. Машина вылетела на улицу, проносясь сквозь кварталы, срывая сигналы, игнорируя правила. Сигналил наотмашь — всем, кто не успевал отойти. Неважно. Не сейчас. Гулкие шаги в холле отдались эхом в костях. Не взглянул на подчинённых, когда те, по привычке, склонили головы. Тыкает по кнопке лифта — снова и снова. Удар в стену. Трещины. Будто от этого всё ускорится. Будто всё отмотается назад. Сотню раз пожалел, что лестницы не ведут вниз. Дверь закрылась — щелчок. Открылась снова — другой этаж. Охранник с опешившим лицом и лёгкой дежурной улыбкой хотел было что-то сказать — поправил волосы, вытянулся, но Чуя уже прошёл мимо, не замечая. Никаких слов. Никаких пауз. Рывок в коридор. Толчок двери. Кабинет. Пусто. Пусто — в том месте, где витала своеобразная, ненавистная ему когда-то, жизнь. Только кресло у стола. На нём — кольцо. И телефон. Сложены аккуратно. Почти трогательно. Если бы не кровь. Если бы не белый халат, которым они были замотаны. Пятна уже успели потемнеть. Хлопок пропитался. Сгустки на ткани — ещё свежие. Слишком свежие. Чуя застыл. Не моргал. Не дышал. Не чувствовал ничего, кроме тяжести в груди, которая теперь вздымалась с каждым вдохом — рвано, с болью, точно в лёгких воздух стал стеклом. Как она сняла его? Без царапины на изгибах. Ни одного скола на металле, ни повреждённого проводка в тончайшей микроконструкции. Если бы хоть что-то — хоть один контакт — был задет, сигнал бы сработал. Уведомление пришло бы к нему в ту же секунду. Система была настроена именно на это — на любую попытку насильственного вмешательства, на любой риск. Но кольцо лежало идеально целым. Ровно снято с ноги не в панике, не в боли, а осознанно. Холодно. Спокойно. Заранее. Как, блядь, она это сделала? Как ты, чёрт тебя побери, сняла его, не распилив, не взломав? Рука дрогнула. В груди застыло. Разворачивать ткань полностью не хотелось. Кровь точно её, чья же ещё. Травмировала ногу. Ужасно. Я же пытался тебя защитить. Я, с этой чертовой паранойей, с этим кольцом, с трекером, с «если что, я успею», с «мера предосторожности», с «я рядом». А ты решила, что и от меня нужно защищаться? Это не просто укол. Это не просто удар в грудь. Это кризис. Кризис доверия — разъедающий, бесповоротный. И, куда хуже — кризис власти. Потому что Чуя Накахара не просто мужчина. Он — сила. Вес. Контроль. И оказалось, что сила не у него. Думал, что держит всё под чутким надзором и ни единый чих не упустит, а сам был заключённым. Обвели. Обошли. Сделали шаг раньше. Зазвонил телефон. Резкий, будто выкрик. Плечи вздрогнули. Глаза округлились, пальцы лихорадочно потянулись к устройству. Аппарат выскользнул, чуть не упал, но успел подхватить его на лету. Даже не посмотрел, кто звонит — в груди уже отозвалась надежда, на грани с отчаянием. — Чуя, — произнёс голос на том конце. И… он не тот. Совсем не тот голос, который ждал услышать.

***

Всё произошло слишком быстро — настолько, что Накото не сразу поняла, было ли это осознанным действием или спонтанной реакцией, вызванной состоянием фуги. Только когда капля крови скатилась со стекла и ударилась о поверхность сканера, будто открыв собой врата, в грудную клетку ударило осознание, как электрический ток, — резкий, обжигающий, лишающий сомнений.

***

Всё против неё. Абсолютно всё. Мафия, которой до сих пор обязана как врач — пусть и не преданная, но всё ещё служащая. Её статус — пустота, «никто» в зале, где значимы только власть, опыт и страх. Ни прикрытия, ни союзников. Накото — тень. И цель у неё одна: остаться незаметной как медик, но стать «своей» для окружения, раствориться в толпе, где грязь смешивается с деньгами и кровью. Не в персонале, не среди охраны. Среди гостей. Слиться с их миром и перестать быть фигурой. Знала, Накахара учил. Пройти, не вызвав подозрений. Быть не тем, кем являешься, но выглядеть так, будто у тебя есть право здесь находиться. Только теперь — без Чуи. Без его контроля, без его взгляда, без его «нет, остановись». Должна придумать это сама. И у неё были варианты — каждый, как скользкий камень над пропастью. Можно ранить кого-нибудь, выдать себя за сопровождающего медика и провести внутрь на панике и адреналине. Риск огромный: один неверный взгляд — и тебя вышвырнут прежде, чем ты успеешь вдохнуть. Можно попытаться стать эскортницей — прицепиться к какому-нибудь «питомцу» и пройти под видом одной из девочек. Но такой фокус сработал бы разве что в фильме. Можно прикинуться потерявшейся: «мои уже внутри», — и хлопать глазами, вызывать жалость, цеплять внимание. Но кого тут удивишь шлюхой в платье? Таких — десятки, если не сотни. Можно вырубить охранника транквилизатором и пролезть через чёрный ход. Уже ближе. Но препарат нужен сильнее, а на такие действия нужна решимость, которая за гранью медицинской клятвы. Пробраться через канализацию к кухне? Подменить одну из подопечных какого-нибудь главаря? Те не заметят подмены — главное, чтобы девочка была с хорошей фигурой и нужной податливостью, чтобы могла вовремя пискнуть: «я своя». Всё не то. Всё не работает. Она должна быть частью конструкции, но не её сердцем. Быть в строю, но не на виду. И вот это — самое сложное. Всё фальшивое, словно переигранный спектакль, где каждый жест — напоказ. Слишком вычурно, слишком подчёркнуто небрежно. Слишком подозрительно. Как наждаком по стеклу — раздражает и привлекает взгляд. Накануне, за каких-то пару дней до точки отсчёта, стащила телефон у Ясуши — из его кармана, пока тот хмурился над разбросанными по полу протоколами. Столкнулась, он бы не ожидал чего-то подобного. Свой брать — смерти подобно. Он с самого начала под наблюдением. Но добраться до нужного места как-то надо, и, что важнее, порыться в сети, если повезёт. Может, у этого дуралея хоть доступ нормальный, не как у её урезанного до состояния кирпича телефона. Там — ни навигатора, ни сети, ни даже банального вызова за пределы пары закодированных имён. Только те, кого Чуя сочёл важными. Листает экраны в поисках хоть чего-то. Где, чёрт возьми, этот Девятый порт? Как будто его вообще не существует. Упоминания — с гулькин нос, и ни одно не похоже на то, что нужно. Разбитый завод, пара пустующих зданий — и всё. Ни намёка на структуру, ни чётких координат, ни даже слухов, что там может происходить что-то стоящее. И даже если информация есть, порт — понятие скользкое. В таких кругах это редко конкретная точка на карте. Чаще — целый район, лабиринт улиц, подвалов, систем, охваченных одним именем. Иногда — только идея. Псевдоним места, которого не существует. И попытка его найти — как поиск двери в стене, где ни одной трещины. Джуи прищуривается. Знает: вход не будет таким же, как на аукционе, — была показная угроза, охрана, которая бьёт в лицо прежде, чем задаёт вопросы, стены, что кричат о власти. На Мессе всё точно иначе. Здесь молчание. Здесь прячутся не от врагов, а от своих. И вопрос в том, не как пройти через охрану. А где она вообще начинается. Из этой тишины и родился план. Грязный, некрасивый, почти подлый. Такой, от которого отшатнулся бы любой с остатками чести. Но она даже не поморщилась. Какой в этом смысл? Не время выбирать путь, если все дороги ведут в тупик. Не время щадить чьи-то чувства, когда на кону то, что дороже всех них вместе взятых. За стеной, после лечения пары незначительных порезов, Тачихара, — парень из Ящеров, обмолвился в разговоре с Гин об одной детали. Мол, чей мы будем использовать материал для входа? Акутагава быстро заткнула ему рот. Стало тише. Но… Слово за слово. Ясно. Для доступа требовался генетический отпечаток. Им, скорее всего, подходил любой, дальше могут пройти под шумок со старшими. У Накото ситуация была менее обнадёживающей. Любой не подойдёт, не сможет встать незаметно за спиной исполнителя и пройти вглубь. Да и допуска ко всем генетическим образцам нет. Мори — самый очевидный вариант, но подойти к нему напрямую или попытаться достать из него хоть волос — было сродни самоубийству. Потому пошла иначе — обошла фронтальный удар, притворившись тенью от заботливой руки. Официальный предлог выглядел глупо, но правдоподобно: якобы в архив по ошибке передали испорченный образец антидота, и чтобы его определить — требовалось сверить структуру плазмы и цвет осадка, а это возможно только вживую, на месте. Стражи у прохода застонали в голос, закатили глаза, процедили: «Если кто узнает — поминай как звали», — и впустили. Конечно впустили. Потому что если испорченный пробник попадёт не в те руки, особенно при тревоге — отвечать будут они. А никаких пробников там и не было. Всё принесла с собой. Маленький кейс, с аккуратно подложенными тестерами, каждый подписан как недействительный, каждый якобы уже исследован. Оставила их в нужном месте, как и планировала. Как подношение для алтаря. Уходя, не вызвала ни тени подозрения. Всё сработало. До поры. До момента, когда судьба, видимо, решила, что всё слишком гладко. Засела в лаборатории, готовясь к следующему шагу, — чёртов трекер. Нужно ломать. Не металл. Ногу ломать. Неудачный угол, резкое движение, щелчок, от которого в голове вспыхнул белый свет. Адская, хлещущая по нервам боль. Теряла сознание от накатившего приступа ощущений и эмоций. Сдавленный рёв вперемешку со страхом и ужасом. Обезболивающее — под запретом. Риск временного онемения конечности, замедления, потери контроля. А времени — меньше часа. Надо выдвигаться. Надо идти. А нога будто уже чужая. Подарок от Накахары — единственное, что ещё держало её в их строю: браслет с креплением чуть слабее нормы. Но чтобы снять — нужно только вывернуть ногу. До хруста, до второго щелчка, до тех пор, пока сустав сам не встанет на место, будто впихнули обратно молотком. Первый раз не вышло. Второй — тоже. Джуи билась головой о край стола, закусив ремень, чтобы не закричать. Воздуха не хватало. В груди что-то хрипело. Плечи дрожали. Потом пришли звуки снаружи. Стук в дверь. Голоса. «Всё в порядке?» Захлебнулась в ответе, выдавила сквозь боль и слёзы: «Не входите! Образец разбился!» — будто сама себе приказала не сдаваться. И этого хватило. Им — чтобы уйти. Ей — чтобы продолжить. Работала почти вслепую, потому что боль заедала зрение, а сознание пульсировало на грани потери. Но сняла. С мясом, с кожей. С криком, глухим и рваным, который остался запертым в собственном горле. Кровь не впиталась сразу, не ушла в ткань — пришлось собирать, будто из неё ещё можно было слепить цельность. Скальпелем надрезала кожу, чтобы лучше чувствовать. Запустила способность, восстановление: сжала силу, вложила её в то, что отказывалось слушаться, и прижила кожу обратно к телу, к обнажённому живому. Не идеально. Но достаточно. Лодыжка дрожала, нога ныливо отзывалась на каждый вдох. Всё равно — встала. Поднялась. Продолжила. Потому что это был только первый шаг. Только первый. А впереди… хуже. Пробралась в кабинет Накахары — быстро, точно, почти без звука. В голове не шумело, тело знало маршрут, словно само здание дышало ей в лад. Сегодня здесь тише. Все слишком заняты. Только коробок с новогодними игрушками не хватает. Камеры Чуя просмотрит уже потом. Передвижения по башне сейчас куда менее важны, чем за её пределами. Охрана у входа снова повелась на тот же трюк, тот самый антидот, — легенда, которую уже однажды проглотил даже заведующий медархива, а уж эти мальчики у дверей, прячущие глаза и пытающиеся выглядеть взрослыми за счёт формы и ровной спины, проглотили бы и яд, если бы он был подан с её голосом. Всё шло как он и сказал: «Если уж я поверил — они поверят тем более». Локация — в кармане. Не в буквальном смысле, но почти. В столе у Накахары был отсек — выдвижной, — туда убрал всё при ней в спешке, когда сразу выпихнул за дверь: документы, отчёты, в том числе и её собственный, с пометками, которые теперь, спустя время, казались ей чужими. Пара стареньких зажигалок, наполовину полная пачка сигарет. Перчатка укороченная, ещё хранила запах табака. Пальцы легонько, коротко скользнули по ткани. Не представляю, какой концерт ты устроишь, когда узнаешь обо всём. Никаких кодов, никаких паролей, ничего сверхъестественного. Только одно фото. Всего одно. На нём — здание. Несколько отметок каких-то деталей. Кнопок, куда не наступать, чтобы не попасться на растяжку. Да. Вокруг была не одна ловушка. Кто знает, тот знает, кто попал случайно — труп. А с виду простой, ничем не примечательный склад. Координаты рядом, вписанные от руки, с неряшливым нажимом, как будто ему самому было неловко писать это при ней. И правда, кто бы заподозрил — что за этой облезлой вывеской и гулким железом может скрываться нечто куда большее. Если не знать, что искать — пройдёшь мимо. Подумать только: оно выглядит почти как тот склад, куда их однажды привезли с Рико. Такой же серый, такой же неприметный. Только на этот раз она идёт туда не в сопровождении. А одна. Оставалось лишь выяснить, где именно вход. Где трещина в реальности, в которую можно пролезть. Остальные ушли на Мессу уже полтора часа назад. Не знала, когда именно начнётся церемония — но знала, что идут туда почти все. Все приближённые и готовые к бою. Пора. Этот путь знала — ноги помнили каждую ступень, каждый поворот, ровно не впервые крадётся туда, куда не звали. Когда-то точно так же прокрадывалась в бар, и только Накахара нашёл её. Только он. А теперь его нет. Ни рядом, ни за углом, ни в мыслях, где всё, что не боль, — только пустота. Занят. Служит. Прости меня, Чуя. Такси. Прямо в машине, на ходу — переодевание, как в дурном фильме о шпионах, но лучше так, чем выйти при полном параде из самой башни, рискуя быть замеченной. Водитель глядел с восхищением, вперемешку с лёгким ужасом, будто сбежала с чьей-то свадьбы с кровавыми следами на подоле. Но ей не было до него дела. Одним движением — платье. Чёрное, гладкое. Плечи — открытые. Не вызывающее, но и не скромное. Что-то в нём было ускользающе-элегантное, как в женщинах, за которыми тянутся взгляды, но не тянется рука — слишком опасно. Украшение — лишь одно, тонкое, серебро на шее. Сняла шпильки — и волосы упали мягкими волнами, слишком лёгкими. Неоднородными, случайными, как заломились в процессе носки, так и падают. Макияж... если это можно было так назвать. Чёрный карандаш, слишком резко проведённый, дрожащей рукой, в машине, на кочке — и линия ускакала вверх, чуть не в глаз. Хорошо, что не ослепла. Протёрла, как могла — в зеркале отражалась женщина, у которой только что сорвали скандал. Помада размазана, лицо красное от слишком усердных попыток всё стереть. Выглядела не как агент, не как солдат, не как беглая тень. Скорее — как чья-то жена после сцены ревности в ресторане: только что вытерла слёзы, потёрла губы, схватила пальто и ушла с высоко поднятым подбородком. Никто не спросит, куда. Никому не захочется мешать. Была готова. Насколько это слово вообще могло звучать искренне, когда под кожей всё зудело от предчувствия — но не страха. Предчувствия разрушения. Очередного шага в бездну, где, возможно, ничего не найдётся. Или найдётся слишком многое.

Примут ли за свою?

А куда они денутся. Иной дороги нет — только вперёд, с лицом, которое ещё хранит след от размазанной помады, с глазами, в которых уже не дрожит страх, а только тихое безумие выбора. Всё поправляла на ходу, выскальзывая из машины так, будто в ней что-то горело. Бросила деньги водителю — тот не спросил, нужно ли сдачи. Всё было слишком быстро, слишком рвано. Вытащила зеркальце, проверяя, что на месте. Пистолет — глубже, в боковом отсеке. Всё остальное — ерунда. Важно было только это и ещё — уверенность в шаге, даже если фальшивая. На ходу переложила ствол и ампулы в карманы плаща. Сумка? Да брось. Кто её успеет открыть, если начнётся настоящая заваруха. Пальцем снова смахнула размазанное под веком, пригладила волосы, глубоко вдохнула. Долго себя успокаивать не пришлось — под туфли без каблука тротуар отзывался глухим шорохом. Хорошо, что у неё никогда не было этих идиотских шпилек — умерла бы по дороге, прежде чем успела бы узнать, где вход. Сверилась по ворованному телефону. Локация — совпадает. Кажется, это оно. Наверное. Точно никогда ничего не знала — только чувствовала, когда пора. Было страшно. До рвоты. До дрожи в коленях, которую давно научилась прятать. Можно было пройти вперёд ещё минут десять, выйти к морю, встать на мокрые камни и шагнуть — с тем же выражением лица. Только всё это — не выход. Эх. Не выйдет утонуть. Ни сегодня, ни в любой другой день. Здание. Склад, как на фото. Усталый, точно сам умирает от того, что его использовали не по назначению. Обошла преграды. Лифт — ржавая коробка, в которой гул звучит как стон. Сбоку, у таблички «Неисправен», маленький сенсорный модуль, когда-то кнопка вызова диспетчера, почти незаметный, если не знать, что искать. Провела пальцем — сенсор моргнул. Ему нужно что-то. Что-то живое. Подойдёт и генетика, и кровь. У неё есть и то, и другое. Достала ампулу с кровью босса и Чуи. Образцы не новые, но сойдут. Озаки приберегла на крайний случай, не факт, что она здесь и участвует в переговорах, эта женщина не особо, чтобы любила общество. Легкое нажатие — панель дрогнула. Принято. Уровень: «Болото». Двери разъехались, а Накото на мгновение замерла. Не из страха — из растерянности. Было чувство, что попала не в помещение, а в глотку чудовища. Механического, чавкающего, с металлическим дыханием и без всякой жалости. Внутри всё выглядело чуждо. Пространство будто сжалось — потолок давил, нависал не метрами, а потоком мыслей. Свет пробивался лениво, словно его фильтровали сквозь мутную воду. Не мигающий, нет — хуже. Гудящий, навязчивый, как рой комаров над тиной, в каждом звуке которых слышится предостережение. Воздух стоял. Неподвижный, как в камере хранения. Не вонял, нет. Но пах — чем-то металлическим, пыльным и забытым. Словно страх, давно запечатанный в этом месте, выдохнул последний раз. И девушка это почувствовала. Пахло смертью, не свежей, но укоренившейся. Стены — ровно влажные, тёмные, пористые. Не касалась их, даже не пыталась. Они смотрели. Не отражали, — смотрели. Будто ждали. Будто знали. Каждая клетка вопила: «Уходи». Но сделала шаг. Первый. Потом второй. Глухой стук подошвы эхом разнёсся по бетонному полу, как выстрел в заброшенном соборе. Звучал он только в девичьей голове. Этот звук не просто выделялся — резал, как заноза под ногтем, ровно само место пыталось отторгнуть чужеродное тело, отвергнуть её присутствие. Тусклый свет сверху — не освещение, а жёлтое пятно, выгоревшее на потолке, похожее на мертвый зрачок прожектора в шахте, в котором не осталось ничего, кроме памяти о былом жаре. Где-то слева, в полутьме, лестница — обвившаяся кабелями, словно змеиным гнездом. Справа — чёрная платформа, откуда доносилось негромкое, но отчётливое тиканье. Механическое, нервное. Не звук — ультиматум. Болото, как его называли, не было местом — оно ощущалось как чёртова лакмусовая бумажка, пропитанная ненавистью, как неестественный порог, через который не проходили — через него фильтровали. Каждый вдох здесь вязал лёгкие, словно вместо воздуха — разжиженный страх, тяжёлый, с металлическим привкусом и гнилым приветом из прошлого. Двинулась вперёд. Платье цеплялось за воздух, как за паутину. В узком, словно прогорклом коридоре, закоулке торчал курящий мужчина — облокотившись на пустой раздатчик, смотрел в никуда с тем выражением, что бывает у человека, который перестал верить в собственное имя. Рядом, чуть дальше, две девушки переглядывались, перешёптывались — в их взглядах не было жизни, только понимание: они здесь не живут, они отмеряют остаток. Их кожа — как пергамент, их волосы — как сожжённые куклы. Вся их суть — как вещь с истёкшим сроком. Один из мужчин, хриплым, сальным голосом, бросил ей: — Сладенькая, ты чья будешь? Слова упали, как тухлое мясо, и он сам, будто уже сгнил изнутри — мутные зрачки, невнятная моторика. Алкоголь? Что-то покрепче? Неважно. Не ответила. Просто прошла мимо, не сбавляя шага, но внутри — заскребло. Не страх, не брезгливость. Что-то другое. Острое, как игла под ребро. Здесь всё гниёт. Здесь не приказывают — здесь избавляются. Воздух в этом месте был, как прокисшее молоко — вязкий, душный, с запахом ржавчины, пыли и чего-то безвозвратно утерянного. Люди — не мафия. Они — её отторгнутая кожура. Те, кого не выбрали, не спасли, не убили вовремя. Те, кто просто остался. В пепле. Кто пил, кто рассказывал байки, кто отводил чужую сопровождающую к ближайшему свободному местечку за колонной. Среди них — ни одного знакомого лица, ни одного приказа, ни единого дыхания тех, кто знает. Только один силуэт показался смутно знакомым — смазанный, как сон на грани пробуждения. Эспер с воронами? Или иллюзия? Вспышка с аукциона, мимолётное пятно на воспоминании. Нет. Это не они. Здесь — не те, кого спрашивают. Здесь — те, на ком ставят крест. Остановилась. Перед ней — гладкая, металлическая стена, бессловесная, как могила. Прикоснулась ладонью. Металл холодный, как спина покойника, ни дверей, ни карт, ни намёка на вход. Только стена. Только отсев. Это не вход. Это не этаж. Это отсев. Проверка на отбой. Кто свернёт. Кто сдастся. Кто соскользнёт вниз. Выпрямилась. Лицо — мраморное. Ни тени чувств. Всё, что было — осталось в предыдущем зале. Здесь, в этой чернильной ловушке, эмоции — слабость, пульс — изъян. Шла, не оборачиваясь, не глядя по сторонам, будто бы заранее знала: ничто здесь не заслуживает взгляда, но осмотреться было необходимо. Шла, потому что стоять — означало признать, что место победило её. А этого она не могла позволить. Ни себе. Ни им. Лифт был там же, где и прежде — угловой, чуждый, словно вырезанный из иной реальности, оставленный кем-то в спешке, забытый, как неудачный эксперимент. Металлический корпус тускло поблёскивал под дрожащим светом, и от этого казался живым, как зверь, прикидывающийся мёртвым. Табличка слегка отогнулась краем — слишком аккуратно, чтобы быть случайностью, слишком часто, чтобы быть правдой. Похоже, она красовалась на каждом этаже, как обманка — как символ отсечения: ты либо проходишь, либо остаёшься гнить снаружи. За табличкой — ещё одна сенсорная панель. Такая же, как прежде. Но тут каждый раз — словно впервые. Значит, на каждом уровне есть свои избранные, те, кого система впускает — и те, чьё место внизу пищевой цепи, в грязи и безмолвии. Те, кто недостоин даже отказа. Пальцы дрогнули. Вздёрнулись будто в инстинкте — не от страха, а от памяти. Капля крови на тестере. Всё просто. Приложить. Ждать. Не дышать. Сработает? Должно. Это ведь принадлежит боссу. Разве что засекла система? Пик. Едва слышно. Как шёпот, как дыхание за спиной. Но не звонкий, не радостный. Скорее — настороженный. Ровно сама система засомневалась, стоит ли открывать. Двери не разъехались, не скользнули в стороны, как полагается обычному лифту. Нет. Эти — отступили. Медленно. С затаённой осторожностью. Будто пугливо. Будто боялись — не её… а того, что войдёт вместе с ней. Для высших даже дорожка не такая жуткая. Внутри — узкое, вытянутое зеркало. Искажённое. Как в цирке. В нём — она. И не она. Контуры знакомы, но черты будто вытянуты болью и тенью. Лицо, из которого ушло тепло. Взгляд, в котором не осталось имени. Там, внизу, нет света. Там — не отражения. Шагнула внутрь. Ни колебаний, ни оглядок. Просто вошла — как входят в снег по колено, уже не рассчитывая согреться. Панель засветилась бледным. Без названий. Без пояснений. Только цифры — 000. Не этаж. Приговор. Нажала. Лифт тронулся. Плавно. Тихо. Так тихо, что даже собственные мысли казались громкими. Ни лязга. Ни вибрации. Будто не ехал — скользил. Но вниз. И чем ниже — тем тише. Здесь всё было наоборот. Не те, кто ниже, были отбросами. Нет. Они наоборот были слишком опасными, чтобы жить на поверхности. Слишком нужными, чтобы исчезнуть. Потому и проникнуть туда — труднее. Потому и страх резал воздух: если кто-то пойдёт следом… Из разведки, из полиции, из предателей — их перережут ещё в болоте. Если пойдёт что не так — только болото и вырежут. А дальше не ступят. Там уже — те, кто пьёт дорогущий виски, пока ждут сигнала тревоги и решения проблемы нажатием одной кнопки. Сердце сбилось с ритма. Не от страха. От знания. От того первобытного, острого, что нельзя назвать, но можно ощутить. Сама ткань реальности меняется. Голова закружилась. Не резко — её внутрь втянуло. Ловушка? Или… реакция? Что-то внутри дрогнуло. Но не паника. Не тревога. Холод, липнущий к позвоночнику, как простуженное дыхание. Не пронизывал — заползал. Вгрызался. Оставлял след. И с ним — тишина. Та, что предшествует выстрелу. Или откровению. Я не должна быть здесь. Нет… Этого места вовсе не должно существовать. Всё это — выдумка, абсурд, наваждение. Господи, это же не по-настоящему… Но было. Ещё как было. И не одно. И не только в Йокогаме. Ощущение реальности било в виски, как ток, и резонировало в ребрах, где сердце сбилось с такта. Джуи вжалась в стену, чувствуя, как холодный бетон дышал в спину. Платье цеплялось за влажную кожу, липло к телу, словно в попытке спрятать, слиться с ней, замаскировать. Волосы спутались и приклеились к шее — от влаги, от жара под кожей, от страха, который подступал не рывком, а медленно, как прилив, заполняя всё внутри. Под каблуком предательски скрипнула плитка. Резко. Ладони дрожали. Соберись. Найти вход. Быстро. Успокоиться. Улыбнуться. Пройти у стены, случайно, уверенно. За чужими спинами, за чужими плечами. Не смотреть. Не споткнуться. Всё. Почти рядом. Осталось занять выгодную позицию. Краешек, чтобы видеть, но быть невидимой. Рука, дрожащая, но упрямая, скользнула в складки плаща. Сенсор. Этот чёртов считыватель. Всё должно было пройти по плану. Капля крови — собранная заранее, с анализов исполнителей, с образца босса, с тех, кто держит систему на игле антидота. Для проверки. Для эксперимента. Для возможности спастись или уничтожить. Несколько пробирок. Ещё две — крошечные, как блистеры. Она потянулась… и застыла. Тишина. Та, что не бывает естественной. Не просто отсутствие звука — его предчувствие. Тишина, как выдох перед последним сжатием лёгких. И в ней — хлопок. Шаги. Не каблуки. Ботинки. Один. Второй. Третий. Каждый — как гвоздь в грудную клетку. Пожалуйста. Пусть это охрана. Пусть это кто угодно. Пьяный. Подчинённый. Кто-то чужой. Только не свои. Только не… — Ну надо же… Кто это? Голос. Медленный. Плотный. Словно в нём была пыль веков, тугая нить, развернутая и намотанная в петлю. Бархатный, липкий, обволакивающий. — Кто бы мог подумать. Микото-сан… ты бы видел, как выросла твоя девочка. Джуи не оборачивалась. Не могла. Лицо застыло. Тело — камень. Только пальцы касались стены, будто в ней был выход. Сердце отползло вниз, прямо к позвоночнику, и там застыло. Холодным. Пустым. Только не этот голос. Только не сейчас. Он — ошибка. Он — из глубины. Он — как ржавчина на лезвии. Старая причина для паники. Старая… Голос различила не сразу, но он был абсолютно созвучен с голосом из воспоминаний. Побег? Бессмысленно. Слишком близко. Уже здесь. Откуда он вылез? Из какого коридора? С какой тени? Почему именно сейчас? — Только не вздумай звать на помощь, Джуи, — продолжил он, с той самой хищной неторопливостью, от которой звуки, казалось, отступали. — Не стоит. Здесь тебя никто не услышит. Даже те, кто умеет слушать очень… очень хорошо. Шаги остановились. Темень сомкнулась перед глазами в одну точку, будто обвила сознание и кругозор. Мужчина стоял за спиной. И даже не касаясь — держал её. Целиком. Цепко. Без права выдоха. — Ты не изменилась, — голос разрезал тишину, как капля кислоты разъедает кожу. — Я помню тебя другой. Такой маленькой... с платочком в руке, будто он мог тебя спасти. С глазами, полными любопытства… и ужаса. Он приблизился — медленно, вкрадчиво, как змея, потянувшаяся к теплу. Казалось по звукам, даже пародировал и шуршал, показывал распетую картинку. Ещё пара шагов — и между ними не останется даже шанса на сдвиг или оборону. Пальцы Джуи скользнули к внутреннему карману плаща, к пистолету, спрятанному в кобуре под тканью. Но движение было неуверенным, точно кто-то держал её за запястье. Глаза метались — по стенам, по теням, по несуществующим выходам. Что сказать? Что сделать? Что он знает? Что уже понял? — Но ты ведь пришла сама, — усмешка лёгкая, почти усталая. — Это… трогательно. Правда. — Мудак… Коди замер у складской стены, с ухмылкой глядя на Джуи, будто ничего не изменилось с тех времён, когда имел право вызвать её крик. — Ты ведь знала, что мы встретимся, — произнёс он тихо, как змея, шипящяя слово за словом. — Ты всегда была особенной, Джуи. Её глаза сузились. Повернулась полностью. Собрала смелость в кулак. — Особенной? — голос сорвался с губ, низкий, тяжёлый от сдерживаемого гнева. — Ты называл это «особенностью», когда загонял в клетку и смотрел на мою боль? Он сделал шаг ближе, словно хотел проверить — дрогнет ли. — Не злишься же на весы за то, что они взвешивают мясо? С тобой так же. Так что тебе нельзя на меня злиться. Девушка рассмеялась. Нервно. Мелко. Смех, похожий на сдавленный крик. — Знаешь, Кохэку, ты забавно звучишь, когда притворяешься человеком, — пальцы сжались в кулак — ногти впились в ладонь. — Но я не боюсь тебя. Ни тогда, ни сейчас. Даже если ты снова потянешься ко мне своими погаными руками — я не отступлю. Накото шагнула к нему. Слишком близко. Настолько, что он непроизвольно откинулся назад, как от удара. — А ты боишься, Кохэку? — тихо, почти ласково спросила она. — Потому что я выросла. Я помню всё. Я знаю, кто ты. И я — не ребёнок, которого можно кормить растворами и ломать ради статистики. Я пришла не молчать. Я пришла заканчивать. Дотияма отвёл взгляд. Наконец. И этого было достаточно. Брюнетка шагнула в сторону — медленно, без рывка, сама себе давала время принять неизбежное. Плечи опущены, спина прямая, взгляд — сфокусирован. Там, в полумраке, старый обидчик стоял так, будто до сих пор не испытывал ни капли раскаяния или сочувствия за былое. Костюм сидел безупречно, белая рубашка тонко подчеркивала подвижность его рук, а серебряные очки поблескивали, как грани скальпеля под хирургическим светом. И в его пальцах, как продолжение мысли, покоился шприц. Не угрожающе, нет. Просто… как факт. Как точка в конце приговора. Кохэку Дитояма. Помощник. Ассистент. Тень профессора Микото, верная до омерзения. Его чёрные волосы были собраны в низкий хвост, губы тронула ухмылка — тонкая, победная, будто он уже произнёс финальную реплику, которую ещё не успели записать. — Я ведь мог бы тобой гордиться. Честно, — сказал он, чуть склонив голову набок, и на мгновение в его голосе послышалась почти детская обида. Почти. — Но, знаешь… теперь я хотя бы могу хвастаться. Обуздать дочурку профессора Микото… О-о, как это звучит. Без наручников. Без наркотиков. Без шока. Просто… словом. Ты же знаешь, как это работает. Ты же из его плоти. Из его школы. Накото пробрало током от такого сравнения. Никогда в жизни не желала слышать подобного. Никогда и ни от кого. Испытывала адское отвращение и неконтролируемую злость от того, что кто-то смеет оскорблять её таким способом. — Я пришла не к тебе, — сказала она, и голос не дрогнул, хотя всё внутри было натянуто до звона. Джуи делает ещё один шаг — ни слишком резкий, ни слишком очевидный, но достаточный, чтобы изменить угол, нарушить его визуальную прицельность. Вытаскивать пистолет — глупо. Он ждёт этого, точно. Уже готов. А значит… нужен шум. Отвлечение. Ложь. Резко наклонилась, и в том же движении выдернула из чулка тонкий футляр. Чехол распахнулся — и скальпель, мерцая, оказался у неё в руках. Лезвие чуть вибрировало от напряжения пальцев. Мужчина рассмеялся. Не громко. Не искренне. Ровно не знал, действительно ли девчонка умеет резать чужую плоть. Точно ли ей больше нечего терять. И всё же просто махнул рукой — словно отгонял не опасность, а назойливого комара. Будто говорил: позволь мне наслаждаться этим немного дольше, прежде чем всё закончится. — Забавно, правда? — голос его был ленив, почти зевающий, ровно речь шла о погоде. — О чём мы там… Ах да. Ты плохо искала. Потому что нашла меня первой. Тишина повисла, тянулась и не рвалась, как струна, которой давно пора лопнуть. Медик дышала — коротко, отрывисто. Ассистент просто смотрел, выжидая. А пауза, как назло, длилась вечность. — Чего ты хочешь, Кохэку? — её голос прорезал тьму, пальцы крепче сжались на рукоятке. — Мне не шесть и не десять. И если понадобится — я вскрою тебе горло. Хотя, если не понадобится — тоже вскрою. Дитояма рассмеялся, тихо, пряча рот в кулак, и шрам на губе задвигался, будто червь, всплывший на поверхность. Омерзительно живой, чужой, как всё в нём. — Ну что ты, — прошептал почти ласково. — Мы ведь были почти семьёй. — Не припомню, чтобы в определении слова «семья» встречались пытки и домогательства, — процедила Джуи, шагая в сторону, и он тут же повторил её движение — синхронно, точно танцевали старый, выученный наизусть, страшный вальс. — Ой, да было тебе, кто старое помянет — сама знаешь, — вскинул ладони вверх, почти шутливо. — Я хочу, чтобы ты видела. Чтобы понимала. И чтобы не убегала. Не врала. Не хоронила в себе то, что и так нас всех связывает. Твой старик тоже этого хочет. Мужчина поднял шприц. Один шаг вперёд. И в её голове — белый шум. Что он говорит? Зачем это? Почему произошло всё именно так? Как узнал, что она в этой части помещения? Неужели тот эспер успел донести? Где все остальные? Где Чуя? Поняла с опозданием, но лучше бы всё-таки послушалась. Нужно было больше общаться с окружением. Нужно было заручиться хоть какой-то поддержкой. А сейчас что? Накото даже не знает, как вирус действует на ней. Что будет если он его ей вколет и почему Коди так уверен в этой своей угрожающей позе. — Не бойся, — прочитал мужчина страх в карих глазах. — Это не тебе. Не сегодня. Но если вдруг решишь свернуть не туда… он может быть весьма убедительным аргументом. Потому что ты всё ещё часть Спрута. Она не шевелилась. Только смотрела. И в этот миг Джуи поняла — это не угроза. Это не насилие. Это… память. Сырое, живое прошлое, что вернулось с иглой, как с письмом из ада, подписанным рукой отца. Часть? Часть чего? Она покинула всё это давно. Она не заложница. Не подопытная. Не образец. Она — беглая. Живая. Свободная, пусть и настолько относительно. — Кто такой Спрут? — спросила, и голос её соскользнул в шепот. — Спрут? — переспросил он, как будто это было слово из колыбельной. — Ахах… Кто такой Спрут… — Спрут как Сэдэо? — Дурочка, — ухмыльнулся он, почти с жалостью. — Спрут — это не кто-то, это что-то. Это система. Структура. Не просто красивое слово. Это символ — идеального контроля, филигранной власти, невидимых щупалец, проникающих везде. Не убивать. Не ломать. Привязывать. Философия, если хочешь. — Это не философия, — прошипела она, и пальцы на скальпеле дрогнули. — Это болезнь. Вы — больные ублюдки. С больными целями. С больными идеями. — Мы? — с интересом склонил голову Коди. — Тогда скажи мне — откуда, как ты думаешь, появился вирус? Почему это вообще случилось? Кто был первым? Кто был нулевым пациентом, детка? Джуи скривилась, будто плеснули в лицо чем-то ядовитым. Желание действовать — сейчас же, не ждать, не думать, просто вырезать это прошлое из настоящего — вспыхнуло внезапно, почти на физическом уровне. — Ты бредишь, — прошептала она, сжимая рукоять. Знала, к чему он ведёт. Намекал на то самое. На то, за что ненавидела себя с тех пор, как научилась что-то понимать. На то, что всё это — началось с неё. И то, что делал отец тогда… возможно, делается и сейчас, преследуя те же безумные цели. Но ассистент, похоже, имел в виду не только это. И это пугало. — Думаешь? — бровь его вопросительно приподнялась. — Он здесь? — прошептала она. — Конечно здесь. Он всегда рядом. Прежде чем она успела моргнуть, мужская рука двигалась — быстро, точно. Скальпель выбит из пальцев, разрезая тонкую девичью кожу. Металлический звон прокатился по полу. А игла уже рядом с кожей у шеи — тонкая, холодная, предательская. — Пойдём, Джуи, — почти нежно произнёс Дитояма медику в лицо. — Пора навестить семью.