Металлический привкус

Джуи сидела в машине, как дичь в капкане, застыла, не в силах пошевелиться: спина выпрямилась до болезненной натянутости, точно кто-то вставил в позвоночник арматуру, плечи нылой дрожью напоминали, что давно перестали быть её собственными, а время расползалось вязко, неумолимо — десять минут, двадцать, полчаса… но дорога, словно нарочно, не приближала их ни к цели, ни к хоть какому-нибудь узнаваемому месту. Мир за окном мёртвый, такой стерильный и выцветший, что тянулся фоном для растущего ужаса: знакомые знаки превратились в ржавые призраки, указатели вросли в землю, как обломки былого, а редкие опоры напоминали скелеты зданий, стертых с карты. Куда он её везёт? Ради чего? Зачем было устраивать этот спектакль — связывать девичьи руки так небрежно, будто не сдержать, а напомнить, что всё равно никуда не денется. Связи принятых водителем решений едва ощущались — ослабленные, почти декоративные, не более чем провокация… Но именно это сводило с ума. Дитояма знал. Он, чёрт бы его побрал, знал, что бывшая пленница не рванёт, что будет сидеть, не дыша, потому что не может — не готова — не понимает, что ждёт за следующей развязкой. И эта его уверенность была хуже любого контроля: незримая, тягучая, отравляла воздух в салоне, как и запах — едва уловимый, горький, с оттенком табака, дешёвого порошка и чего-то ещё… медицинского, болезненного, как палата реанимации после отключённого аппарата. Слишком чисто. До мурашек. Будто внутри всё вымыли перед вскрытием. Машина гудела равномерно, размеренно, как пульс, которого Накото не ощущала, глухим эхом гул колёс отдавал в виски, и с каждой минутой казалось, что звук этот сотрёт грань между сейчас и когда-то, между тем, что снаружи, и тем, что внутри неё самой. Хваталась за мелькающие детали за окном, вглядывалась в поблекшие цифры, в трещины на асфальте, будто это способно вернуть контроль, придать смысл. Глупо. Жалко. И всё же — единственное, что оставалось, кроме страха. А он разрастался внутри, будто плесень в замкнутом пространстве: бесшумно, терпеливо, не оставляя воздуха. Чем дальше от Мессы, тем холоднее становился воздух. Ни одной фразы от Коди. Ни объяснений. Он даже радио не включил. Только дорога, будто прямая в ад и постукивание пальцами по рулю, ровно даже без музыкального сопровождения — песенки играют в зализанной голове. Пустырь? Заброшенный склад? Лаборатория под охраной призраков? Всё это слилось в один тревожный образ, в одну чёрную дыру, куда Джуи летела без возможности схватиться хоть за что-то. В ловушку? В личную камеру? К отцу? К смерти? Не задать вопрос — потому что он не ответит. Только смотрит вперёд — упрямо, холодно, но удовлетворённо, будто рядом с ним не она, а тень, бесплотная и лишённая голоса. Сейчас, как никогда, хотелось проснуться — разлепить веки в своей комнате, на мятых простынях, с затуманенной головой и колотящимся сердцем, которое шепчет: это был всего лишь сон, просто кошмар, всего лишь ночной бред. Но сон не пахнет так остро и липко, не давит на грудную клетку, не разъедает кожу на запястьях, не заставляет сердце стучать в ушах, как сирена на взлётной полосе. Вышли из машины, и воздух встретил с удушающим презрением — тяжёлый, сырой, насыщен железом, как если бы здесь недавно пролилась кровь и осталась гнить в земле. Башня с часами врезалась в небо, как истлевший зуб — изуродованная, безмолвная, с застывшими стрелками и ржавыми циферблатами, смотрела на них слепыми окнами, в которых застыли десятилетия. Стены изрешечены временем, арматура, как вывернутые сухожилия, торчала наружу, точно здание пыталось выбраться из собственной плоти. Джуи шла за Коди молча, послушно, как собака, у которой уже нет ни сил лаять, ни причин бежать, хотя желание наплевать на то, что ей могут здесь показать выбивало из колеи, расписывая эмоции раздражение на лице. Каждый шаг отзывался в голове пульсацией — шаг, удар, шаг, удар. Вход не через дверь — была слишком очевидна. Пробирались через трещину у основания, узкую, как шрам, едва заметную. Темно и влажно, как внутри организма, который давно умер, но ещё не остыл. Пыль липла к слизистой, паутина тянулась к лицу, как чьи-то холодные пальцы. Резкие повороты — как скачки сердца. Потом — лестница. Бесконечная, спиральная, с трудом различимыми ступенями. Казалось, ведёт не вниз, а вглубь — в самые тёмные, заблокированные воспоминания, туда, где даже свет отказывался жить. Как в «старые-добрые»… Когда тяжёлая металлическая дверь наконец отворилась, воздух за ней будто сменился: стал плотным, вязким, в нём плавало что-то чужеродное, невидимое, — электрический разряд или первобытный ужас, старше слов. Зал оказался до неприличия чистым. Безупречно вымытые стены. Холодный свет, как в операционной. Пол, который не издавал звука, словно отказывался признавать присутствие живых. Тишина такая, что собственное дыхание звучало как хрип. И — кресло. Нет, не кресло. Разве э это можно назвать так просто. Алтарь. Пьедестал, на котором уже совершили жертвоприношение. — Познакомься, — сказал Коди, спокойно, почти ласково. — Субъект А-01. Джуи застыла. Сначала не поняла. Не осознала. Это девочка. Под катетерами, трубками, проводами, под слоями медицинского насилия — кто-то почти живой. Почти. Уже не человек, ещё не мертвец. Комок подступил к горлу, жёг, царапал, как если бы проглотила пепел. Стоять тяжело. Дышать — невозможно. Слишком знакомое лицо. Белые волосы казались почти светящимися в холодном, беспощадном свете — чересчур белыми, чтобы быть настоящими, словно пепел, застывший в воздухе. Лицо впалое, обезображенное временем, которое точило его изнутри, как ржавчина металл. Щёки впали, губы иссохли, кожа поблёкла до цвета старой бумаги. Но веки… вздрогнули. Трепетали, как крылья насекомого, задетого током. И Джуи показалось — ей только показалось, — будто это был отклик. Будто ребёнок услышал. Звук где-то в глубине — тихий, методичный, неумолимый: кап… кап… кап… Это не тиканье часов. Это не вода. Это — кровь. Или то, что от неё осталось. Почти чёрная, густая, как чернила, стекала по трубке с ленивой решимостью — эликсир, как значилось в документах изобретателей, как значилось в протоколах. Не лекарство, не яд — инструмент. Продукт. Основа оружия, слишком ценного, чтобы уничтожить, и слишком опасного, чтобы выпустить на свободу. Желудок сжался, внутри всё пошло прахом. Ни страха. Ни жалости. Только ледяная пустота, вытеснившая эмоции, как кислород из вакуума. — Она была создана из тебя, — голос Кохэку разрезал тишину без спешки. — Ты ей родна, пусть она тебе и не настолько. Не по желанию, а по расчёту. Джуи не ответила. Не могла. Воздух застыл в лёгких. — Только её кровь убивает. А твоя — спасает. Забавно, да? Противоположности в одном генетическом коде. Как идеальное равновесие. Как ошибка. Девочка — нет, не девочка, уже давно не она — лежала недвижимо. Уколы, шланги, капельницы, вливания — всё вошло в её тело бесследно, будто плоть отказалась быть плотью и превратилась в бездушный сосуд. Не сопротивлялась. Не боролась. Она приняла. Смирилась. Организм, лишённый боли, лишённый надежды. Просто функция. В одной из труб непрерывно капала алая субстанция, вязкая и живая, будто кровь сама знала, как дорого стоит. В углу стола — папка. Серый пластиковый переплёт. Сухие строки, набранные машинным шрифтом, будто кто-то старался придать этому отчёту безразличие: «Субъект #Α-01. Биологически активная. Сознание — неустойчивое. Пробуждение исключить. Не отключать от системы ни при каких условиях.» Внутри всё обрушилось. Тело вспомнило, каково это — чувствовать. И в том, что должно было стать гневом или болью, осталась только дрожь. Отвращение к себе. К нему. К тому, что она позволила случиться. — Помнишь её? — голос Коди сделался почти ласковым. Тёплым. Почти человечным, от чего становилось только мерзко. — Конечно, не помнишь. Тогда она выглядела иначе. Более… живая, что ли. Непринуждённо, точно было это так давно, что и на календаре не осталось следов. Джуи стояла, не двигаясь, страх заковал её в лёд, и только сердце билось не в груди, а в горле — настойчиво, болезненно, хотело вырваться, убежать прочь из тела, в котором больше нет для него места. Дитояма подошёл ближе к капельнице. Лёгкое постукивание пальцем по трубке. Смотрел не на «субъект», а на гостью. Словно пытался разглядеть в ней отражение — не её самой, а той картины, что раскрывалась перед ними во всей своей искажённой, пугающей сути. Говорил негромко, почти отрешённо, с интонацией, в которой читалась не убеждённость, а безнадёжная неизбежность, повторял вслух мысли, от которых не было спасения. — Это не оружие массового поражения, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как капля крови на металл. — Это механизм. Способ. Метод. Сделал едва заметную паузу, и свет лабораторных ламп отразился в стёклах очков, холодным бликом перечеркнув взгляд. — Это не яд. И не вакцина. Это — инициация. Испытание. Процедура выявления тех, кто способен быть усовершенствован. Кто может быть привязан к системе, вшит в её структуру. Мужчина бросил взгляд вниз, туда, где под стеклянным саркофагом покоилась беловолосая — слишком тонкая кожа, слишком правильные черты, словно выточенные из её собственных воспоминаний. — Остальные… — голос его стал тише, но от этого только страшнее. — …просто не подходят. Коди сделал шаг вбок, и фигура на мгновение заслонила девочку, будто пытался не дать Джуи слишком долго смотреть. — Спрут не убивает, — произнёс он почти с благоговением. — Он отбирает. Те, кто не выдерживает — отбрасываются системой, как мёртвый груз. А те, кто остаются, кто способен адаптироваться, — становятся её нервной системой. Её глазами. Её голосом. Её ответвлениями. Пауза растянулась, как тень. Джуи стояла, вцепившись пальцами в ремни, что сковывали запястья, и не могла отвести взгляда от почти-детского лица под маской. У неё было ощущение, что если та девочка вдруг откроет глаза — в них отразится всё: и она сама, и отец, и лаборатория, и боль, и вирус, который теперь был не просто угрозой, а частью чего-то большего. — Столько людей погибло, — прошептала она, и голос предательски дрогнул, словно внутри треснула нить, которую так долго натягивали. Ассистент кивнул. Не с раскаянием — с пониманием. Как человек, которому давно нечем платить за чужие смерти. — Именно поэтому ты и нужна. Воздух застыл. Даже лампы будто бы гудели тише, как если бы сама лаборатория замерла в ожидании её ответа. А брюнетка молчала, потому что любое слово в этот момент казалось предательством — себя, своей боли, той Джуи, что когда-то клялась больше никогда не бояться. — Кто курирует проект? — наконец выдавила она. — Отец? Или… правительство? Он усмехнулся — сухо, будто сталь треснула под напором холода. — Ты правда думаешь, что всё так просто? Сначала они просто наблюдали, — голос его звучал отстранённо, будто читал хронику катастрофы, уже завершившейся. — Правительство держалось в тени. Им было выгодно использовать мафию как ширму. Убрать гниль. Очистить улицы от ненужного. Пауза. Короткая, на вдох. — Но потом они поняли: это — не просто проект. Это — шанс. Не для контроля. Для фильтрации. Дитояма говорил, как хирург, описывающий разрез. Хладнокровно. С определённой эстетикой в подаче. — Слабые погибают. А сильные… становятся материалом. Их перерабатывают в структуру, интегрируют в организм нового порядка. Он подошёл ближе. Лампы с одной стороны обрисовали лицо чёткой полосой света, граничащей с тенью, словно сама мораль делила его пополам. — Сначала они устраняли мусор. Те, кто мешал. Потом начали выбирать из тех, кто потенциально полезен. Не по душе. Не по этике. По эффективности. Хотя, тебе рассказывать всего смысла нет, всё гораздо сложнее, чём может вырисовать твоя недалёкая головушка. Мужчина остановился, почти касаясь её дыхания. — Ты — редкая. Полезная. Ценная. Потому ты выжила. Не по каким-то другим чудесным параметрам. Не потому, что ты сильна духом или умеешь правильно плавать в водах преступного мира. Тебя спасает лишь твоя способность, не более того. Без неё тебя бы сожрали даже не прожёвывая. Накото смотрела на него, в напряжённой тишине под клокочущий гул вентиляции, стараясь не внимать его умозаключениям, а наконец сделать свои. — Зачем ты притащил меня сюда? Дитояма выдохнул, и взгляд скользнул в сторону — к стеклянной капсуле, внутри которой, казалось, дышала её собственная тень. Белая, бездыханная. — Она — из тебя. Клетки, ДНК, всё. Только переписанная. С чистого листа, — он усмехнулся — горько и бесцветно. — Неудачная мутация. Не такая, как ты. Стабильная. Идеальная. Вечная. Только вот непослушная. Сделал шаг вбок, и девочка снова оказалась в поле зрения. — Но А-01 вот имеет срок годности. И её состояние становится всё более хрупким. Дорогое, мучительное, бессмысленное поддержание жизни. Как же мерзко. Подумать только, после стольких лет, после всех издевательств и после того, как принесли в Йокогаму раздор — выставлять такие требования. — Ты хочешь, чтобы я её вылечила? — голос Джуи дрожал. — Спасла ваш безумный эксперимент? Инструмент, созданный, поддерживаемый ради смерти? — Какой пафос, — фыркнул он, но без злобы. Почти с нежностью. — Ты всё равно это сделаешь. Мужчина смотрел на неё с выражением, в котором смешались терпение, жалость и усталость, как учитель, глядящий на ученика, который вот-вот поймёт. — Потому что Джуи, которую я знаю, спасает даже тех, кто не заслуживает. Даже тех, кто растаптывает её доброту. — Джуи, которую ты знал, Кохэку, — умерла в день побега, — прошипела она, и слова звенели от боли. — Я — не образец. Не проект. Не идеал. Мне плевать на то, что вы построили. На вашу философию. На больницы. Лаборатории. На отца. На тебя. Девушка шагнула вперёд, и в голосе звенела живая ярость. Руки дёрнулись, натягивая ослабшие ремешки. — Вы — мёртвые. Та девочка, которую ты накачивал всем чем только можно, пока из ушей не полезет, — мертва. А я ещё дышу. Несмотря на всё то дерьмо. Помогла мне способность или мозги — это уже значения не имеет. Безусловно, «Необъятное пламя» держало на плаву не раз, спасало организм, который без его действия был бы не менее хлипким, чем организм той девочки напротив, но на одной силе далеко не поедешь, особенно если в последнее время она часто приводит носителя к одному — обморок и истощение. И дело здесь даже не в контроле способности, с этим справлялась на «ура» всегда, а в том, что как бы там ни было, вся сконцентрированная в ладонях энергия — это силы на существование самой Накото, а из пальца их не высосать, им нужно откуда-то браться. Темноволосый хмыкнул. — Сейчас ты просто копия своей мамаши. Такая же упрямая. Такая же громкая. Помню, как она однажды… — Но Джуи даже не слушала. Не смысл ударил. Не тон. Не его упрёк. А упоминание. Мама? Слово вспороло воздух, как нож. Прозвучало неуместно, грязно, будто кто-то пронёс святыню через бойню. Заброшенное, забытое, почти вымаранное, вытесненное чужими руками из памяти, затмённое бедами и испытаниями, прозвенело в стерильной тишине лаборатории, как молитва, которую запрещали произносить. — Что ты о ней знаешь? — спросила Джуи. Не спросила — упала. В голосе была бездна. Над креслом А-01 мигнул свет. Раз — и снова ровно. Стена тихо щёлкнула, точно помещение вздохнуло за них. — Только то, что она была слепа, — ответил Коди, и голос его был всё тем же: спокойным, тёплым, почти ласковым. — Как и её дочь. Единственное, что в её жизни было не бесполезным — это ты. Губы Джуи дрогнули. Не смогла выговорить ни слова. Что-то острое и колючее застряло в горле — и не крик, и не плач, а что-то живое, невыносимое. Задыхалась от гнева и горечи, потому что сейчас поняла: боль — это не только то, что причиняют тебе. — Где она? — голос Джуи прорезал воздух, как нож, сорвался, оборвался — и снова вырвался наружу. — Чёрт тебя дери… где она?! Не ответил сразу. Просто смотрел. Долго, слишком внимательно, взвешивал, стоит ли тратить на правду дыхание. А потом усмехнулся — медленно, криво, словно в лице треснула маска, обнажив что-то высохшее и горькое. — Господь всемогущий, детка… — прошептал он с ядом в голосе. — Ты правда ещё веришь, что она жива? Тишина рухнула мгновенно — не как пауза, не как ожидание, а как взрыв. Комната сжалась вокруг Накото, и всё, что осталось, — это биение сердца, стук в висках, пульс в пальцах, судорожный вдох. Не заметила, как напряглась — настолько сильно, что в плечах заклинило болью. Нет. Нет. Нет. Она была светом в этом склизком, мёртвом мире. Единственным, кто смотрел на Джуи — не как на ошибку, не как на инструмент, не как на носителя чужих амбиций, а как на девочку. На дочь. На человека. На самого обычного ребёнка. И если её больше нет… если правда нет… Пальцы сами рвали ремни. Руки дрожали, будто их ломал озноб. А, может, это был стыд. Стыд за то, что так долго верила в сказки — в отцовские угрозы. Манипуляции через причинения вреда матери. Манипуляции, черед представшее перед одним из лечений материнское фото. Манипуляции через истории и память. Через «а помнишь». Умелая игра взрослого против дитя, где нет выбора верить или нет. Она заткнула себе уши этими фразами. Сама. Позволила. И ведь как не поверить… Как это произошло? Из-за препаратов? Электрошоковой? Или он правда поместил её в холодильник после очередного непослушания? Пистолет оказался в руке, словно его позвал гнев. Металл холодный, как её сейчас ледяная ладонь. — Когда? — голос сорвался, прошёл сквозь зубы, как рана. — Что «когда», детка? — Кохэку улыбался. — Когда вы её убили?! Смех ударил почти в лицо. Или казался он таким близким. Громкий, резкий, истеричный. Коди рассмеялся так, будто получил искреннее удовольствие. Сделал шаг в сторону, раскинул руки, точно сдавался. Или насмехался. — Ты такая глупая, маленькая, жалкая Джуи. Она даже не была в той чёртовой лаборатории. Смех продолжал звучать, отскакивая от бетонных стен, как звонкий осколок. Воздух дрожал вместе с ним, и в этом дрожании было что-то нездоровое, как у безумного дирижёра, ведущего, смеющегося над своей последней симфонией. — Ладно… — он выдохнул, склонив голову. — Не прямо там. Но… кое-что осталось. За стенами комплекса. Её… назовём это «могилой». Если табличку под абрикосовым деревом можно называть так громко. Накото не упала. Но всё внутри — провалилось. Сжалось. Застыло. Дрожала. Каждой клеткой. Каждым куском себя. Пистолет в руках был не просто оружием — он дышал. Трепетал. Металл проецировал каждый её вздох, как чувствовал страх сильнее, чем она. И всё же медик не стреляла. Хотела — до ломоты в челюсти, до боли в животе, до крика в горле, — но не могла. От нахлынувшего. От понятого. От принятого. Потому что внутри донедавна ещё жила — нет, не вера… Надежда. Маленькая. Изношенная, как старая фотография в кармане детской куртки. Но она была. Слова Коди впились в сердце не как нож — нет, ножом было бы милосерднее. Жидкий свинец, медленно растекающийся от груди к запястьям, к гортани, к глазам. Не боль — удушье. Не удар — утопление. Могила. Не имя. Не память. Не история. Всего лишь — табличка. Возможно, её даже не подписали как следует. Глухие слова. Как конец, которого всё это время отказывалась принимать. А ведь знала. В глубине, в самой тёмной щели собственного сознания — знала всегда. Когда отец гладил её по голове с театральной нежностью, натянутой, как целлофан. Когда говорил: «Молодец, постаралась, отвела» и взгляд его скользил мимо. Когда обещал, что не тронет, будь всё как сказано. Тогда в голове рождались те самые мысли — липкие, чёрные, как нефть: тебе просто создали рычаг давления. Просто не знала, как и когда. А думать не хотелось, что тот солнечный день, поездка всей семьёй, попытка матери вторгнуться в план Микото — и стала их последней встречей. Но Джуи верила. До крови в губах, до боли в животе, до онемения в пальцах — верила. Потому что хотела. Потому что иначе… иначе бы не выжила. Это не раз делало сильной, возвращало к реальности, когда заставляла себя помнить, что не одна. Скажи ей кто на первых исследованиях, что ей больше некого вспоминает — точно сошла бы с ума и сломалась окончательно. Не справилась. Не смогла бы дышать. И вот теперь правда сказана. Голосом, который ненавидит. С ухмылкой, которую хочется содрать с лица ногтями. С таким спокойствием, будто речь идёт не о родном ей человеке. О расходном материале. Всё рушится — не снаружи, а изнутри. Пелена, которую тянула на себя годами, сползает. И Джуи остаётся одна. Без веры. Без самообмана. Слёзы не падают. Просто застилают глаза, как ртуть — плотная, тяжёлая, горячая. Сердце в груди трескается. Как лёд, слишком долго державший под собой вес. Девушка сжимает пистолет — как последний шанс удержаться, как якорь. Но не стреляет. Потому что боль — сильнее злости. Потому что рука дрожит, предательски, слабо, будто сама отказывается ставить точку. Потому что выстрел — не поможет. А прошлое всё ещё держит за горло. — Ой, да ты раскисла, — выдохнул Коди, сев на бетон, и достал из-под кресла с подопытной своё оружие, потирая стволом лоб, ровно это детская побрякушка. Смеялся так долго, что выжег себе голос. Держался за живот, ухмылялся пусто, беззвучно, словно его эхо больше не находило стены, чтобы отразиться. Щелчок. Выстрел. Тело дёрнулось резко, как тряпичная кукла, которой перерезали нити. Рухнуло на бетон — без стона, без вздоха, без драмы. Просто — как мешок с чем-то ненужным. Воздух наполнился гарью. Металл перегрелся. Всё стихло. Джуи не двигалась. Знала — это не её выстрел. Не её палец нажал. Пальцы были на курке, но — не успели. Не решились. Подняла взгляд медленно. Слишком медленно. Словно боялась, что увидит не человека, а суд. Шаги прозвучали глухо, будто эхом шагал кто-то, кому здесь не место. Тёмная тень за спиной, которая всё это время наблюдала. — Сколько раз я тебе говорил — следи за спиной, — произнёс голос. Ровный. Отстранённый. Знакомый до боли. Поль Верлен вышел из темноты, точно растворился из самой стены. В руке — пистолет. В глазах — ничего. Ни ярости. Ни облегчения. Ни сочувствия. Только суть. Только конец. Джуи судорожно вдохнула, рвано, будто воздух в лёгкие проникал сквозь стекло. Плечи поднимались и опадали в неравномерном ритме, сердце пыталось выстучать себе путь наружу. Оружие выпало из рук почти бессознательно — не из страха, а потому что всё внутри уже отмерло. Пальцы разжались сами, и пистолет тяжело качнулся вниз. Поль спокойно, бесшумно поднёс ладонь и забрал его — уверенно, без суеты, с тем холодным профессионализмом. Была благодарна. Невероятно благодарна в глубине души, пусть и всех ответов не получила, но сейчас позади появился именно Поль, а не какой-нибудь профессор Сэдэо Микото. Потом резко, но мягко, мужчина притянул медика к себе и та вжалась в плечо, не осознавая — не как в укрытие, а как в последнюю точку опоры. Не осталось гордости, силы, даже злости — только слёзы, рваные, беззвучные, как шрамы, прорывающиеся наружу. — Тихо. Угомонись, утри лицо, — выдохнул почти в темечко, глядя поверх её головы куда-то вдаль, на преисподнюю, развернувшуюся в подвале одной из заброшенных обсерваторий. Туда, откуда уже витал холод угрозы. — Он уже едет. Не спросила, кто. Не нужно было. Это слышалось в интонации, в затвердевшем напряжении его тела, в той резкой скупости слов, которая всегда появлялась, когда в воздухе сгущалось только одно имя. — Хорошего точно не жди. Даже за это, — добавил Поль с сухой усталостью. — Братец не в настроении. А если быть честным… он в бешенстве. Голос у Джуи сорвался, когда прошептала: — Как вы узнали?.. — Это уже не важно. Лучше придумай себе чёткое объяснение и готовься вывернуться, — отрезал он, хрипловато, сдержанно. — Что здесь происходит — я и сам пока не понимаю. Но дальше ты здесь точно не нужна. Блондин говорил быстро, но ровно. Как всегда. Ни сантимента. Ни мягкости. Верлен не спасал. Он контролировал. Чистил. Подчищал. — Бригада выехала. Территория будет обследована, — сделал паузу, встряхивая девушку за руку, в попытке привести в чувства. — А ты… здесь лучше бы вообще не показываться. Если кто из подчинённых тебя засечёт — вытащить тебя не получится ни у кого. Верлен не угрожал. Констатировал. Он знал. Давным-давно. С той самой секунды, пусть и совершенно не придав этой догадке значения. Когда увидел на пирсе, когда Накахара впервые попросил об одолжении — сухо, кратко, как всегда, без объяснений. А потом во второй раз. То сыворотка, то обучение. Но по глазам было видно: не просто работа. Это — личное. Каким делом она там засветилась и зацепилась — не столь важно. Спят или водят друг друга за нос — разбираться никто не будет. Не позволить обхитрить или подставить чем-то Накахару — раз. Не дать залезть в болото по колено и не позволить пустить девчонке пулю в башку — два. Если первое совпадает или пересекается со вторым, то дать братцу самому решить что с ней делать — три. Верлен не задал ни одного вопроса. Просто начал следить. Издалека. За каждым их шагом, за каждым взглядом, за тем, как девчонка исчезала, когда всё казалось под контролем. Видел больше, чем говорил. И теперь просто вычёркивал лишнее. Хладнокровно, как хирург удаляет мёртвую ткань, не колеблясь, не отворачиваясь. Каждое движение Накото — от того момента, как она ступила на -1 этаж, до проникновения в личный кабинет исполнителя и бегства — Поль видел. И позволил. Охрана, заранее предупреждённая «не вмешиваться», молча отворачивалась и не вникала, улыбаясь когда нужно, а то и когда не нужно. Они не знали, что приказ, вроде бы исходящий сверху, уже давно принадлежал не их начальству. Накото действовала осторожно. Тихо. Даже где-то грамотно — по-своему. Но он знал: след останется. И подстраховал этот след. Потому что на кону было больше, чем просто дисциплина. Сосуд вируса найден. И теперь игра обрела форму. Не просто имя — координаты и плоть. Если для этого нужно было позволить Джуи пойти в пасть Мессы, — пускай. Цель полностью оправдала средства, а высшим можно объяснить всё проще. Выловили мерзавца Коди в коридорах, проследили, а то и прижали. Да даже накачали тем чёрным дерьмом и влезли в башку, как угодно объясни. Ассистент облажался, главное нашли. Поль стоял у выхода из башни. Ветер бил в лицо. В ухе трещали каналы связи: отдавал инструкции, что было ему совсем непривычно, поднимал бригаду, координировал команду на вывоз тела и облаву на лабораторию. Руки были заняты. Голова — перегружена. Накото стояла чуть поодаль. Будто тень от самой себя. Пустая. Без надежды. Без страха. Та самая тишина, какая бывает в глазах обречённых. Та, что была, вероятно, и у девочки на кресле. Ночь казалась чересчур плотной, будто воздух сам не хотел двигаться. Они стояли там не больше десяти минут, но время ощущалось иначе — медленно, как в затянутой паузе перед появлением грома, и не зря. Из темноты выкатился чёрный автомобиль. Мягкий блеск корпуса седана — как предупреждение. Это был не транспорт. Это сигнал. Накахара не вышел. Даже не посмотрел в её сторону. Просто ждал. Итак, было ясно, что делать и куда идти, да поскорее. Джуи стояла секунды три, будто надеялась, что воздух разложит её на атомы, сотрёт присутствие. Что можно просто исчезнуть. Но нет. Оставалась только боль. Один шаг. Хруст гравия. Второй — будто нога налита свинцом. Третий — и она шла. Не к спасению. К неизбежному. Ветер тронул полы испачканного в пыли и паутине пальто. Где-то хлопнула створка. В голове — тишина, полная, как перед выстрелом. Дверь машины открыла сама. Без приглашения. Без разрешения. Он не повернул головы. Только произнёс тихо, почти спокойно: — Ты собиралась сказать мне… или я бы вернулся, а от тебя и след простыл? Скажи. Хоть мельком подумала об этом? Не ответила. Лишь опустила взгляд. На пол. На себя в отражении оконного стекла. На то, чего уже нельзя исправить. Увидела его настроение ещё за несколько метров на подходе к авто — спрятанный под шляпой взгляд, бегающий от нервов по зубам язык, натягивающуюся при каждом плавном вдохе портупею на груди. И руки. Только заметил приближение — натянул перчатки повыше. Словно это что-то решает. Словно они не для красоты-то в основном. Сейчас было абсолютно не до ссоры с мафиози. Осознание смерти самого родного человека. Осознание причастности, прямее некуда, к телу, что беспрерывно синтезировало вирус. Осознание собственной беспомощности, что даже сделав всё как нужно — раскрыли до выхода за порог базы. Как же тошно, чёрт возьми… Накахара этого не знал и и всех деталей, терзающих сейчас девичий мозг совершенно не смог бы разделить из-за собственного шторма внутри. Двинулись. Не услышав от Накото ни писка, Чуя усердно делал вид, что следит за дорогой, а не за атрофированным выражением её лица и непонятными жестами. То в боковые посмотрит, то в заднего вида, то на дворники нападёт, заставляя растирать лобовое при каждой опавшей на него капле. А потом сразу на медика. Не медленно. Полный цикл этих несуразных телодвижений занимал от силы секунд сорок. — Ты… ты хоть понимаешь? Что произошло? Ты вообще осознаёшь, что бы с тобой было дальше, если бы не Поль? Ты понимаешь, что тебя спровоцировали, схватили за это глупое желание мстить, затянули в эту лабораторию — и ты могла оттуда не выйти, Джуи? Ты нарочно подвергла себя риску. На какое-то хреново-безрассудное решение, будто жила в фильме про героев, а не в реальности. Ответь. На каждый. Мой. Вопрос. Голос был твёрдым, срывающимся от сдержанной злости. Не повышал тон — пока что. Но капал на голову. А все его речи даже толком до черепной коробки не доходили, протекая где-то на втором плане. Да. Именно поэтому. Именно по этой причине она пошла за Кохэку, не достала оружие сразу. Желание мести душило до боли. Цепи, в которые сама себя заковала. Ползёт по ним — не к выходу, а вглубь. Не зная, разрушает ли прошлое… или саму себя. Потому что от глупости и пытающего в груди пламени — хотелось знать и видеть больше. Докопаться до самой сути и корней. Повернула голову, ненадолго, собирая хоть какой-то ответ. — Ведь всё обошлось… — очень тихо, почти шёпотом, произнесла она, уставившись в одну точку, будто смотрела сквозь него. — Мы нашли сосуд. Благодаря этому. Коди мёртв. Осталось только… Голос оборвался, его оборвал Чуя, не желающий слышать продолжения. Хлопок ладонью пришелся по рулю. Плевать было на злоебучий сосуд. На всё плевать. — Если не прекратишь, это сожрёт тебя изнутри. Просто, блядь, распотрошит. Ты не видишь, во что превращаешься? — взмахнул рыжеволосый рукой и тут же приземлил локоть на оконную раму. Не понял даже, как успел открыть окно, но так задыхался от непрекращающегося потока слов, что дышать стало до критического нечем-блядь-совсем. — Я понимаю тебя, слышишь? Как никто понимаю, поверь мне на слово, но пора остановиться. Воспоминания жгли до бела. Мысленно — как по стеклу, босиком, с каждым шагом больнее. Собственная боль — вперемешку со злостью. На него. На себя. На то, что снова оказалась не готова. Накахара же не мог больше терпеть. Они оба страдали от рук тех же людей, использовавших аналогичные методы. В ней — отражение собственного прошлого, что, в значительной мере, и породило чувство единства в их боли. Глядя сейчас на это измученное лицо подтверждает себе всё те же принципы — выбор мести — напоминание о том, как легко можно утратить себя в ответ на боли прошлого. Сейчас она, словно его отражение, шла тем же путём мести, которы сам едва не выбрал. Злость на неё бурлила, за слепое стремление разрушать, не понимая, что в этом нет освобождения. Чуя не мог простить за то, что не видела этого, за готовность потерять себя в поисках мести, которую кто-то навязал. Ненавидел её за этот выбор и за тех, кто заставил её стать такой. Ещё немного и, кажется, вывернул бы на неё свою собственную историю, как чан с гнилью, которая расплёскивается даже при упоминании одним лишь Чуей. А вообще бы закопать под землю. Вляпалась. Впуталась. Закрыла шоры на глазах, как лошадь, и не видит дальше своего носа. Накото — запасной план. Пока что. Но если продолжит — если снова полезет туда, куда не следует — её сотрут. Как ненужную переменную. Сосуд нашли, да, молодец. Но по записям, по остаткам в башне — это была только часть. Остальное ещё где-то там. И его достаточно, чтобы обрушить половину города. — Остановись сама, Джуи. Не вынуждай меня. Пока я добрый, не стоит проверять меня на прочность, — голос Чуи был холоден, как сталь. Без крика. Без эмоций. Просто истина. Разрушающая. Она продолжала сдерживать язык за зубами, как воды в рот набрала. Смотрела в окно, пальцы нервно теребили край губ, а внутри что-то копилось. Слишком знакомое. Отвечать ему не хочется, а если и есть что сказать, всё будет грубо. Зубы стиснула крепче, глаза полузакрыты, взгляд в никуда. Упрямо глядя в сторону, будто слов Чуи просто не существовало. Хотела, чтобы не существовали. Его голос, твёрдый, раздражённый, — будто глухой гул за стеной. Не хотела слушать. Потому, что не могла, потому что не желала — в её мире сейчас не было места для приказов, даже его. Даже если Накахара был не просто начальником. Её мысли тонули в глухой боли, в отголосках прошлого, в той тьме, где он не мог достучаться. Чужая, закрытая, будто за стеклом — отстранялась от него с каждым словом, не потому что не понимала, а потому что слишком устала от всего. Снова. Снова она молчит. И это срывает все тормоза. — Я. Ненавижу. Когда. Ты. Так. Себя. Ведёшь, — процедил он. Каждое слово — как удар. — Я ненавижу, когда ты отмалчиваешься. Я ненавижу, когда ты действуешь за моей спиной. Я ненавижу то, кем ты меня считаешь. Ненавижу, что ты позволяешь себе вычёркивать меня из всей этой… деградации, в которой мы тонем. Ненавижу быть для тебя пустым местом. После всего. Девушка цокнула, и словно даже усмехнулась самой себе, округлив глаза от полившихся претензий. Уперлась руками в колени и опустила голову, крича в ткань плаща. — Что я должна была сделать?! — взорвалась она, наконец, резко, в голосе — усталость, ярость, боль. Ради всего святого, послушать, действительно? Сказать цели своей жизни, своим друзьям: «Ой, простите конечно, но мне тут Чуя, да-да, Чуя Накахара, который из мафии, сказал бросить всё и двигаться дальше. Не берите в голову, расходимся, ребята, наслаждайтесь жизнью!» Какой же ты идиот, Чуя. — Я не услышал ответа. Ни на один свой вопрос. Накото снова отвернулась. Как будто ответ всё равно ничего бы не изменил. Будто устала даже объяснять. А Накахара точно пытался сжевать язык и уже был готов провалить руль в корпусе машины, когда на самом деле провалить хотелось медика в сидение. — Молчим, значит? Ну-ну, — в голосе Чуи прорезалась горечь. Замолчи. Замолчи. Замолчи! — Просто отстань от меня. Хотя бы сейчас, — холодно произнесла она. Даже не посмотрела на него. Злость внутри парня вскипела — не резкая, а густая, как расплавленный металл. Глубокий красный оттенок приобретало ровно всё перед голубым глазами. Пульсировало в висках, стучало в груди. Накахара едва не ахнул — не от боли, от слов. От того, с каким безразличием оттолкнула его. Больше не был уверен, сможет ли сдержаться. Отставить всё на потом. Посмотрим, как ты запоёшь. Машина резко свернула к башне. Припарковался на автомате, будто всё происходящее было сном. А она — уже тянулась к двери, выскочила почти бегом. К лифту, к привычной рутине, в укрытие. Словно убежать туда — значило вернуть себе контроль. Но как только двери лифта сомкнулись, он отменил маршрут. Панель тихо пискнула, и кабина поехала вниз. Скрежет троса, щелчки… Будто время само отсчитывало шаги до чего-то необратимого. Джуи бросила на него короткий взгляд. Быстрый. Чужой. Потом — к кнопке. Но исполнитель уже перехватил её запястье. Твёрдо. Холодно. Как точка. Как чёртова последняя черта. Кабина вдруг стала тесной. Воздух — тяжёлым. Запах кожи и металла всё ещё ощущался в её пальцах. Рука Чуи — будто ледяная. Или она уже просто не чувствовала тепло. И всё это время — Накото не смотрела ему в глаза. Ни-ра-зу. Только вниз. Только в панель. В лампу. В пол. И это бесило его больше всего. — Отпусти, Чуя. — голос её был усталый, почти безжизненный. — Вынесешь мне приговор завтра. У вас там сосуд, башня, документы — работы навалом. Ни на какую, нахуй, пятницу, мы эту тему переносить не будем. — Отпущу я тебя или нет, — проговорил он медленно, почти отмеряя каждое слово, — зависело от твоих ответов. Сжал руку чуть сильнее. Пальцы Джуи онемели, будто под кожу вогнали лёд. Пыталась сжать их в кулак — напрасно. В груди кольнуло. Резко. Будто внутри что-то сломалось. Кость — пополам? Запросто, будет ясно когда отпустит. Тело ещё не осознало. — Но ты молчишь, — его голос стал тише, но от этого только сильнее бросило в холод. — Молчишь и молчишь. А теперь ещё и… — Отпусти… — теперь уже почти шёпотом. Чьё-то дыхание сбилось. Её. А потом — тихий, задушенный звук, будто сдержала всхлип. — Отвечай, пока мы не спустились. Мафиози едва не прорычал это. Голос срывался, как поводок на звере. — Просто… отстань. И тогда — тишина. Плотная, вязкая. Мёртвая. Девушка дёрнулась. Снова. И снова. Даже зная, что это — бесполезно. — Отцепись от меня, Накахара. Иди к чёрту! — вырвалось, сорвав кожу изнутри, как ржавый гвоздь из плоти. Ей было плевать. На камеры. На звания. На последствия. Хотелось одного — тишины. Закрыться. Стереть себя. Накажет. Чуя или босс. Или весь этот ублюдочный, железный механизм. Накото смотрела в отражение на металлической стенке — и не узнавала себя. Девчонка с дрожащими руками и губами, с глазами, в которых не осталось света. Это была не она. А может, как раз — она. Просто новый лик. Скрип кабеля в шахте лифта звучал, как ржавое сердце здания. Бился в такт их гневу. Даже дыхание казалось громче — тяжёлое, резкое. Каждый вдох Чуи — будто последний, прежде чем сорваться. Слов не осталось. И, может быть, теперь начнётся крик. Глаза его сверкали, как угли в костре. Яркие, живые, готовые вспыхнуть ненавистью в любой момент. Чую окутала злость. Плотная, выжигающая, как раскалённый металл. На неё. На себя. На босса. На подчинённых. На каждого, кто хоть раз дал слабину в этой чёртовой игре. В груди пульсировало не просто разочарование — это было предательство. Она — та, кого он вытаскивал всё это время, подставляя себя самого. За кого шёл против приказов, против принципа «всё для организации», рисковал всем. Которую держал ближе, чем следовало. И теперь Накото, будто совсем не Чуя перед ней, рвёт руку, как если бы он ничем не отличался от прохожего с улицы. Раз можешь позволить себе такое, — то получишь и ответ. Точный. Бесповоротный. — Ты пожалеешь о том, что сделала, Джуи, я тебе обещаю.