Металлический привкус

С того самого мгновения, как за Накахарой захлопнулась дверь, пространство вокруг словно вымерло. Лаборатория — некогда гудящее сердце чужих экспериментов, мук, вины и стерильного безумия — теперь дышала тишиной. Пара охранников осталась — двое, может быть трое. Но и они, казалось, растворились в фоновом шуме, стали тенями, статистами в чьей-то чужой пьесе. Они не смотрели. Не дышали громко. Не вмешивались. Никто из них не получил прямого приказа следить — а значит, по всем правилам этого нового беззвучного мира, Накото осталась одна. Совсем. Абсолютно. И в этом одиночестве было что-то странное — не страшное, но и не дающее покоя. Словно кожа вспоминала, каково это — не чувствовать взглядов людей и камер слежения. Каково — не ждать боли, не быть в процессе установки новых пунктов в плане, как не по проникновению, то по безликому нахождению внутри стен башки Портовой мафии. В последнее время одиночество стало редкостью, почти диковинкой, и в этой редкости скрывался привкус неуверенности. Ведь если бы выбирать, кого иметь рядом в этот момент, — её выбор давно уже был сделан. И он ушёл. По её же указке. Чуя… Странно: раньше была уверена, что именно в такой день рядом окажутся те, кто назывались друзьями. Те, кто смеялся с ней в других жизнях. Но теперь мысли совсем не о них. Теперь — всё сводилось к Накахаре. Такому далёкому — и такому невыносимо близкому. Его присутствие, резкие движения, молчаливая ярость и сдержанная забота… Они цеплялись за сознание. Чуя не просто появился, не просто вмешался — был щитом. Оказался рядом после того, как всё рухнуло, после того, как отец оказался повержен, и каждый вдох напоминал о поражении. Но Чуя — не приходил ради силы. Не действовал из жалости. Пришёл, потому что хотел по-настоящему. Потому что не мог не защитить. От крови, от химии, от воздуха, пропитанного ядом зачинателя бедствий. Даже от самого себя — от той версии, что, возможно, хотела бы разорвать Сэдэо за Йокогаму, но не сделала этого. И это — почему-то — было страшнее. Его милосердие. Его выбор не отвечать разрушением на разрушение. Как получилось, что она его прогнала? Как, в этой переполненной до краёв чаше боли, вылилось именно на того, кого видеть хотелось больше всех? Единственного, кому не страшно было бы открыть эти папки, полные гнили. Даже личные. Особенно личные. Остальных… не хотелось посвящать. Слишком хрупки. Или слишком чужие. Им либо нельзя — либо не хочется и Джуи вновь осталась наедине с чем-то очень хрупким внутри. И снаружи — полной, стерильной тиши, где даже звук шагов мог бы показаться преступлением над душами, которые здесь гибли не один год. Она не стала тянуть. Не было ни времени, ни желания разыгрывать сцену из дешёвой медицинской драмы. Просто подошла к зеркалам — их было три, чтобы видеть всё, что обычно стараешься игнорировать, — и вырвала чип. Без анестезии. Без намёка на пощаду. Было больно, конечно. Резко, глубоко, с хрустом, будто впивала в кожу скальпель, а затем выдирала не металл, а часть себя, впаянную в плоть. Кровь потекла почти сразу, горячая, вязкая, затекла за воротник. Рука дрожала, зубы скрипели от напряжения. Не позволила себе слабости закричать или позвать на помощь. Врач не имеет права ныть. Перевязала быстро, аккуратно, с отрешённым выражением лица. Переждала ночь. Дала организму шанс притвориться, что он ещё что-то контролирует. А потом — снова. Повторно рассекла, повторно очистила, пока остатки вируса не начали выходить в кровь, как чёрная пена. Не всё удалось — это было ясно сразу. Но и не страшно. То, что выращено на её ДНК, не может её убить. Она — не жертва. Она — первоисточник. Демон, что когда-то родился в ней, хоть и частично, не съест свою мать. К тому же, ни один из тех, кого лечила раньше, не умер. Ни с антидотом, ни без. Все живы. Просто теперь живут, зная, кто живёт в них. Демон бессонных ночей, неутихающей ярости, сжавшийся в комок страх потерять ещё хоть что-то. Он не врёт. Он честен — питается болью, местью, тоской. Желанием воздать. Желанием не забыть. А лаборатория… работала. Тихо. Почти ритуально. Пальцы её перебирали документы, щёлкали замками папок, выводили данные в терминалы. Всё выглядело буднично, даже скучно — идеально под мафиозную рутину. Но суть крылась глубже, под слоями пыли, в тех папках, которые давно считались «неактуальными». Заброшенные досье. Обрывочные заметки. Протоколы, на которых стояли штампы «не подлежит разглашению». Именно там жила правда. Та, которую не сдашь даже властям — слишком опасно. Та, что могла пригодиться Портовой мафии… или только ей, Джуи. Отчёты по проекту А-01. Личное дело сосуда — физические показатели, психические отклонения, способности, пределы выносливости. Дневники наблюдений. Вскрытые протоколы тестов. Все попытки объединить сосуд и её — биологически, энергетически, ментально. Сравнительные таблицы: где Накото не совпадала, где не дотягивала. Почему именно считалась «несовершенной», несмотря на совместимость. А потом — списки. Отчёты об утилизации. Причины «непригодности». Строка за строкой. Возраст. Код. Патология. Причина выбраковки. Дата смерти. Никто из этих детей не должен был жить. Никто не должен был помнить. Исследования устойчивости: мутации, заражения, уровень регенерации, что выдержит тело до распада, а что — сломает психику. Вся правда. Холодная, клиническая. И всё это — её наследие. Её вина. Её карта боя. Вирус же не был чем-то случайным. Он не родился в муках — его вырастили, вылепили по формуле, наполнили смыслом. Исходный геном лежал на первой странице, выведенный чётко, почти с благоговением, как святыня, из которой черпали всё остальное. Следом — таблицы: мутации, устойчивость к воздействию. Джуи проходила по ним отдельной строкой как образец. Её кровь, её боль, её пределы — изучены, расщеплены, записаны. Методы доставки вируса — банальные, страшные в своей обыденности: аэрозоли, дроны, вертолётные сбросы. Зоны поражения — отмечены красным, словно раны на теле земли. Описание — хладнокровное, почти восторженное: как оружие, вирус был гениален. Как правда — отвратителен. А дальше — попытки остановить его. «Вакцины», провальные серии, побочные эффекты, лихорадка, внутренние кровотечения, бесплодие, паралич, смерть. Эксперименты — отдельная папка. Под грифом. Без иллюзий. Списки детей: фамилии, возраст, откуда — сироты, сданные, украденные. Кто-то — добровольно, подчинили, кто-то — даже не понял, что продан. За каждым тестом — чья-то история, часто, невероятно короткая. Фиксации исчезновений. Фотографии. Рентгены. Камеры, что не моргали. Архивы. Стеклянные глаза на чёрно-белых кадрах. И последняя категория — контроль. Методы подавления воли. Методы, чтобы заставить. Ломать. Расти. Умирать медленно. Именно это она и должна была собрать. Мори не просил. Он велел. Бумаги лежали слоями, как геологические пласты. Телефон был забит до отказа — фото, скриншоты, резервные копии. Архивы, что невозможно было сжечь. Каждый файл — не просто документ. Будущее. Или его конец. И когда работа была закончена, когда её пальцы перестали дрожать, а мысли — метаться, Джуи взяла только самое важное. И пошла к дереву. Земля под абрикосом оказалась слишком мягкой. Слишком свежей. Кто-то уже копал здесь. Это и было страшно — не то, что она нашла, а то, что кто-то её опередил. Сухая пыль скатывалась с пальцев, заползала под ногти. Накото стояла, как статуя, не моргая. Без слёз. Без истерик. Только ощущение, ровно внутри всё сжалось до боли, до пульса в зубах. — Теперь ты свободна, мама. А я — ещё нет. Но уже скоро. Я знаю, ты бы волновалась. Но я учусь. Учусь жить. Учусь терпеть. Учусь прощать, просить прощения и прощаться. Долго не решалась. Потом просто начала. Копала медленно, часто останавливаясь. Не от страха. От памяти. Почва кислая — плодовые деревья, климат. Всё это замедлило разложение. Тело хранилось в мешке, без доступа воздуха. Некоторые ткани, даже хрящевые диски позвоночника — уцелели. На черепе — вмятина. Не сразу заметная, но явная. Трещина шла к височной кости, а не к затылку — значит, удар пришёл сбоку. Не падение. Кто-то ударил. Или она упала, точнее , кто-то сделал так, чтобы напоролась, ударившись о что-то тупое — возможно, столб. Их здесь десятки. И, скорее всего, именно тогда… именно в тот момент, как «семейство» только прибыло — её не стало. Тот звук, глухой, неожиданный, на который тогда никто не обратил внимания — был финалом. Ответа не будет. Только догадки. Только песок, оседающий в трещины костей. Теперь тело можно было передать на эксгумацию. На бумаге — всё. В жизни — кусок чужой боли, аккуратно сложенный в мешке, зарытый под деревом, и горсть слов, которых никогда не хватит. А ночью — машина, пыхтящая по серпантину. Радио выключено. Фары — тусклые. Внутри — Накото и парень из охраны, лицо которого толком не разглядела даже за пару дней. И не хотела. Потому что за окном — только мрак, а впереди — очередная тень прошлого. Они направлялись в один из заброшенных домов, те, что значились в старых списках как последние известные координаты. Отсюда, два года назад, забрали ребёнка. Один из тех, кто нужен был не для «исследований общего характера», не как размытая статистика. Его забрали как материал. Сырьё. Основу. То, из чего можно было «собирать». А-01 нуждался в проверке. Впрыски, лимитные тесты, биологическая сборка. Все эти слова — лишь маскировка под геноцид. Дети были дорогими. Потому детьми заниматься перестали. Втор продукты. Вложения с неизвестной окупаемостью. И когда даже они перестали давать результат — начали с улиц. Там, где живые уже почти мёртвые. Тояма. Такасаки. Маленькие города, гниющие в тени мегаполисов. Первые очаги заражения. Люди, которых даже искать никто не стал. Кто жил на помойках, спал под мостами, кто не ел днями, кто даже имени не носил. Они сгорали быстро. Ломались. Умирали не от вируса — от нищеты. А вирус — только подталкивал. И вот теперь — дом. Именно такой, как представлялся. Серый, облупленный, со ржавыми решётками, как тюремные. Здесь не разговаривали. Не договаривались. Сюда привозили груз — коробку, завёрнутую, с вентиляцией. И оставляли. Кто-то приходил позже. Забирал. Исчезал. Без имён. Без следов. Без шанса на справедливость. — Не проходите дальше, — голос Джуи прозвучал спокойно, но с безапелляционной отточенностью. — Я хочу взять образцы почвы. Проверить на наличие частиц — ворс, пепел, остатки пищи. Всё, что могло остаться от жизни. Или от смерти. Это было важно: убедиться, что сделка и правда была последней. Что место действительно заброшено. Что сюда больше никто не приходит за детьми, не открывает эти двери в надежде, что товар жив, или хотя бы не воняет. Если нет — значит, кто-то всё ещё торгует за стенами, значит, след не оборван. Значит, война не закончена. Медик медленно подошла ближе. Мелкий гравий хрустел под подошвами, воздух был тяжёлый, словно набитый свинцом. Огляделась. Ни камер. Ни датчиков движения. Ни охраны. Даже птицы — и те улетели. Только ветер, бесцеремонно пробирающийся под воротник, и где-то под грудиной — резкий, невидимый хруст, как будто что-то внутри сдвинулось. Земля под окнами была неровная, но старая, не тронутая. Не шевелилась много месяцев. А может — лет. Опустилась на ржавую ступень, скрипнувшую под её весом, достала телефон. Разблокировка. Папка. Снимки. Таблицы. Имена. Больше, чем когда-либо жизней. Под каждым — дата, возраст, краткая характеристика, итог. Отчёт. Расход. И ни одного — «выжил». Листала медленно, будто надеялась, что вдруг ошиблась. Что чья-то строчка вдруг сменится. Что кто-то, один, хоть один кроме тех, что нашли, мог бы оказаться спасён. Но экран молчал, и пальцы застыли. Дальше было два пути. Один — как было приказано. Вернуться. Передать файлы. Передать останки. Передать себя. Завершить, как надлежит. Подчиниться уравнению. Второй — свой. Вырезанный лезвием из общих карт. Уйти. Исчезнуть. Раствориться до того, как кто-то хватится. Спрятаться — камни, скалы, тени. Без вещей, почти без оружия, только старый пистолет под плащом, и телефон — не свой. Деньги? Деньги — как и тогда, у Микото в том же месте. Так иронично, старик настолько в себя верил, что думал — никто больше не сможет. И сделал всё, чтобы не смогли. Смотрела на экран долго. Не секунды — минуты. Словно внутри неё стояли весы, и на одну чашу легли годы боли, а на другую — её остатки. И впервые за всё это время не знала, что выбрать. Хотя нет. Знала. Просто раньше не хотела себе в этом признаваться. Знала, что выберет сейчас. Что отвернётся. Что пойдёт — не туда, куда нужно, а туда, где сердце перестанет скрипеть как ржавый металл. Туда, где её больше никто не найдёт и не посмеет тронуть. И впервые — не сомневалась, что выбор правильный.

***

Ноутбук зашумел, тихо, пытался не потревожить. Видео открылось без звука — только дрожащий свет и длинные тени на полу, будто кто-то прокручивал чужую жизнь на медленной перемотке. Чуя сидел, подперев висок, ни на что не отвлекаясь. Курить не хотелось. Пить — тем более. Сейчас не хотел вообще ничего. Кроме как смотреть на ожившее в пикселях, как тянется к нему пальцами, от давно осталась только тёплое упоминание при очередном наблюдении. Знал уже всё наизусть. До микродвижений. До изгиба плеч. До того, как Накото, уже не в пижаме, но всё ещё с упрямыми каплями на ключицах, мотала головой, убирая мокрые волосы, потому что руки были заняты. До того, как забралась сверху, без колебаний, одним махом. Пальцы, сжавшие простынь. Всё. Абсолютно всё. Он мог бы рисовать это в темноте — на стенах, на себе, на чужой коже. Городской свет, пробегающий по спине, резкий отблеск от лампы, различимое дрожание бёдер — он помнил. Думал, что будет смотреть на это иначе. Иногда — с усмешкой, сидя в засаде, когда времени было слишком много, а сигареты кончались. Иногда — с раздражением, особенно когда вспоминал, как Джуи тогда молчала, старалась быть тише. Иногда — с желанием, тупым и физическим, которое било в виски и пульсировало в животе, требуя: тронуть. Её. Себя. Залечь. Остаться. Тогда думал, что всё только начинается. Что впереди ещё будут утро, обед, вечер. Сегодня — никак. Сегодня не было даже боли. Просто пустота, расползшаяся по груди. Подчинённые ничего не заметили: ни в голосе, ни в походке, ни в распоряжениях. Джуи тоже не просила ни о чём, кроме как передать документы и лист с заявлением о перезахоронении. А Накахара даже не вчитывался — не решался. Не знал, радоваться за неё или нет. Но был… рад. По-своему. Всё остальное — поступало каждый день: флешки, файлы, телеграммы, заметки на бумаге. Всё, что порт считал нужным сохранить: ключевая информация, материалы, сговоры, следы. Этого было достаточно, чтобы спустить Микото с цепи закона, пустить его под следствие, расчертить политическую карту от стен лабораторий до кресел в министерствах. И чтобы мафия — их мафия — сохранила за собой то, что стоило слишком дорого, чтобы отдать. Контракты. Переписки. Подписи. Сговор с чиновниками, которые называли это «терапией». Переводы с госфондов под видом экспериментов по генной инженерии. Список фамилий из Министерства здравоохранения и обороны. Всё — её руками. Её глазами. Её жизнью, сожжённой и переработанной в отчёт. В вещественное доказательство. В улики. В приговор. Чуя смотрел на экран, пока видео не остановилось. Перемотал. Включил заново. Зачем? Сам не понял, очень странный фон для разбора коробки с документами. На руках уже распечатанное. Фальсификация. Подделанные отчёты, фальшивые диагнозы, фиктивные причины смерти — всё это давно лежало в архивах, аккуратно подшито в дела, что никогда не попадали на глаза надзору. Это не было чем-то редким. Это была практика. Ритуал. Повседневность. А потом — личное. Личное Сэдэо. Журналы наблюдений, где вместо клинической сухости — эмоции, где посреди расчётов — мысли, вкрапления ужасающего искреннего восторга от процесса, от «прогресса». Письма. Письма к «коллегам», к «Н» — тонким, изломанным почерком. Безответные письма. Намёки на прошлое. Манифесты — не статьи, не отчёты, нет. Манифесты. Оды будущему, где нет личности. Где человек — это болванка, такой же сосуд, как та девочка, инструмент. Где вера — только в науку, и не важно, кому приходится заплатить телом. Были и досье: на Джуи, на Мори, даже на самого Чую. Досье бесполезные, будто собраны студентом или кем-то, кто просто шпионит из-за угла и записывает половину услышанного. Чушь. Но это тоже было. Потому что даже в чуши можно найти паттерн. Теракт — назывался «великим днём». Планы, логистика, маршруты. Всё: как, куда, кого, за сколько. Поддельные реестры, изменённые документы, записки от Мори и для него — до разрыва. А после — хаос. Побеги, провалы. Смерти. Сотни. Её имя в этих файлах стояло не раз. И Аото, Рико, Каэда. И ещё несколько. Подростки. Некоторые без способностей — просто потому что подходили по весу, группе крови или длине конечностей. И теперь — конец близко. Внутри Чуи было пусто. Никакого гнева. Ни разочарования. Только… глухой фон. Как шум вентиляции. Отсиживался в кабинете, между переездами, между вылазками, между допросами и зачистками. Искал. Всех. Всех, кто когда-либо имел отношение к Сэдэо. Не только в Йокогаме. По всей округе. По всей стране, если потребуется. А вчера она должна была вернуться. Помнил. Конечно, помнил, даже когда замотался. Как забудешь, если с утра до ночи дёргал Поля: «Ну? Нет?». Накото не писала. Не звонила. Не передала ничего с охраной. Не упомянула даже его имени. И ушло. Без неё. Мафиози откинулся на спинку кресла, глухо. Стянул с шеи чокер — бросил на стол, точно хотелось избавиться от хомута. Экран мигал, как ноутбука, так и нового телефона. Стянул со стола. Знал — сигнал со своего мобильного можно отследить. Есть маячок, встроенный. Если сопрут или потеряет — можно найти. Но… не хотелось. Не хотел искать. Хотел, чтобы она сама. Сама решилась. Сама вернулась. Просто… появилась. Ведь по датчику — телефон всё ещё там же. Он пока не звонил охране. Пусть сами отчитаются, если что-то. Но если всё там в порядке — то почему, чёрт её возьми, не сказала ни слова? Почему не дала знак? Почему исчезла, будто Накахара — никто? Опять. Почему не выбрала вернуться? Что затевает? И затевает ли вообще… Блядь. Похуй. Столько лет, да всю молодость терять, терять и терять. Как не умирают, то убиты, то сбежали. Не признаваться никому, что сломлен, что тоже до невозможного заебался. Не звонил же. Не спрашивал. Не дёргал. Какой в этом смысл? Если не пришла — значит, так надо. Значит, выбрала. А если не выбрала — тем хуже. В любом случае, поезд ушёл. Чуя уже уехал. И что бы там ни было — теперь поздно. С ней можно ожидать чего угодно, если охрана не отчитывается, тоже не значит, что всё хорошо, может Джуи вообще нашла способ их всех усыпить и свалить в закат. Вряд ли… Да? Только внутри скребло. Не оставляло. Как, как она, с её нулевыми шансами, её поломанным телом и отсутствием подготовки, сумела улизнуть от Микото в детстве? Да ещё так, что ни одна тварь ничего не заметила. Пальцы дёрнулись — отключить бы всё к чёрту. Закрыть видео. Не смотреть. Не вспоминать. Но не стал. Просто остался, застыв, будто в этой проклятой записи, среди этих мерцающих теней и старых кадров, можно найти ответ. Для себя решить: рвануть сейчас за ней или… отпустить и ждать.

***

Пахло потом, лекарствами, кровью и ржавым металлом. Комната тонула в тени, освещённая односторонним светом, который скользил по лицу пленника, выдирая наружу серые мешки под глазами, пористую кожу, появившийся налёт на зубах — остатки былой власти над живым. Он сидел без оков, не нуждаясь в них: достаточно было взглянуть, чтобы понять — этот человек уже давно заключён в клетку куда глубже и прочнее, чем та, что вокруг. Сэдэо Микото не ёрзал, не пытался играть роль, просто ждал — как кто-то, кто уже всё понял и потому больше не боится. Даже в этой железной тишине, что осела между стен, умудрялся быть раздражающе спокойным. И, возможно, именно это — его внутреннее веселье перед лобзиком судьбы — бесило сильнее всего. Мужчины вошли молча. Без стука. Без намёка на вежливость. Игры закончились в тот день, когда из лаборатории все вышли живыми. Осталась только рутина. — Опять вы, — хрипло усмехнулся Сэдэо, не поднимая головы. — А я надеялся на кого-то новенького. Кого-то, кого ещё не успел обидеть. Чуя не отвечал. Лишь прошёл вперёд, бесшумно. Сел напротив, не отводя взгляда от Верлена, который методично стряхивал с перчаток пыль — то ли с них, то ли с воздуха. Верлен не любил бывать здесь. Никто не любил. Эти комнаты будто оборачивались против них самих, превращая в плохих копов без права удара. Все эти разговоры — театр абсурда на фоне реального ада, случившегося внизу под лабораторными лампами. — Ты знаешь, он был моим коллегой? — вдруг сказал Сэдэо. — Кто? — лениво повернул голову Накахара. — Профессор. Тот, кто тебя сотворил, — губы изогнулись в гниль, в мёртвую ухмылку. — Гений. Почти как я. Только он, в отличие от меня, жалел своих кукол. Старался, чтобы они меньше страдали. Как трогательно. — Мне всё равно, — бросил Чуя. Сэдэо, разумеется, продолжил. Он никогда не умел замолкать — особенно когда чувствовал, что попал куда-то вглубь. Когда догадался, что может пощекотать живое. — Ну конечно, — тихо, словно делился интимным. — Потому что ты не творец. Ты продукт. Инструмент. Собака, которую научили командам и натравили на врагов. Тебе никогда не было дела до того, кто построил твою клетку. Ни тогда, ни сейчас — под боком у босса, выполняя приказ, не задавая вопросов. Ты ведь даже не хочешь знать, кто начал эту войну, в которой ты стал оружием. Чуя провёл языком по зубам, точно стирал что-то с нёба, сдерживая себя на автомате. Щёлкнул шеей — звук вышел глухим, хищным. Но не пошёл дальше. Не сейчас. Не здесь. Потому что иногда сдержанность — это не слабость, а месть, отложенная до нужного момента. А нужный момент — всегда приходит. — Как ты ему ещё не всёк? — лениво, между делом, бросил Верлен, переставляя кейс с препаратами с одной стороны стола на другую. Не столько вопрос, сколько риторическая ремарка, завуалированная похвала, лишённая интонации, но достаточно громкая, чтобы она осела в воздухе и зазвенела где-то внутри. Его действительно это поражало — не наигранно, не показушно, а по-настоящему. Чуя, которого он знал ещё совсем недавно, срывался с цепи за меньшее. Тот, прежний, врезал бы Микото уже при первом слове, сделал бы из него хрустящий пакет с перемолотыми костями и тонкой оболочкой из кожи — не как метафору, а буквально. А теперь… братец держится. Сносно. Пугающе спокойно. Это молчание было хуже криков, избиений и нервных срывов на проходящих мимо. Конечно, утомление давало своё, но главную роль играло не оно. Осознание. Уверенность в том, что удар уже не нужен — всё, что должно было быть сломано, уже сломано. Не тело. Система. Позиции. Микото может сколько угодно извиваться на стуле, вытирать пот со лба, криво ухмыляться — отныне это не имело значения. Мафия не прощает ошибок, но и не забывает деталей. И если на нём будут явные следы насилия — никто не поверит, что это последствия простого допроса. А значит — никаких открытых переломов, никаких синяков, которые невозможно замазать, максимум выбитые зубы, разбитая губа — допустимый уровень. Потому что… Ну эти повреждения уже есть. Всё остальное, слишком показательное, вызовет вопросы. А если старик решит заговорить и намекнёт, что его били, чтобы заставить признаться в чужом — сомневающихся найдётся достаточно. — Мы больше не играем, — голос Чуи прозвучал ровно, без эмоций. Без пауз. — У нас уже есть всё, что нужно. Подписи. Записи. Твои руки в крови. Тон — тише, чем ожидалось. Не для устрашения. Для предельной ясности. Чернильные сны — не его путь. Не в этот раз. Если ввести Сэдэо сыворотку подчинения и попробовать влезть в сознание — мозг сам себя перекроет. Защитный барьер, давно встроенный. Воспоминания станут бессмысленной кашей, а то и вовсе провалятся. Поэтому их не трогали. Уколы, что использовали — не для доступа в разум, а чтобы размыть грань между страхом и речью, между болевыми импульсами и правдой, которую язык уже не в силах удержать. Превращать его в овощ тоже нельзя. Живым он нужнее. Пока что. Сэдэо прищурился, поднял голову — взгляд вязкий, будто мутный лёд над промоинами. Пытался казаться невозмутимым, но уголок рта всё равно дрогнул — то ли от спазма, то ли от страха. Он знал, что проиграл. Просто ещё не решил, как это принять. — Дочурка не хочет зайти попрощаться? Или трусит? — прошипел седоволосый, криво усмехаясь. Чуя не ответил. Даже не дёрнулся. Только тень скользнула по лицу — не гнев, не злость, а что-то иное, чужое, что пряталось где-то глубоко под кожей. Как холод. Как суд. Как безразличие, обжигающее сильнее пламени. И на миг в комнате стало так тихо, что было слышно, как капает где-то вода. Или кровь в соседней камере. Верлен не сразу отреагировал — только поднял глаза, не отрывая взгляда от Чуи, будто всё ещё искал в нём признаки той ярости, что когда-то била через край. Но вместо привычной вспышки — молчаливая сосредоточенность, тишина, которую не разрубить ни словами, ни уколами от Микото. Самым удивительным было даже не это. А то, что после всей этой вражды, после месяцев, годов замолчаний и взаимного игнора, Чуя всё же решился — рассказал. Не всё, разумеется. Опуская острые углы, вырезая имена, глотая нюансы и личные моменты. Но достаточно. Достаточно, чтобы Поль понял: у них обоих, и у Чуи, и у Джуи — сохранились мозги, в отличие от многих, кто когда-либо влезал в дела сердца. Он не поспешил сделать выводы, не бросился с обвинениями. Рассказ был лаконичным, как строчка в протоколе, но без фальши. Без жалоб. Без просьб о понимании. И, наверное, именно поэтому Верлен его понял. Не до конца, но осознал: Чуя не стал влюблённым идиотом, которому страшно быть отвергнутым. Нет. Он был тем, кто оценивает последствия прежде, чем делает шаг. Поль не стал бы утверждать, что одобряет — но выслушать это всё было легче, чем пребывать в догадках. Спрятанный в рукаве шприц с амитал-натрием едва не оказался в венах Сэдэо — слишком уж верный момент, чтобы пустить в ход правду. Но Чуя остановил движение лёгким жестом ладони, и Верлен, не задавая вопросов, замер. — Перед тем, как тебя отсюда вытащат и засадят куда подальше, стоит тебя уведомить, — голос его прозвучал сухо, с хрипотцой. — Дочурка не струсила. Явилась в те и в эти стены. И ты должен знать, Сэдэо: твоё чадо тебя переиграло. Сэдэо наклонил голову, уголки губ расползлись в насмешке, слишком тонкой, чтобы быть настоящей. — Это ли не подтверждение того, что отец прекрасно её воспитал? — процедил он. — Это подтверждает лишь то, — спокойно отрезал Чуя, — что её спасло отсутствие твоего воспитания. Ответ прилетел без колебаний, отточенный, словно заготовлен заранее. На долю секунды в кабинете повисло напряжение, плотное, как стекло между двумя мирами, прежде чем нарушилось звуком отворившейся двери. Сэдэо, не шевелясь, метнул взгляд за спину собеседника. Верлен, не отрываясь, перевёл взгляд вслед. На пороге стояла Озаки. Спокойная. Прямая. И всё же, когда Чуя поднялся со своего места — не спеша, без лишнего шума, — её взгляд скользнул в сторону. Рыжеволосых проходил мимо, почти касаясь плечом, не нарочно, но и не останавливаясь. Только женщина, не двигаясь с места, едва заметно сжала пальцами ткань кимоно, будто пытаясь удержаться в собственных рамках. — Вы знаете, что делать, — бросил Чуя через плечо, даже не оборачиваясь, и вышел. Слишком много людей на один квадратный метр. Слишком много того, что уже нельзя вернуть. А Коё… он не хотел ссор. Не хотел вопросов. Всё уже произошло. Всё обошлось. Понимал, что если бы могла иначе — поступила бы иначе. Но именно в её молчании, в этом сдержанном, почти незаметном отведении взгляда, была выдана вся боль. И её, и его. Не нужно было подтверждений. Накахара знал. Какой бы холодной сестрица ни казалась, как бы точно ни рассматривала расстановку фигур — когда причиняешь боль тем, кого вырастила, невозможно остаться целой. Когда пытаешься действовать во благо, а потом видишь в глазах ребёнка — пусть и взрослого — шок, испуг и ту глухую, немую смесь отчаяния, — невозможно не почувствовать удар. И да, Коё Озаки умела плакать. Умела быть растерянной, раздавленной не результатом — но своим участием в нём. Умела подводить итог — и он почти слышал, как та делает это сейчас. Внутри. Тихо. Наверное, думая, что теперь даже Чуя не захочет встречаться за бокалом вина. Что теперь он ограничится сухим отчётом о проделанном, парой кратких слов — и уйдёт. Быстро. Не заглянув вглубь. Без права на разговор. Без желания остаться. Чуя не собирался злиться. Сейчас точно. Не до выяснений, не до личных драм — всё по порядку. На голову давило слишком многое. Плечи — будто под прессом. Не выть хотелось, а залечь где-нибудь после всего этого. Дома. Или где угодно, только не здесь. Разобраться с делами до конца. Увидеть, как Сэдэо получает приговор. Как подвальные шавки замолкают и перестают лезть в дела тех, кто выше. И, может, даже взять отпуск. Не то чтобы часто его брал. Но и поводов таких раньше не было. Ни сверхурочных, ни нервов. Ни мыслей планировать отпуск... с кем-то? С кем — это ещё откуда взялось? Вернувшись в кабинет, не стал надевать перчатки. Просто засунул в карман. В последнее время гравитация словно сама себя держит. Не требует контроля — требует вызова. Хорошо это или плохо, он не знал. Но был почти уверен: причина — в его состоянии. Морально опустошён, внутри стало тише. Не было выбросов — и это радовало. А ещё радовало, что сейчас с ней проще работать. Может, сам себя убедил, но за эти месяцы руки будто научились не взрываться. Потому что если рванёт — пострадает кто-то рядом. А рядом сейчас были только те, кому вредить не просто нельзя — невыносимо. Даже случайно. Бумаги в руках были настоящими. Не сканы. Не копии. Не компромат, выдранный из подвалов. Это был кирпич. Цемент под обвинение. Блеклые подписи. Живые имена. Списки поставок. Маршруты. И тонкая красная нить, проходящая сквозь каждый лист — личный интерес высокопоставленных. Он шёл по коридорам министерств. Здание за зданием. Представитель мафии — без охраны. Бейдж с именем. Шляпа надвинута низко. Поддельные удостоверения. Как будто не отсюда, а откуда-то с самого верха. Бумажная папка в руках. Рукава закатаны. Почти дипломат. Почти представитель порядка. Как бы иронично это ни звучало. Первым был — Отдел внутренних расследований. Полиция. Копии для них, вложенные в прозрачные файлы. Подпись на акте приёма. Молчание. Скользящие взгляды. Кто-то считал — мафия мстит. Кто-то — что очищается. Все понимали: это не просто бумажки. Далее — здание Министерства здравоохранения. Секретная лестница. Подпольный вход. Ведомственный лифт. Здесь всё серьёзнее. Пакет с флешкой. Не просто документы — архив переписок, лабораторные протоколы, заключения по вирусу. И пробелы. Те самые, которыми пользовался Сэдэо. Всё промаркировано аккуратно, без лишнего. Чисто по делу. Чуя не говорил ни слова. Структуры были предупреждены о появлении их «человека». Через связных — к ответственным. Всё уже было написано: в таблицах, графиках, полях «подпись ответственного». Третьей точкой стала Прокуратура. Формальное завершение. Здесь дело ложится в руки, которые держат весы. Протоколы допросов. Медицинские заключения. Свидетельства от анонимов, записанные видео. Они знали, как это работает. Теперь — официально. Накахара не провожал документы взглядом. Не запоминал лиц. Только когда последний лист остался в руках у зампрокурора — посмотрел на часы. Суд начнётся скоро. Не сейчас. Не в эту секунду. Но скоро. Пусть хоть кончиком носа вчитаются в каждую строку. Не потому что верил в справедливость. А потому что теперь сам её начал. Сэдэо — не первая и не последняя угроза для города. Одних удаётся взять быстро. На других уходят месяцы, годы. Но всё возможно, если не сидеть на жопе ровно. Если прилагать усилия. Если есть ресурсы мафии и личный мотив «обелить» имя организации — это только подстёгивает. Вернулся без сил. Совсем. Всё это можно было растянуть на пару дней. Желательно, конечно. Но он спешил. Поставил таймер на 19:00 — чтобы в это время уже сидеть в машине и рулить обратно. Чтобы когда держишься за руль, в голове не было ни одной мысли. Ни звука. Только пустота. Не просто усталость, а отключение. Чтобы приехать, отчитаться, зайти в кабинет — и даже не ехать домой. А рухнуть на диван. И провалиться в темноту. Машина уже заглохла, а таймер так и не сработал. Надо бы отключить — пока не начал раздражать. Сейчас такой звук мог бы довести до желания разбить прибор об торпеду. Пропущенных не было. Новых сообщений — тоже. Но вдруг захотелось перечитать старое. Вспомнилось, как хотелось сбить костяшки — как тогда, в их первый незапланированный сеанс. Зайти в лазарет, протянуть руки самому. Напороться на какой-нибудь крюк, притянуть чужую заботу за шиворот и смотреть, как Джуи хозяйственно задирает рубашку, не слушая отговорок, что «ничего критичного», и пускает тонкие нити с золотистым свечением, касающиеся кожи. Накахара Чуя — человек, который тепла толком никогда не знал и знать не стремился — вдруг ловил себя на мысли, что хотел быть расплавленным. И не отрицал этого ни секунды. Стерпел бы. Осознанно. На минус первом этаже усилили охрану. Многие камеры сейчас были заняты. Пару ассистентов Сэдэо уже сплавили после допроса. Те и так числились в розыске, а теперь — под чужой юрисдикцией. Спрос с них будет по полной. Все сотрудничества, все цепочки. Подразделение, куда их отправили, работало умело. Уж это Чуя знал. Но его волновал не они. Другой пленный. Щелчок замка. Дверь распахнулась. Минуту спустя, пока подчинённые отстёгивали «гостя» от стены, Накахара Чуя неспешно вышел из здания. Одной рукой придерживал ворот плаща, другой — вёл за собой молчаливую тень. Аото. За ними трусил пёс. Хвост — радостно влево-вправо. От неожиданности у Чуи даже брови дёрнулись вверх. С исчезновением Накото даже Клык был сам не свой. А сейчас — будто ожил. Вечер опускался на город медленно, будто нехотя. Небо выцветало неравномерно — от вымытых серых облаков до остаточного золота на краях крыш, но впервые за долгое время в этом было нечто почти человеческое. Ветер не бил в лицо ледяным хлыстом, не пронизывал до костей и не тащил за собой солёную, острую влагу — он просто тёк между домов, не создавая ни напряжения, ни угрозы, только мягко напоминая, что даже у равнодушия есть более спокойные формы. Чуя стоял, чуть нахохлившись в ворот плаща, кивнул в сторону пса, и голос прозвучал приглушённо: — Посмотри на этого парня, — пёс, выцветший и обросший за последние недели, шёл медленно, почти осторожно. — Вчера он не ел, не пил, лежал, как выброшенная вещь. Представляешь — у собак бывает депрессия. Юноша рядом будто дёрнулся, но не ответил, то ли не зная, как воспринимать эту реплику, то ли не решаясь поверить, что она вообще обращена к нему. Не понимал, зачем его сюда вывели. Что это — тест, провокация, жест доброй воли? И вообще: бывает ли доброе что-то в руках людей из мафии? Не знал, как это работает, не знал, что можно сказать, чтобы не попасть под горячую руку, не знал, в какой момент взгляд собеседника перестаёт быть просто тяжёлым и становится опасным. Верёвка, что соединяла запястья, ослабла — не так, чтобы мог убежать, но достаточно, чтобы напомнить: тебя не держат из страха, а потому что пока ещё считают нужным. — Почему вы… вывели меня на улицу? — спросил он с той неловкой, вязкой сдержанностью, что выдаёт и страх, и усталость. Чуя покопался в кармане, не торопясь, и обернулся через плечо: — Почему ты помог? — голос был таким же спокойным, как и ветер, но в нём чувствовалось что-то большее — не угроза, не раздражение, скорее, скука. — Я сам не знаю, — пробормотал подросток. — Так не бывает, — отрезал Чуя. Он действительно не мог уложить всё в голове. Воспоминания Накото были урывочными, порой путаными, но в них не было этой тени. Ни одного упоминания. Ни одной догадки. Этот пацан будто вырос из воздуха — и если бы Чуя верил в провидение, решил бы, что кто-то нарочно закопал его в воспоминаниях. Кто он? Предатель, пошедший за командиром, чтобы помочь тому сбежать и замести следы? Глупо. Тогда бы сбежал сам. Или помощник, от которого просто избавились, не взяли с собой, а он мог бы послужить? Вполне возможно. Или — союзник, выросший на чужих ошибках и ждущий своего часа? Накахара не знал. А больше всего его раздражало, что, похоже, сам мальчишка тоже не знает. Не умеет хотеть, не понимает, зачем встал, куда пошёл, почему вцепился в чью-то руку, не подумав о последствиях. Человеческая форма пустоты. Все такими были, Чуя и себя таким помнил. — Я просто… — начал парень, опустив голову, и голос у него был слабым. — Я не собирался. Но когда увидел её, кое-что понял. Чуя не перебивал. Вообще не собирался с ним разговаривать изначально — его же привели сюда по остаточному принципу. Проект Микото, все эти подопытные — мафия ещё не решила, что с ними делать. Сдавать? Слишком рискованно. Уничтожить? Не с теми возможностями. Использовать? Как вариант. Особенно те, у кого есть способности. Но этот… этот уже не входил в список фаворитов. Для тех, кому Огай готовил новую судьбу, он был «стар» — слишком много понимал, слишком поздно вызревал. Его либо под суд, либо — искать применение. — Я понял, что она вернулась, — сказал мальчик вдруг, и в голосе появилась дрожь, не от того лёгкого холода. — Не знаю, как всё так вышло… но она снова была в том кабинете. Не в смысле, что не справилась или… Я… — он осёкся, будто что-то пережёвывал внутри, и не знал, как это выплюнуть, чтобы не пораниться самому. Чуя смотрел на него, не отводя глаз. Пёс посапывал рядом, периодически поглядывая вверх, на того, кого раньше так остро ждал. Ветер качал складки одежды. Улица была тише, чем должно быть в такой час. — Говори. Всё нормально, — сказал Чуя спокойно и, поднеся зажигалку к губам, прикурил. Пламя мелькнуло в его пальцах, почти мимолётно, как и всё в этом вечере — неяркое, неострое, даже тусклое. Выдохнул дым в сторону, не глядя на собеседника. — Нас больше никто не слушает. Ну, если не считать пса, конечно. Парень не ответил. Только отвёл глаза в сторону, медленно, будто что-то внутри оборвалось и теперь нужно было скрыть, как оно болтается в груди, не зная, куда себя деть. Взгляд упал на землю. — Она была там. Живая. Хотела спастись, — голос его дрогнул от невозможности осознать до конца. — Значит, ей было что терять. Было к чему стремиться. А ещё... — Аото запнулся, всматриваясь в едва различимую дорожку перед собой, — ...ещё вы за ней пришли. И у неё за стенами была эта жизнь. Вот о чём я. Чуя посмотрел на него пристальнее. В глазах не было угрозы, только что-то, отдалённо напоминающее усталое узнавание. — Ты понял, что тоже мог бы жить? — выдохнул он с дымом, медленно, почти мягко. И парень кивнул. Кивнул слишком резко, будто стыдился того, что осознал, и сразу же опустил голову, спрятав взгляд. — Если бы я оказался в том кресле… — начал он, и голос был стиснут. — Я бы не стал просить. Никого. Я бы терпел. Даже если бы сказали, что умру после опыта. Наверное… все мы были такими там. А тогда… Слова исчезли в тишине. Не смог договорить, но Чуя и так услышал всё, что нужно. Не отвечал сразу. Просто стоял, впитывая в себя каждую интонацию, каждый изгиб этой хрупкой откровенности, и с трудом понимал, что именно в нём стало меняться. Как изнутри пробивалась та самая, почти заброшенная часть, которая хочет не только побеждать, но и понимать. Помогать. Удерживать. Защищать — даже не из долга, а потому что по-другому теперь не получается. Замечал это всё чаще. В том, как сдерживал руку, когда мог ударить. В том, как искал оправдание, когда раньше бы искал слабость. Это раздражало — и одновременно вселяло какую-то странную гордость. Может ли человечность ослабить человека? Наверное, да. В зависимости от обстоятельств. От окружения. Но именно она не даёт стать зверем. И он держался за неё, как за последний ориентир, на фоне всего, что в этом мире шло ко дну. В небе, где-то за дальними крышами, вспыхнули искры. Салют — рассыпчатый, неуместный, чужой в этой тишине. Кто-то что-то празднует. Кто-то решил, что сегодня — хороший день, чтобы улыбнуться. Не все могут себе это позволить. Кто-то обозлится, подумает: «в Йокогаме трудные времена». Но Чуя — нет. Он даже чуть усмехнулся, едва заметно, с тем каким-то одобрением, которое бывает у тех, кто слишком давно смотрит на город с высоты. Рад, что Йокогама жива. Пусть только краем, пусть через боль, но — живёт. Ради этого и стараются. Каждый — как может. Кто-то не умеет вовсе. Но если показать врагам, что люди сдались, — тогда на каждого здесь найдётся по своему профессору, и уже некому будет закрывать двери лабораторий. — Ты же не определился, чего хочешь? — спросил исполнитель негромко, вернув взгляд на мальчишку. Тот вздрогнул, будто не ожидал, что его снова затронут, а Чуя щёлкнул пальцами. Пёс, до этого лежавший в траве у тротуара, приподнял голову, перевёл взгляд с одного на другого. Ветер всё ещё не усиливался. Город продолжал искрить. И в этой уличной полутени вдруг стало особенно ясно: у каждого из них теперь есть выбор. Даже если он приходит слишком поздно. — Тогда начни с малого. Присоединяйся к мафии, — сказал Чуя, не повышая голоса. Аото поднял на него глаза. Недоумение, почти испуг, и... странный проблеск — неуверенный, детский, как если бы кто-то впервые показал ему, что жизнь может идти и в другую сторону. — Это… шутка? — спросил подросток хрипло, голос ускользал, будто тот боялся сам себя. — У нас не шутят, — Чуя выдохнул дым и смотрел прямо. — Но дают шанс. Тебе всё равно некуда двигаться. Ответа не было. Мальчишка будто окаменел — слова Чуи застряли в нём, словно что-то, что не могло пройти ни внутрь, ни выйти наружу. Голова была опущена, плечи едва заметно дрожали — от холода или от того, что внутри сломалось что-то давнее. Пёс прижался к его ноге, виляя хвостом, добрый и теплый, но тот даже не заметил. Чуя не давил. И не собирался. Давить тут не на что — ни сил, ни воли не осталось, всё сожжено. Молча вытащил из внутреннего кармана плаща перчатки. Сначала левую. Потом правую. Протянул их вперёд, на раскрытой ладони. Простые, кожаные, тёмные, прошитые намертво, как сама структура мафии. Ни украшений, ни лишнего — только порог. Только знак. Аото смотрел на них. Потом — на мафиози. Взгляд метался, как у того, кто не понимает: это приговор или спасение? Словно не верил. Не хотел верить. Будто ждал, что сейчас Чуя скажет «передумал». Но тот молчал. — Я… не знаю, подхожу ли, — тихо выдавил Аото. — Поживём — увидим, — спокойно ответил Чуя. — Это уже решаешь ты. Мальчишка протянул руку. Дрожащую. Остановился. Снова посмотрел на перчатки. Потом сделал ещё шаг. Медленно, будто пробирался через воду. И — взял. Осторожно. Почти бережно, будто боялся, что они исчезнут, если схватит резко. Не надел их. Просто держал. Неловко, но понимал — это уже что-то. Чужое, но, может, нужное. — Спасибо, — сказал он. Впервые — слово без страха. Без панциря. Чуя чуть кивнул. — Переоденешься. Завтра… нет, послезавтра пойдёшь к Верлену. Он найдёт тебе место. Не выпендривайся. И не подставляй меня. Я за тебя ручаюсь. — Понял, — выдохнул Аото. И в этот момент пёс — будто подгадав — залаял. Один раз. Громко. Чисто. Как завершение, но остался последний рывок — отвести пацана обратно, даже не вдаваясь в подробности. Просто передать его тому, кто ниже по рангу, и идти дальше. Всё. Точка. Лифт гудел ровно, медленно скользя вверх, ровно сам устал от событий. Внутри всё стихло. Глаза будто сами закрывались на секунды, ритм становился вязким. И всё же — не сейчас. Не здесь. Шаг, второй — Чуя вышел на широкий коридор, полуосвещённый. На посту охранник оторвался от планшета, глядя поверх очков с невыразительным лицом, словно это не исполнитель к нему подошёл, а кто-то из курьеров. Давно он здесь, очень давно. Шагнул навстречу с привычным кивком кому-то позади. — Вас искали, — сказал он спокойно, с лёгким поклоном, почти машинально. — Верлен? — отозвался Чуя, даже не замедляя шага. — Нет. — Тогда неважно, — обрезал он, не потратив на это и доли эмоции. Кабинет Мори, как всегда, прятался за углом — место, где воздух был наэлектризован невысказанным, стерильным страхом. Там царила абсолютная тишь и подступая к двери, Чуя глубже вдохнул, пальцами машинально коснулся портупеи. Не чтобы поправить — просто убедиться: что на месте. Мир не распался. Всё всё ещё существует. И ты внутри. Толкнул дверь вперёд, не торопясь закрыть — и взгляд сразу упал на фигуру у стола. Перед Мори в последнем, медленном поклоне стояла Джуи. В профиль — без напряжения. Спокойная. Лицо чуть уставшее, но в нём — то непрошенное, почти забытое тепло, пусть виделись не так давно, от которого становится неуютно, будто оно — не по правилам. Не фальшь, не показуха. Настоящее. Разговор их, наверное, уже окончен. Как будто тема была тяжёлой, но — нужной. Будто она услышала не выговоры, а подтверждение, и стояла теперь не в ожидании следующего удара, а просто — завершала. Когда Чуя вошёл, — обернулась. Никакой резкости и театральщины. Чувствовала, кто стоит позади. Их взгляды пересеклись — всего на мгновение, но в этой доле секунды уместилось многое. Она улыбнулась. Не явно. Не победно. Едва заметно. Как тень той эмоции, которую давно нельзя было позволить себе выносить наружу, особенно при Мори. Лёгкое движение губ, чуть видимое ликование — и Чуя замер. Не от растерянности. Не от чувства. Просто чтобы увидеть. Чтобы запомнить. Чтобы поверить, что всё это было здесь и сейчас. Накото прошла мимо. Не сбавив шаг, не сказав ни слова. Только аромат — почти исчезающий, мятный, не яркий, но упрямо живой. Не забивал ни сигаретный дым, ни выдохнутый воздух из кабинета, где, казалось, что-то праздновали в безмолвии, и табака лёгкая тень, и недавно здесь открывали дорогое питьё. В этот раз запах чужой, вероятно, не было в лаборатории других средств. Нормальный, но каким-то образом он менялся на уровне подсознания на тот, где не флакон, а железо. Металл тубы с парфюмом, сжатый в кулаке во время ярости. Разбил его — и всё, что было в апартаментах вместе с ним. Поезд, вещи, мебель — всё ушло в пыль. Кроме одежды. Один комплект — нетронутый. Единственный, который не смог выбросить. Оставил. На случай. На если: если ты всё-таки вернёшься. Если я всё-таки найду тебя. Я верну. Всё верну. Всё восполню. Доклад уже лежал на столе — аккуратно оформленный, сдержанный в подаче, он был готов к внимательному взгляду босса. Казалось, Чуя успел подготовить и себя — собрать в одно целое свои мысли, привести в порядок каждое слово. Сегодняшние поездки, проверки, отчёты — всё было исполнено безупречно. Даже голос не дрогнул, когда излагал результаты, будто сам себя убедил в чёткой стройности этой реальности. Но под искусственной оболочкой порядка скрывалось нечто иное. Было готово всё, кроме сердца. — Ты проделал огромную работу, Чуя-кун, — заметил Огай, опираясь подбородком на сплетённые пальцы. — Спасибо, босс, — коротко ответил Чуя, едва заметно кивнув. Тон его был ровным, почти отстранённым. — За что? Слова повисли в воздухе, как ледяные капли, готовые обрушиться на него. За что благодарить? За то, что всё прошло гладко? За указания, которые он выполнил без единой ошибки? Или за то, что удалось избежать ненужной крови? Может, за крохотную искру веры, что где-то в этих стенах ещё осталось место для честности? За то, что всё было спланировано настолько, что все остались при своём и победителями на выходе? Но Чуя не ответил. Знал, что Огай видит больше, чем тот говорит. Босс умел читать не произнесённое, слышать то, что затаилось в глубине. — Мальчик мой, — продолжил Огай, откидываясь в кресле. Его руки плавно опустились на подлокотники, а взгляд, тёмный и пронзительный, словно стал мягче. — У меня никогда не было намерения тебе навредить. Я лишь хочу, чтобы ты понимал: мы — взрослые люди, и нам по силам говорить о том, что нас тревожит. Каждое слово проникало в сознание. Огай говорил с нарочитой медлительностью, обдумывая каждую фразу, но это лишь усиливало напряжение. — Мне невыносимо видеть, как твои убеждения строятся на догадках. Твоя семья — это Портовая мафия, и в семье не должно быть места для молчания. Здесь есть место для планов — трудных, тернистых, порой жестоких. Здесь есть место для недоразумений, для ошибок. Но не для того, чтобы ты запирался в собственных стенах, один на один с этим бременем. Его голос становился всё твёрже, каждое слово ложилось грузом на плечи Чуи. Но в этом тоне не было упрёка — лишь что-то похожее на печаль и... заботу? Огай продолжал, не отводя взгляда: — Ты можешь прийти ко мне в любой момент, спросить, о чём бы ни шла речь. И я отвечу, какой бы жестокой ни оказалась правда. Это и есть семья, Чуя. Даже если тебе придётся бунтовать, спорить, лгать или проявлять храбрость — лучше это, чем молчание. В молчании нет движения, нет шанса понять и быть понятым. Я знаю, как ты рассудителен. Знаю, что ты видишь больше, чем кажется. Но я хочу, чтобы и ты не просто знал — я хочу, чтобы ты верил. Слова Огая звучали спокойно, но в них была сила, которая заставляла Чую замереть. Он поднял глаза на босса, но не нашёл в его лице ничего, кроме непроницаемой уверенности и… может быть, тени сожаления, хоть это и невозможно. В этот миг ему хотелось ответить, но голос застрял где-то глубоко внутри, словно сердце отказывалось принять столь очевидную правду. Вместо ответа лишь кивнул, чувствуя, как незримая тяжесть их разговора давит на грудь. — Тогда я спрошу без прикрас. Почему вы скрыли от меня так много? Вы перестали доверять мне или увидели во мне слабого и недостойного? — Чуя смотрел прямо в аметистовые глаза, голос был ровным, но в нём слышалась скрытая боль. — Я не скрыл. Я отсрочил, — спокойно ответил Огай, чуть склонив голову, будто раздумывая, как лучше сформулировать мысли. — И ты, Чуя-кун, в корне не прав в своих догадках. Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. И слабость? Нет, я увидел в тебе новую силу — такую, которую тебе ещё предстоит обуздать. Возможно, ты пришёл к иному выводу из-за того, что я, по правде сказать, люблю играть с чужими эмоциями и чувствами. И да, я играл в этот раз, — Мори на мгновение замолчал, словно оценивая реакцию. — Но не потому, что презираю их, а потому, что знаю, насколько они важны. Босс мягко улыбнулся, лицо будто стало теплее. Поднявшись с места, неспешно обошёл стол и подошёл к Чуе, легко похлопав того по плечу. — Тебе пора отдохнуть, мальчик мой. Ты заслужил это. И передай нашему медику, что она может не спешить с ответом на моё предложение. Пусть хорошенько всё обдумает, — закончил он, развернувшись к окну и устремив взгляд на панораму города. — Конечно, босс, — коротко поклонился Чуя и направился к выходу. Дверь за его спиной захлопнулась, закрывая старые вопросы и рождая новые. Но Чуя не думал останавливаться. Разворот на пятке, быстрые шаги по коридору, почти бег. Лица мелькали вокруг, кто-то переговаривался, кто-то хотел окликнуть его, но лишь взмах пальцев мгновенно обрывал любые попытки. Не сейчас. Она была там — возле поворота. Почти дошла до лифта. Нарочно шла так медленно? Куда вообще думала сейчас идти? В лазарет, к нему, в апартаменты, на улицу? Почему такая непринуждённая? А может провоцирует, хочет вывести, как сам Чуя выводил её? Ещё секунда — и… — Далеко собралась? — голос Чуи чуть срывался, настойчиво, невозможно было игнорировать. И Накото обернулась, на губах вновь заиграла лёгкая, почти насмешливая тень улыбки, будто уже знала, что будет дальше. Шаг Чуи оставался таким же быстрым, уверенным. Схватил девушку за запястье — не грубо, но достаточно крепко, чтобы не дать уйти. Вёл её, скорее тащил, словно боялся, что если отпустит, то не увидит ещё недели две. И не было медику страшно, даже смешно в какой-то момент от столь бурной реакции. Хотя Накахара точно мог быть не в настроении, но на всё у неё был ответ и оправдание. И на задержку, и на то, почему встретил её именно у Мори, и на то, чем занималась все эти дни. В деталях, если захочет. Дверь собственного кабинета захлопнулась с глухим стуком. Чуя не стал тратить время. Одним движением щёлкнул включателем — хотелось рассмотреть получше. Дольше взгляду задержатся на лице, глазах, руках, наступая безвозвратно. Как в темноте, наощупь, пусть Накахара и обеспечил хорошую видимость. Её спина ощутила поддержку стола, а его руки — тепло девичьего тела. Вжался в неё крепко, пальцы тут же зарылись в волосы, губы Накахары накрыли её с отчаянной жадностью, словно всё это время был лишён кислорода и Джуи ответила. Без раздумий, без сомнений. Просто потому что не могла иначе и сама этого искренне желала. Конечно не думала, что встреча будет именно такой, потому как приходила к нему до всех отчётов и прочего, но не застала и была вынуждена отправится дальше. Не ждать же под дверью. Её пальцы сжались на плечах мафиози, пока рука последнего обхватила за талию, удерживая, вдавливая в себя плотнее. Чуя не пытался снять одежду, ни свою, ни чужую, хотя сделал бы это желая просто сомкнуться кожей к коже. Чтобы мягко, жарко и до мурашек. Чтобы просто сплестись с ней и не отпускать долго. Заполнить все пробелы минувших дней. Чтобы дышать было трудно тогда, когда не впритык. Чтобы осознать окончательно — не ошибся. Намёк это был или нет, но как только Накахара задумался о том, как бы выполнить все личные пожелания; как все картинки, что понапридумывал да перенести в настоящее, Джуи тяжело выдохнула, отрываясь на миг: — Я… Мне бы не помешал нормальный душ. И вещи… мои апартаменты почему-то заблокированы. — Едем домой, — устало улыбнулся Чуя, целуя брюнетку в лоб.