Металлический привкус

Это место не значилось в отчетах как важный объект, не стояло на карте среди особо охраняемых зданий, его даже не обсуждали на закрытых совещаниях. Но именно оно было началом. Не «одним из возможных укрытий», не базой для команды профессора — нет. Это было оно. Само чрево боли. Лоно мучений. Точка, откуда тянется мерзкий, невидимый шов через её жизнь — рваный, воспалённый, не заживающий. Здесь всё началось: насильственная дрожь в венах от препаратов, режущая тишина, в которой даже собственные мысли казались чем-то подсмотренным и украденным. Не было птиц. Не было людей, умеющих чувствовать. Лишь белёсая стерильность стен, серость потолков и ровное ничто. Не то чтобы пустота, а именно — никак. Бесконечное, холодное никак. Такое, что дыхание застревает в грудной клетке и скребётся изнутри, пытаясь выбраться сквозь ребра. Всё казалось воспроизведённым с чужой фотографии: плоско, тускло, без вкуса. Как комната, в которой тебя когда-то убили, а потом позволили жить дальше — только чтобы смотреть, как тебя добивает память. — Мне было жаль, что босс Портовой мафии прекратил сотрудничество, — раздалось из-за спины. Голос — медовый, как и всегда. Приторно-вежливый, мерзко-ровный. — Но сейчас, думаю, это начало новой эпохи совместных достижений. Джуи не обернулась, не мотнула головой. Не могла. Привязали по всем правилам, как положено экспериментальному материалу. Кожаные ремни вгрызаются в запястья, металл стула холодит через ткань брюк, и даже стены, кажется, давят. Страшно не потому, что это больница, лаборатория — страшно потому, что она её помнит. Каждый шаг, каждый взгляд, каждая капля в шприце — всё это уже было. Ужас в том, что ей не нужно ничего объяснять. Накото знает, где находится. Знает, кто стоит за спиной. Знает, что за человек держит сейчас все карты на руках — и это не тот, кто её «предал». Не тот, кто дал на неё «наводку», а тот, кто всё это однажды придумал и теперь — снова повторяет. Страшно не от старых криков в разуме. А от тишины. Страшно от осознания, как много забыла — чтобы выжить. И как много снова вспоминается — просто потому что воздух здесь остался прежним. С этим вязким привкусом формалина и вычищенной лжи. Конечно, план был другим. У Накото — своя игра, у команды — своя. Джуи готовили. Озаки приказывала: держать лицо, врать, красть информацию, играть роль пешки, не моргнув глазом. Делать вид, что всё идёт по сценарию, даже когда тебя предают. Но вид не пришлось делать. Потому что никакая подготовка не спасает от настоящих чувств. Ожидания были просчитаны, подготовка была для другого. Эмоции — нет. Потому что какого идиота можно убедить, что девчонка вернётся сюда добровольно? Что снова войдёт в эти коридоры, выкрашенные в выцветшее «безразличие», и улыбнётся в лицо тем, кто однажды пытался выскоблить из неё всё человеческое? Нет, это не была сделка. Это была расплата. И как Сэдэо не выполнил своих условий, так и Мори не собирался. Здесь не было «взаимности». Здесь не существовало договоров. Только расчёты. Только кукловоды и куклы. Она — одна из них. И сейчас, когда страх снова становится знакомым, а тело будто вспоминает, как быть вещью, Джуи не может не задать себе один вопрос. Словно вслух. Словно в никуда. Что теперь я должна делать? И ответа не будет. Потому что это место никогда не давало ответов — только шрамы, кому на теле, кому в памяти. Микото говорил, продолжал, вёл свой диалог, не дожидаясь, пока, некогда постоялица, подаст голос. Говорил, словно их беседа была чем-то значимым. Словно это был обычный разговор между людьми, а не допрос, — не фарс, не предсмертная сцена в театре старых долгов. Джуи не слушала, насколько долго уже не понимала. Всё как в тумане, минуты, часы, новые россказни. Лишь отчаянно пыталась удержать в голове остатки плана — клочки стратегии, которые теперь казались детскими рисунками, приклеенными к стене пыточной. Предательство Коё… чёрт, даже не было уверенности, было ли это предательством. Или они просто следовали своей инструкции — слово в слово, шаг за шагом, пункт за пунктом. Может, и не было там выбора вовсе. Может, вся их забота закончилась ровно в тот момент, когда чьи-то пальцы сомкнулись у неё на затылке — и ударили. Резко, грубо, со знанием дела. Ещё до того, как вышла на точку сбора. Ещё до того, как всё должно было начаться — или, как оказалось, закончиться. Злится на неё? На них? Да что там. Это же работа и... придерживание собственных стратегий. Кто бы на это злился? Глупый человек. Лишь глупый, ведь ради дела сама Накото, казалось, способна и не на такое. Особенно когда изначально был вариант отправится вместе с командой перехвата, а затем ввести транквилизатор. Кто бы ни был рядом, Накахара или кто другой. Но план разрушился, когда на одних из переговоров с Мори профессор заявил, что явится лично он не собирается, иначе «нет» сделке. Теперь — что? Тянуть время? Делать вид, что всё идёт по плану? Заговаривать зубы? Пытаться вырваться и напасть первой? Всё смешалось. В голове лишь одно — слова Озаки, сухие и предельно точные: главное — засечь мёртвую точку. Остальное не имеет значения. Живая Джуи или мёртвая, когда всё закончится — вопрос желания. А желания, судя по всему, у них не было. Если девчонка справится — хорошо. Если нет — тем более никому не нужна. Это не её слова, не исполнительницы, но мысли точно были такими. Накото людей читать так хорошо, как некоторые, не умела, но тут и читать нечего. — Зачем ты это делаешь? — голос дрожал, но держался, наконец решилась звучать. — Зачем вообще создал того ребёнка? В этой комнате не было места для тепла. Здесь не горели лампы — они жгли. Не было ни одной вещи, не напоминающей о стерильной жестокости. Накото не спрашивала из наивности. Это не было нытьём. Это был суд. Последний. Перед тем, как всё должно было рухнуть. Сэдэо не отвечал сразу. Просто повернулся, глядя на неё с тем выражением, которое так часто видела — холодное, аккуратное, расчётливое. Мужчина, пожертвовавший чужими жизнями ради успеха одного проекта. Не видевший в испытуемых людей, только переменные. Не знал боли. Он её считал, впитывал и распространял на всё и всех. — Что бы ты хотела на ужин? — спросил он так, словно речь шла не о пленнице, не о пациентке, а о гостье. — Дорога была долгой. Разговор может затянуться. Безразличие в голосе было хуже насмешки. Оно было как лёд, сжатый в форме улыбки. Как игла в вате — ты не сразу её замечаешь, но потом она проникает глубже, чем все возможные угрозы. Джуи резко выдохнула, стиснув зубы. — Твою голову, — прошипела она. Седоволосый рассмеялся — лениво, точно это и ответ, и реплика из старого анекдота. Подкатил к себе тумбу на колёсах — металлический лоток с препаратами, слишком знакомыми для девушки, чтобы ошибиться. Рука легла на ампулу, другая — на шприц. Выставил перед ней стул, сел. Как на сеанс. Пленница сглотнула. Не от страха — от ненависти. От осознания, что всё это — снова, опять, как когда-то. Будто не прошло и дня. — Как ты смог так пренебречь человечностью? — голос сорвался, но не отступала. — Как ты мог отказаться от семьи? Хоть раз жалел о том, что сделал? Это было важно. Не потому что надеялась на искренность. Не потому что искала понимания. А потому что ей нужно было услышать. Чтобы потом, когда это всё закончится, могла поверить, что это было по-настоящему. Что он — не человек. Что монстр был настоящим. И что её решение — было верным. Потому что сегодня одному из них конец. И Накото хотела знать, за что именно. — Ох, дитя моё... Слова упали глухо, как камень в воду — кругов не было, только трещина в груди, расширяющаяся с каждым ударом сердца. — Не смей меня так называть, больной ублюдок! — закричала Джуи, и голос сорвался в крик почти с надломом, под натиском злобы и боли, так долго запертой внутри, что, кажется, прорывалась уже не звуками, а ножами, летящими из глотки. Не слышала этих слов — «дитя моё» — с тех пор, как на ней был комбинезон с нашивкой в виде жёлтого утёнка и грамота за «особые успехи в рисовании». Тогда ей было лет пять. Тогда ещё верила, что всё возможно — даже получить похвалу просто за то, что ты существуешь. Всё остальное — после. Обрубок нормальной жизни, откусанный и выплюнутый. Не окончила школу, да что там, даже не начала толком; не держала за руку одноклассников, не сбегала с уроков, не влюблялась в библиотеке. Высшее? Это было из параллельной реальности. В её — заученные блоки математики, языков, истории, без лиц, без классов, без света. Учеба — в закрытой комнате. Один на один. Как операция. Как селекция. Каждого проверяли на выносливость, на способности, на «годность». Кто не успевал — шел в силовой блок. В удвоенном объёме. Кто проявлял склонность к аналитике — учился выживать, прятаться, уничтожать. А у кого начинали плавиться контуры личности — того правили, как дефектный механизм, ковыряясь в мозге с таким хладнокровием, будто чинили чайник. Возможно, поэтому те, кто остался рядом с ним — её так называемые «братья и сёстры» — и были такими точными, такими невидимыми, такими безжалостными. Могли затеряться в толпе, могли выследить за километр, могли убить, не моргнув. Как когда-то поступили с Акутагавой. Да, такие эсперы, как кинетики, с невероятной скоростью атаки, как иллюзоры, с отвлекающими манёврами вроде воронов — редкость. И в плане обнаружения, и воспитания. И это, это — его заслуга. Отец. Слово теперь звучало, как диагноз. — Как можно было прийти к такому? — прошептала Джуи, обессиленно, почти беззвучно, чувствуя, как слёзы подступают вновь, но не текут. Они будто окаменели внутри, давя комом на горло. — Как можно было уничтожить всё, что когда-то было тебе дорого? Как?.. Не ждала ответа. Потому что знала: если и последует ответ — он будет чудовищно логичным. Сухим, рациональным, полным диаграмм и схем. Он всегда был гением объяснять ужасы так, чтобы они казались необходимостью. Но как объяснить, почему столько людей стало просто побочкой? Почему десятки судеб рассыпались в прах только потому, что ему нужна была идеальная формула? Где кончается логика, и начинается безумие? Смотрела на него — и понимала: границы там больше нет. Хотела знать. Не для того, чтобы простить, не ради иллюзии понимания. Нет. Просто чтобы никогда не стать такой же. Чтобы — если хоть одна трещина появится в себе или в ком-то рядом — успеть распознать. Сломать путь, прежде чем он станет привычкой. Потому что зло — это не молния, это шаг за шагом в удобной обуви, это устройство, которое не всегда можно и заметить. Это не просто особенность, это способ мышления. Лампы скрипели, будто издевались, будто знали, что свет — здесь не союзник, а соучастник. — Ох, был у меня один чудный коллега, — заговорил он вдруг, пренебрежительно отмахнувшись от её слов, как от пыли. Его голос тянулся лениво, как паутина в тёмном углу комнаты, пока откидывался на спинку стула, сцепляя пальцы на коленях. — Такой пионер биооружия. Паранаучного. Эсперы, как инструмент. Как лом. Как заряд. Смотря на тебя и на его наработки, я понимаю, чего он не смог и почему. Накото сжалась. Не от слов — от их пустоты, а Сэдэо продолжал: — Самое интересное — его дитя, то, что он вырастил, — было невероятным. Превзошло все ожидания. А вот ты… ты — провал с самого начала, — он усмехнулся без тепла. — В любом эксперименте бывают изъяны, не скрою. Но в тебе их столько, что сложно не запутаться. У того мальчика хотя бы была физическая сила, у тебя — только жалкая регенерация. Ты — ошибка с голосом. Доктор взмахнул рукой, как дирижёр над пустым оркестром, и воздух рассёкся, точно подчинился. — Коллега мой, профессор, был одержим контролем. И он проиграл. Ребёнок его сбежал. То ли сам, то ли кто-то помог. Это неважно. Это никогда не должно было дойти до моих ушей — или до чьих бы то ни было. Но я видел плёнки. Чёрно-белые записи с камер его подпольной лаборатории. Как энергия рассекала воздух. Атмосферу. Тёмная, неудержимая, целое поле вокруг и не одно. Ребёнок этот… он был чудовищем. Чистым. Совершенным. Я восхищался. Почти завидовал. И понял: я не могу довольствоваться одним сосудом. Его глаза на миг блеснули, как у фанатика. Как у того, кто называет безумием всё, кроме собственного. — Соперничество? — процедила Джуи, сдвигаясь в сторону на скованном стуле, словно сам воздух начинал давить на грудную клетку. — Ты проиграл. Сосуд мёртв. Мужчина лишь рассмеялся — негромко, сам себе. Ровно она сказала что-то наивное, несерьёзное, милое. — А ты здесь, — сказал он. — И я жив. И коллегу уже пережил. И моё творение у меня на руках. А-01 — моя новая дочь. Но благодаря ей я нашёл и старую. Всё встало на свои места. Видишь ли, я придерживаюсь одного простого принципа: если способность дана — она обязана служить. Высшей цели. Личность? Иллюзия. Важно не кем ты был, а что из тебя можно вылепить. Микото смотрел на неё не как на человека. Как на проект. Как на кость, из которой можно сварить последний бульон перед смертью. А она — Джуи ещё смотрела на него с вопросом. Последним. Тем, который нельзя не задать. Даже если знаешь, что ответа не будет. Только новый виток ужаса. Ребёнком. Он назвал это «ребёнком». Как можно так — будто речь идёт о ком-то живом, о ком-то настоящем, чьё имя когда-то звали к обеду или писали на новогодней открытке. Как можно называть этим словом то, что было соткано из боли, собранное из чужих тел и искалеченных судеб. Ничего не изменилось. Абсолютно. Те же слова, тот же тон — обыденный, точно обсуждают погодные условия на Сахалине. Даже зная, что всё, что пришлось пережить той девочке, осталось где-то в прошлом, с отключением аппаратов, с последним замигавшим монитором — даже это не приносило утешения. Потому что всё — по-старому. Потому что боль не умирает вместе с телом. — Где остальные дети? — голос Джуи был хриплым, сорванным, но звенел, как сталь, натёртая до блеска. Мужчина приподнял бровь, почти удивлённо, будто спросила не то, не так, не вовремя. — А про мамочку не хочешь спросить? — с ленивой насмешкой протянул собеседник. — Где дети!? — взвизгнула брюнетка, рванулась, напряглась всем телом, вцепилась в это слово, как в спасательный круг — хотя бы так, хотя бы так могла действовать. Попытка вырваться лишь развеселила хозяина помещения. Верёвки натянулись, порезы на запястьях разошлись свежими трещинами, ткань поддалась с хрустом, как треснувшая обивка старого кресла, и алая влага вновь пробилась наружу. Кровь впитывалась в грубые волокна, а её способность, будто обиженная, всё медленнее отзывалась на боль, всё неохотнее затягивала раны. Джуи уставала. Это было видно. Может уже что-то вколол? И эта медленная, вязкая, кровавая борьба доставляла доктору особое удовольствие. Он, конечно, не скажет. Но это читалось по лицу — в том, как наблюдал, чуть склонив голову, как будто перед ним редкий вид птицы, из последних сил машущий крыльями. Как переминал пальцы и изредка наклонялся с прищуром. Что подтачивало её быстрее — физическая слабость после долгого пути, замешанного на коктейле из транквилизаторов и снотворных, или встреча с тем, кого не хотела видеть ни в одной своей реальности, — неясно. Наверное, и то и другое. Сэдэо знал, как не дать ей проснуться раньше нужного часа. Знал, как довести до полусмерти и выдать это за заботу. А теперь — просто ждал, когда окончательно сдастся. — Ты же знаешь, как всё устроено, — сказал тоном взрослого, объясняющего малышу очевидные вещи. — Те, кто не подошёл — в продажу. Даже такие пустышки могут быть полезны в других сферах. Зачем тратить ресурсы на отбросов? Пожал плечами и отвернулся к двери — словно этот разговор был для него уже завершён. В этот момент за дверью раздался глухой стук. Он даже не удивился. Просто поднялся, сделал шаг в сторону. И в комнату вошёл кто-то ещё — без приглашения, без пафоса. Просто вошёл. Как будто знал, что должен быть здесь, что его ждали. И никто не собирался его останавливать. Всё было разыграно заранее. Но для Джуи всё внутри перевернулось. От этого спокойствия. От того, как легко всё происходило. Точно боль и смерть — это просто пункт в расписании. — Как дела наверху? — лениво бросил Микото, стряхивая невидимую пыль с рукава белоснежного халата, словно весь происходящий ужас — лишь очередная смена в клинике. — Всё спокойно, отец, — коротко кивнул парень у двери и, обернувшись, поймал взгляд Джуи. Девушка замерла. На одно короткое мгновение — меньше вдоха — лицо её вспыхнуло злостью, но тут же потускнело. Гнев сменился озадаченностью, словно ей плеснули в лицо холодной водой. Узнала. Чёрт побери, узнала. — Отлично, — протянул седоволосый с той мерзкой полуулыбкой, которую хочется стереть кулаком. — Думаю, стоит отправить телеграмму с благодарностью нашему «другу». И, разумеется, передать искренние извинения. Неторопливо прошёл мимо помощника и, не оглянувшись, покинул комнату. Джуи смотрела ему вслед, но внимание уже полностью было приковано к другому — к парню. Подросток, лет пятнадцати, может чуть старше, ростом под метр семьдесят пять, но сутулым. Худой, вытянутый, но не хрупкий — в нём было что-то от хищной собаки: без откормленных мышц, но с напряжённой выносливостью выживания. Бледная кожа, под глазами — синеватая тень, как у тех, кто давно не знал настоящего сна. Серо-зелёные глаза — как мутные окна в грозовое небо. Всегда прищурены, словно не смотрит на, а сквозь. Волосы — русые, в беспорядке, длинноватые пряди обрамляют лицо. Когда-то они были почти светлыми. Сейчас — грязноватый хаос. И всё же она помнила его. Аото. Точно. Так его звали. В детстве, когда своим, как ещё сказать, было по восемь-девять, этот мальчик не говорил. Не смеялся. Не бегал с другими. Просто сидел — и смотрел. В никуда. В себя. В тишину. Тенью мы прозвали. Одни считали немым, другие — недопроектом, бракованным в линейке генетических уродств. Но Джуи запомнила. Не знала, почему. Может, потому что он иногда смотрел на них. Не враждебно. Не с жалостью. А с каким-то странным, почти болезненным вниманием. Один раз, после особенно болезненной процедуры, Накото сидела на полу и тихо плакала — как можно плакать, если слёз уже не осталось. И тогда мальчик прошёл мимо. Не сказал ни слова. Не посмотрел. Просто оставил рядом с ней то единственное, что всегда таскал в кармане — тонкую, рваную тканевую повязку. И ушёл. Слов больше между ними не было. Ребёнок исчезал, как тень. У него была эта... незаметность. Способность гасить свою ауру, исчезать из поля внимания. Потому и казался в детстве невидимым. Потому и звалась за ним Тишина. Его никто не замечал, потому что он сам так хотел. Теперь же стоял перед ней. Не дитя. Не друг. Не враг. Но — свидетель. И, может быть, даже — союзник. Или призрак прошлого, пришедший напомнить, что её боль — не единственная. — Ты помнишь меня? — голос Джуи прозвучал глухо, словно выдавили из самого нутра, едва касаясь воздуха. Аото не поднял взгляда. Не вздрогнул. Лишь коротко бросил, отрезая будто ножом: — Не разговаривай со мной. Изменился. В каждом движении — чуждость. В холодной, выверенной тишине — след стертых связей, вырезанных корней. Стоял у стола, методично, почти обречённо перекладывая инструменты, пытался упорядочить воронку внутри себя. — Ты же слышал его… — тихо, уже не спрашивая, наблюдая за тем, как пальцы подростка, обтянуты тонкими перчатками перебирают стекло, металл, пластик. — Я же сказал… — Помоги мне, — выдохнула Джуи, срываясь на шёпот и дёргаясь вперёд, в сторону, туда, где он стоял, будто бы всё ещё доступный. Боль прострелила руки — брюнетка зашипела, сжав челюсти, но не отступила. — Помоги… и я помогу тебе. Аото не повернулся. Но губы дрогнули — незаметно. Сердце, возможно, тоже. Это выдавало. Выдавало то, что он пусть и другой, но так и не вырос. — Ты мне уже помогла, — ответ прозвучал спокойно. Без насмешки. Просто констатировал. — Ты же слышал, что он сказал… — Я не бесполезный, — резко, почти срываясь, будто оборвал сам себя, отрезал чужую реплику, продолжил Аото, — я стараюсь изо всех сил. Чтобы не стать для него таким. Не стать… — слова остались висеть в воздухе, оборванные. — Но это произойдёт, — прошептала девушка, поглядывая на входную дверь. И это не был упрёк. Не угроза. Просто знание. Факт. Будущее, вытравленное в их реальности слишком рано. Он знал. Она знала. Такие, как он — не становятся нужными. Они — расходник. Вариация, но никак не решение проблем. Если нужно, станут пушечным мясом. Мальчик здесь лишь потому, что ему пока не нашлось замены поинтереснее и поспособнее. — Я помогу тебе. Выпущу тебя. — А дальше что? — сорвался молодой ассистент, резко оборачиваясь, пальцы вцепились в край стола. Взгляд — острый, бьющий. — Что мне делать? Ты ведь не знаешь. Тебе всё равно. Тогда — было всё равно. Вы укатили, словно нас не было. Будто мы… не существовали. Вы трое просто исчезли. А мы? Нас держали как собак. После вас — нас не выпускали даже по одному в туалет! За каждый взгляд, за каждое слово — в тёмную. Молчание. Одиночка. Вы предали нас. Все. Каждый из вас. А теперь — «помоги мне»? Джуи не отвела взгляда. Не заплакала. Только моргнула, глотая дрожь. Парень смотрел ей прямо в глаза. В его собственных — свистопляска чувств: разодранная, истлевшая обида, сгусток боли, неукротимый гнев, и где-то на самом дне — голая, невыносимая уязвимость. Его не спасали. Его забыли. Даже не взяли в расчёт. Аото вновь отвернулся. Начал хаотично переставлять пробирки, поднимать и опускать ампулы, ронять стетоскопы и зажимы, словно если будет достаточно шума — заглушит голос прошлого. Свой. Её. Их. Но Джуи знала: несмотря на злость, несмотря на страх — он всё ещё был тем самым мальчиком, который однажды оставил рядом с ней свою единственную вещь. И исчез. Не потому, что был безразличен. А потому что иначе было нельзя. — Я… — голос Накото дрогнул, но слова замерли, распавшись на безмолвие, как хрупкий лёд под ногами. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, будто сам организм пытался удержать её от того, чтобы заговорить. Но тишина оказалась слишком тяжелой, чтобы в ней остаться. — Скажи мне, дочка профессора… — голос парня был хриплым, почти сдавленным, ровно каждое слово рвалось сквозь ком в горле, — тебя водил в уборную ассистент Кохэку? А в ванную?.. Скажи… Кохэку трогал тебя?.. Там, где можно?.. Или там, где нельзя? — не смотрел на неё прямо, словно боялся увидеть подтверждение — или, наоборот, опровержение. Или... Отвращение? Глаза блестели от злости и чего-то более хрупкого, слишком личного. Пальцы намертво сжимали край пластикового подлокотника, зубы стискались, скрипели, нос впервые шмыгнул, но глаза не намокли. — Я рад, что он сдох… Но, знаешь, вы… как-то припозднились. Дыхание Джуи сбилось. В горле вспухла тишина — вязкая, обжигающая. Ей было стыдно. Стыдно до судорог, до дрожи в коленях, до омерзительного желания провалиться в ту самую плитку пола, над которой находилась. Говорить сейчас казалось почти предательством. Просить — унижением. Но если будет молчать, они оба сгниют в этой камере, в этой клетке, в этом времени, которое давно отказалось от справедливости. — Ты сможешь… начать заново. Жить под другим именем. Без истории. Без правды о том, кто ты и откуда, — голос её дрожал, но продолжала, собирая остатки воли, размазанные в луже эгоизма, — Это… невозможно забыть, но… — Да. Это невозможно забыть, — Аото перебил резко. — И всё, что после твоего «но», — пустые слова. Утешения. Жалкие попытки обелить то, что не подлежит прощению. Опоздали вы. Слишком. Последние слова сорвались почти шёпотом, но в них горела вся злость, накопившаяся за годы. И тут — звук. Тихий, размеренный, слишком реальный — шаги. Приближались по коридору, отмеряя последние секунды их разговору. Парень словно выключился. Лицо выровнялось, стало бесстрастным, отрешённым, точно всё только что сказанное было не более чем сценой в давно забытом спектакле. Обернулся к двери. — Не будем терять времени. Она хорошо закреплена? — голос Сэдэо прозвучал буднично, даже лениво, пока застёгивал халат и подходил к столу, где в футляре уже ждали шприцы, выложенные точно и аккуратно. — Да, отец. Я всё перепроверил, — отозвался парень с первой маленькой ложью, делая шаг в сторону, уступая место. — Помощь не нужна? — спросил он, но без настаивания. Мужчина покачал головой, не удостоив «сына» взгляда. Уже уселся на стул, привычно закатывая рукав белой футболки пациентки, даже не удосужившись использовать жгут. Это тело он знал как родное: каждую вену, каждую трещину в коже, каждый возможный исход. И если где-то пройдёт не так — ему было всё равно. Даже если изменилось что-то за годы отсутствия, совершенно плевать, главное проба. Накото прижалась к спинке кресла, кожаная обивка хрустнула под напряжением её тела. Не ожидала, что всё произойдёт так стремительно. Дыхание сбилось, сердце сжалось в тугой узел. И тогда игла вошла в кожу — почти беззвучно. Почувствовала неладное почти сразу. В чужеродном пульсе, пробежавшем по венам, был слишком явный сбой. Джуи знала это чувство — знала до боли, до судорог в запястьях, до резкого толчка в солнечное сплетение. Способность отзывалась дрожью, ощущением токсина под кожей — как всегда, когда сталкивалась с ядом, инфекцией, чем-то, что не должно было быть частью её тела. А вирус… Вирус — это тоже агрессор. Агент вторжения. Чужое. И потому — подлежащее очищению. Попыталась действовать. Сконцентрироваться. Очаг нужно было локализовать, не дать расползтись — вытянуть заразу, стереть её до корня, пока ещё можно. Поток «Необъятного пламени» отозвался в ней, как всегда: ярко, но сдержанно. И вдруг — споткнулся. Что-то пошло не так. Вирус начал меняться — не в смысле обычной адаптации, нет. Он начал обманывать её способность. Притворяться. Подстраиваться под неё, искажать свои сигналы. Он не просто защищался — атаковал. Замаскировался под её собственные клетки, прятался в тканях, словно знал, где и что искать. Мутировал слишком быстро, оставляя её способности на шаг позади. А потом — подло, точно прицельно — ударил туда, где горело ядро силы. В самое сердце светового пламени, в энергетический узел, откуда черпала всё. Боль разорвала её изнутри. Резко, без предупреждения. И Накото вскрикнула — не от слабости, от невозможности не кричать. Голова раскололась, спина свела судорогой, глаза заслезились сами по себе. И тут же, почти как при вспышке сломанной лампы, нахлынули воспоминания. Старые. Слепленные из лоскутов детства и боли, из замерзших ладоней, привязанных к столу, из металлического привкуса крови на языке и мерзкой тишины лаборатории, где сквозняк дул даже в закрытых помещениях. Прививки. Пробы. Реакции. Всё возвращалось. Нельзя терять контроль. Думай. Пока есть на это силы. А они пока ещё были. Знала это точно, потому что всё это — этот ад, эти кадры минувшего, эти мучительные картины — уже прокручивались в голове. Недавно. Не для себя. Для Чуи. Тогда — без стабилизаторов. Без дополнительных веществ, которые обычно запускали реакцию. Тогда тоже почти сломалась, но теперь… теперь было немного проще. Почти привычно. Потому что боль, пережитая не в первый раз, теряет свою остроту. Потому что, когда ты видишь кошмар снова, он кажется не таким невообразимым. Но страх всё равно был. Сидел перед ней, как в детстве, с тем же лицом, теми же глазами, что шептали: «Ты себе не принадлежишь». Страшно. Больно. Воздуха нет. Лёгкие словно под прессом, дыхание рвётся в клочья. И всё равно — не жаль. Ни времени, ни шанса, ни даже жизни. Не жаль. Чёртов старик. Он мог встроить механизм активации — не просто сделать вирус опасным, а настроить его так, чтобы именно её способность, её попытка очиститься, делала его сильнее. Мог с самого начала заложить эту ловушку: вирус, питающийся световой энергией. Вирус, растущий на пламени, в котором когда-то Накото горела. Тот, что ждал, пока попытается спастись — и тогда наносил удар. «Необъятное пламя»… её дар. Проклятие тоже. То, что позволяло ей управлять световыми потоками на уровне клеток, лечить, восстанавливать, извлекать отраву из чужих тел. Теперь — превращалось в топливо для разрушения. Для собственного уничтожения. И Джуи знала — слишком хорошо знала — что дальше будет хуже. Но отступать было уже некуда. Вирус молчал до последнего. Затаился — тёплый, липкий, терпеливый. Ни признаков воспаления, ни боли, ни дискомфорта. Только слабый фон, едва уловимый даже для неё. Но стоило способности проснуться — вирус словно вдохнул. «Распознал» энергию. Принял её, как команду к действию. И сразу — активировался. Загудел внутри, по нервным окончаниям, скользнул по костям, распространяясь от центра к периферии, цепляясь за всё, чего касалась её способность. Поглощал. Мутировал. Разрастался в ответ на каждую попытку исцеления, как если бы пламя не очищало, а кормило его. Чем сильнее старалась остановить заражение, тем стремительнее оно развивалось. Пыталась локализовать очаг. Ощутить, где именно сконцентрирована угроза. Попробовала вытянуть вирус, как когда-то — яд из тела умирающего. Но всё оборачивалось против неё. Вирус встраивался в восстановленные участки — имитировал здоровые клетки, маскировался под её собственную ткань. Способность, привыкшая различать чужое и своё, теперь теряла ориентиры. Пламя возвращало то, что казалось исправленным — а на самом деле лишь укрепляло врага. Не знала больше, где заражение, а где результат её лечения. И только голоса вокруг не утихали. Микото делал пометки. Что-то спрашивал. Крутился вокруг. Снова садился на стул и присматривался поближе. Делал записи о том, как вирус копился в точках силы. В ладонях. В позвоночнике. В нервных узлах — там, где рождался и проходил её поток. При каждой активации пламени вирус проникал глубже, начинал искажать саму суть её силы. Отзываясь лихорадкой. Галлюцинациями. Болью, будто кожу выворачивали изнутри. И в какой-то момент начал переиначивать направление удара. Она лечила несуществующие травмы. Наносила себе вред, полагая, что заживляет. Вспышка. Внутренний рывок — и кресло, в котором сидела, опрокинулось в сторону. Тело упало на плитку, голова со звуком встретилась с камнем. Хруст. В ушах зазвенело. Боль разрезала виски. В глазах потемнело. Пыталась двигаться — руки, ноги, плечи — как угодно, хоть как-то, чтобы не исчезнуть. Но рассудок уже начинал ускользать. Лишь когда её перевернули, сознание резко, судорожно, вернулось. Голос Микото раздался будто из другого мира — далёкий, размазанный, но холодный. — Понимаешь… если к твоей регенерации добавить силу, пусть даже такую искусственную, мы получим образец, которого ещё не было. Ты не сосуд. Но ты — носитель. Активатор. Слова разрезали тишину, в которой пыталась собраться. Хоть на секунду. Лицо перед Накото расплывалось, иногда дёргалось в сторону, словно он оборачивался и ждал ещё кого-то, но во всём этом невозможно собрать общую картину. Нужно справляться. Нужно учиться — даже если всё рушится. Даже если победа не просто прозрачна, а абсурдна. Когда, если не сейчас? Если сдаться, Сэдэо получит то, ради чего это всё было затеяно. Не имела права на ошибку. Никаких вспышек. Никаких выбросов силы. Только фокус — холодный. Полная активация «пламени» могла всё разрушить: вирус ждал этого. Он привык к масштабной энергии, жил за счёт неё. Поэтому сейчас — ни жара, ни света. Только точечное воздействие, внутри, на уровне клетки. Внутренний взор. Представить тело изнутри — сеть, переплетённую светом. И в ней — тёмное пятно. Живое. Враждебное. Густая, ползучая тьма, которую нужно выжечь, но не разбудить. Собрала воспоминания как топливо. Не ярость — вину. Боль. Каждый триггер. Каждый раз, когда не успела. Когда спасение стоило слишком дорого. Эти чувства не разрушали, если держать их в узде. Наоборот — давали стабильную, ровную тягу. Вела «пламя» туда, где было темно. Едва заметно. Без всполохов. Добавить что-то тёплое. Его было немного, но достаточно. Если даже плохое хорошее всегда перекроет, нужно ведь цепляться. Цеплятся за чужой искренний смех, за болтовню и наблюдение на маленькой ночной кухне, за лёгкие касания по губам и рукам. Одними нежностями сыт не будешь, потому нужно собрать всё яркое, запомнившееся в один большой ком и двигать. Клетка за клеткой. Не дать вирусу заметить, что его атакуют. Если у неё ещё осталась хоть крупица контроля — этого достаточно. В руках — лёгкое покалывание. Импульс. Направленный в застёжки. Металл начал отдавать тепло. Пластик стал мягче. Верёвки из кожи дрогнули. Простые, грубые, не рассчитанные на внутреннюю работу с энергией. Нагрев. Расширение. Натяжение ослабевает. Пульсация уходит в пальцы — как вибрация, способная ослабить узлы. Тело ещё слабое, но чувствует: она ещё здесь. И у неё всё ещё есть выбор. Дыши. Держи себя в руках. Если путы были подавляющими — то теперь их можно обмануть. Стать мнимо слабой. Впасть в симптомы. А ещё... Притвориться, будто вирус на грани следующей мутации. Для зрителя. Задрожала всем телом. Губы слегка задёргались — как от начинающегося жара. Мутный взгляд. Слова, будто сказанные в бреду. Пульс учащается, дыхание рвётся — достоверно. И в этом бреду — зерно: предложение. — Если хочешь результат, — прошептала она хрипло, — Я покажу тебе то, чего ты не получал раньше. Ты увидишь самую чистую форму. Слышал. Слушал. Сэдэо был осторожен, но жаждал увидеть невозможное. Для него важнее не человек, а уникальный образец. Не дочь, а носитель. И в этом — его слабость. — Ты не рассчитал, — голос девушки дрожал, но уже контролируемо. — Я не просто эспер. Я — ваша ошибка. Как, когда они остались наедине — она не знала. Но шум наверху отвлёк Аото. Доверенный состав исчез. Если удастся добраться до оборудования, Джуи сможет ударить точно. В Микото, убрать его, не позволить мешать, а затем — сжечь вирус на клеточном уровне — распылённой, невидимой нитью пламени. Не как пламя — как инструмент. Молекулярная денатурация. Сворачивание чуждых белков. Химия и свет, соединённые в одно. Не хотелось страдать так же, как многие после заражения или даже антидота. Не хотелось стать другой в том смысле. Не хотелось стать не собой. Что-то хлопало. Гремело. Здесь, наверное, это никому не ощущалось так, как Накото. Но в её голове эти звуки отдавались нестерпимым грохотом. Осталось слишком мало времени, и слишком много — внутри. Там, где должно было быть пусто, копошилось нечто чужое. Это не будет красивым финалом. Победа здесь — не сила, а контроль. Победа — это не взрыв, а тишина. И если отец увидит, как его «высшая модель» уничтожает его идеальное оружие — хладнокровно, без истерики, без отчаяния — потеряет самообладание. И тогда станет уязвим. Слабость всегда скрывалась у гениев под кожей: в эго, в вере в идеальные формулы. А ещё — в том, что в этих стенах уже ничего не оставалось от строгого порядка. Кто-то должен был стоять на страже — но наверху всё стихло. Аото был отправлен на шум. Как по заказу. Кресло, скрипнув, сместилось на полуслове в одном из приступов, и теперь — лекарства. Ближе, чем прежде. — Ты что творишь? — сквозь зубы прошипел Микото, но её это уже не касалось. Он не понимал. Не знал, как это — удерживать внутри себя ярость, которую нельзя использовать. Как это — быть на волоске, где любая ошибка сожжёт не только врага, но и душу. Путы не поддавались. Они знали, какие верёвки использовать, даже сама помогала выбирать их когда-то для работы с подчинёнными при проверке антидота — те, что не рвутся ни с вирусом, ни без. Сила тут не помощник. Но тепло в пальцах нарастало. Импульс — снова в застёжки. Трение, напряжение, и вот уже узлы сдаются под давлением — не грубой силы, а выверенного воздействия. От нагрева плавилась не только кожа на ремнях, но и собственная. До сдержанного шипения, в зажмуренных до головной боли глаз. Треснули. Только на одной руке. На второй то ли силы не хватило, то ли концентрации. Первым делом метнулась к полке. Шприц. Один. Не то. Погибнет быстро, он слаб и стар. Скальпель. Прямо в руку. И одним рывком — к нему. Ветром пролетела, замахнулась — в ногу, точно, резко. За вскрыком Сэдэо — вытащила резко и к шее. С угрозой. С предупреждением. Но вспышка гнева прервалась внезапно. Что-то неприятно укололо в плечо. Слишком быстро. Секунда и боль — резкая, холодная, как удар под дых, запоздалый и личный. Едва не выронила оружие, но сжала покрепче, сильнее вдавливая в кулак в воротник Микото. Мгновение — и всё стало медленным, будто в воде. Вирус внутри напрягся. Сопротивляется. Не подчиняется. Тело отзывается странно, дрожит. Но Джуи знала. Знала, что это. Не нужно было видеть. Этот препарат — поглощал, блокировал. Антидот. Откуда он здесь? Сэдэо делал оружие, а не средства спасения. Или… всё это время готовился ко всему? Подстраховки, даже от неё? Ответов не было. А ощущения знакомые, мучительные, не отпускающие. Не те, от которых кричат. Те, из-за которых думают больше. Та, которая делает безрассудным. И смелым. Всё сразу. Сознание качалось, будто между берегами: сделать последний шаг — или сломаться. Звуки глушились. Набегала неимоверная тоска. Очень сильная. Гнетущая. Всё, что делалось когда-то, что не могла вернуть вспять, — прокручивалось и давило. Заставляло плакать и желать схватится за грудь. Рыдать навзрыд, корить себя, быть настолько слабым, что никому и никогда не виделось. Шорохи. Щелчки. И — металлический звон. Совсем рядом. Пистолет. Где-то у уха. Потом — перед лицом. Но дуло смотрело не на неё. Вперёд. Туда, где профессор застыл, сжимая в пальцах ручку от кресла, а в глазах у него — яд. — Убери скальпель, Джу, — голос за спиной был почти ласковым. Тихим. Как тогда. Тот, кто дышал ей в затылок, не нуждался в представлении. Его нельзя было спутать ни с кем. Никто больше не называл её так. И никто — никогда — не приходил за ней так быстро. — Как мило, — процедил Сэдэо сквозь зубы, едва шевелясь, но уже в следующее мгновение оказался вдавлен в кресло: Чуя без лишних слов опустился на уровень его плеча, и дуло пистолета, холодное, безжалостное, прижалось к его лбу, точно нацелившись не только на содержимое, а на саму возможность сопротивления. Воспользовавшись своей способностью, он утяжелил мужчину до состояния неподвижной марионетки. — Неужто... — Заткнись, — выдохнул Чуя коротко, будто плевок. — Джуи, убери лезвие с его глотки. Если хочешь — я выстрелю. Когда скажешь. Но сначала убери. Сэдэо усмехнулся, и в этом движении лица не было ни грамма веселья — только яд, змеиной вязкостью растекающийся по комнате. Изогнул шею, не обращая внимания на оружие со всех окружающих его рук, бросая взгляд на каталку с препаратами — пристальный, быстрый, вымеряющий. Как далеко. Сколько секунд. Сколько боли. — Ты мне так кого-то напоминаешь, мальчик, — произнёс он, и голос его был мягким, как бархат. Чуя не пошевелился. Не дёрнул веком. Только сжал губы до бескровной полоски и уставился в мужчину, точно хотел прожечь в нём дыру. Он знал этот тембр. Этот взгляд. Знал, что идёт следом. Через миг — он скажет. Или хуже — начнёт ворошить то, что лежит на дне. Там, где не должно быть глаз. Не при ней. И не особо важно что мог знать такой человек, с такой знакомо превосходной конспирацией и такими знакомо нечеловеческими целями. — Джуи, — повторил он. Тихо. Не приказ. Не крик. Не «стой», а «я здесь». Это было: «я держу», «доверься мне, и я зайду настолько далеко, насколько попросишь». Не взирая на приказ. Накото тряслась, крупно, стиснув металл в пальцах. Готовая вонзить, полоснуть, или что угодно ещё. Закончить всё по-своему. Не в себе. Недостаточно. Но голос Чуи стал якорем. Не остановкой. Переходом. Теплом. Тянул к себе, словно просил откинутся назад, столкнутся с ним, подчинится, так куда проще и правильнее. Рука дрогнула. Пальцы, сжимавшие оружие, медленно ослабли. Скальпель не упал — он был опущен. Медленно. Решительно. Как бы трудно ни было — но не сдалась. Сделала выбор. — Вот так, — выдохнул Чуя, шагнув к ней и мягко отодвигая кресло, чтобы оказалась дальше от центра этого ядра. Ещё шаг. Накахара знал, что сейчас будет. Сэдэо уже приоткрыл рот, и по глазам, по искре в них стало ясно: он скажет. Что-то смертоносное. Что-то, что останется с ними обоими до конца. Такие люди умеют резать, особенно при свидетелях. Кого же ещё, чёрт возьми, он может ему напоминать? Возможно, лишь догадка. Параноидальные мысли не имеющие почвы, но исполнитель не нашёл иной нити, чтобы связать вероятные предположения безумного профессора. Не ты первый. — Почему у меня нет сомнений в том, что ты, дитя... Удар. Не нервный жест. Не защита. Не просто злость. Чёткий, чистый, тяжёлый удар стволом по челюсти. А потом, словно гравитация сама решила — достаточно. Второй удар, чтобы язык не успел облизать оставшиеся слова. Третий — чтобы стул покачнулся и рухнул вместе с телом. Сэдэо ударился об кафель, будто мешок с мясом, и что-то хрустнуло — может, кость, было бы славно. Седоволосый застонал. Чуя наклонился к нему, дыхание рвалось из горла хрипом, ровно он сам прошёл через всё, что только что предотвратил. — Ещё одно слово — и я оторву тебе язык, — проговорил мафиози сдержанно, почти с лаской. — И тогда ты даже не сможешь молчать, — добавил он, наклоняясь ближе, глядя прямо в искажённое поморщившееся лицо. — Я заставлю тебя жевать собственные грёбаные зубы. Сэдэо затих. Не потому что не мог говорить — потому что не знал, что сказать. Всегда полагался на слово. Его голос был оружием, ядом, кнутом и капканом. Но сейчас... сейчас оно дало осечку. Всё, чем могут такие люди защищаться — химикаты, либо мольба на коленях. Слышал, что происходит что-то наверху, но не смог бы прервать эксперимент, а тут такое. Детёныш старого знакомого. Лично. Глаза в глаза. Теперь то ясно, кого они не смогли бы сдержать, а это мальчишка ещё не начал себя демонстрировать. Его прибивало к полу. Не просто гравитацией — самой сутью Чуи, которая в этот миг обрела форму: сдержанная ярость, годами копившаяся в груди, шевелившаяся в каждом безрезультатном шаге, в каждой ночи, когда ответов не было. И теперь она давила Сэдэо, вгрызаясь в кафель через его кости. Под телом мужчины плитка пошла тонкой трещиной. Накахара то даже не двигался. Не кричал. Просто смотрел. И этого хватало. Поднял глаза на Джуи. Всё ещё держалась. Кровь по рукам. На лице, стекает из разбитого виска. Синяки по телу, как последствия мутаций вируса. Одна рука всё ещё держит инструмент, вторая стискает подлокотник, обвязанная ремнём. Пальцы дрожали, но взгляд — нет. Только дыхание сбивалось — порывистое, хрупкое. Я должен был прийти раньше. Напряжение? Страх? Или облегчение? Ни один врач не определил бы с первого взгляда. Только она знала, каково было держать в себе всю эту бурю — и не дать ей вырваться. Как сейчас полностью можно избавить себя от остатков вируса? Как восстановить тело и разум? Как перестать думать обо всём, что лезет в голову одной густой кашей? Именно в этот момент что-то в воздухе дрогнуло. Едва ощутимое движение в стороне. Чуя напрягся — уже готов был обернуться и встать между Джуи и новой угрозой, но увидел лишь подростка. Легкий, как тень, он проскользнул мимо, и Чуя даже не заметил, когда тот пробрался ближе. Как он вообще оказался в кабинете. — Эй, пацан, стой где стоишь! — сорвалось с губ Накахары в момент, когда тот метнулся в сторону каталки. Рывок — и он уже был рядом с телом Сэдэо. Плавное, точное движение. Миг — и тело мужчины обмякло. Как сломанный кукольный механизм. Как марионетка, у которой перерезали нити. Чуя среагировал из-за самой нежелательной догадки: перехватил парня за воротник сзади, резко, с рефлексами, которые редко подводили. Аото даже не сопротивлялся — только вскинул ладонь вверх. В ней — пустой шприц. — Это дроперидол, — сказал юнец спокойно, виновато поглядывая то на мафиози, то на застывшую дочь профессора.

***

Команда всё же отставала. Не то чтобы сильно — но достаточно, чтобы Чуя нервничал. Именно этого он хотел избежать. Именно поэтому не стал ждать. Сразу — на мотоцикл, сразу — в путь, от Нагано до Йокогамы, без лишних минут, без оборачивания. Потому что медли хоть на час — и всё могло бы быть утрачено. Знал, что старик не станет ждать. Знал после беседы с Огаем, что Микото начал, как только мафия засекла активность на радарах. Пока он, Чуя, разбирался с пилотами грузового вертолёта — Накото, скорее всего, уже была здесь. Всё шло слишком быстро. Слишком точно. Спланировано, всеми. Структуры правительства работали своим чередом, а уже накрытое сборище под флагом профессора — своим. Сейчас уже вечер. Сумерки. Тень ложится длиннее, чем дорога. А Джуи... Джуи едва сидела ровно. Исполнитель наблюдал, как пыталась найти свои вещи — те, в которых её сюда доставили. Порой присаживалась, чтобы перевести дыхание. То ли от усталости, то ли от удара по нервам. Ни один из них не произносил вслух, насколько это было тяжело. Чуя подошёл ближе, опустился на корточки рядом. — Всё хорошо, — тихо сказал он. — Прости, что задержался. Джуи кивнула — почти незаметно. Словно не в знак согласия, а потому что что-то в ней всё ещё соглашалось с его голосом. Хотела сама. Хотела — столько лет. Спустить курок. Довести до конца. Отомстить за всё. Думала, что будет готова, как и тогда, впрочем. Что будет легче. Даже в тот день, когда впервые увидела Дитояму — ощущения были не такими. Там была злость, да, но без памяти. Без настоящего гнева. Её не хватало, чтобы выстрелить. Не помнила его достаточно хорошо, чтобы хотеть смерти. А теперь — всё иначе. Теперь — отец. Сейчас — здесь. Живой. Дышащий ядом. Всё тот же, с усмешкой про науку и речами, от которых кровь сворачивается. И вот он перед ней. Уязвимый, как никогда, повязали без сознания в грузовик, отдельно от всех, не только по рукам и ногам, но и лицо. И всё же... Планы срывались. Мгновенно, как только она говорила с Чуей. С Мори. Мори особенно. После того как уснул сосуд, босс начал свою лекцию. Не про тактику, не про расчёты. А про месть. Настоящую. Про то, какой должна быть. Не как послевкусие победы — а как сама победа. Это был не тот конец, о котором мечтала. Но, может, это и был правильный. Так и согласилась. Не сразу — внутри всё ломалось, скрипело. Но согласилась. Не потому что простила. Потому что поняла: это — будет больнее. Из всех речей, из всех советов, из всей этой череды голосов — один отпечатался особенно чётко: «Смерти он не заслужил. А если и заслужил — то не такой щадящей». Не быстро. Не просто. Не из жалости — из справедливости. Сначала — ответить. За каждое преступление. За каждое имя в списке. За каждую ночь, в которой кто-то умирал, потому что так решил. Предать огласке. Вытащить всё. Не дать забыть. Показать миру, кем он был. И кем станет. А потом... потом — как захочется. Смотреть, как гниёт за решёткой. Как рвёт себя изнутри день за днём, если вообще умеет жалеть. А если не умеет — научится. Там научат. И не к таким же, как он. Нет. Это было бы слишком просто. К тем, кто не простит. Кто даже не поймёт, как можно быть таким, как он. К тем, кто превратит каждый его день в ад. Такой, что он будет молить о смерти. И смерть — не придёт. И лик той смерти мог бы быть любым. По просьбе натравить тюремную группировку, а может навестить как-то раз, после бесчисленных дней заточения, после потери себя и реальности и решить — добить своими руками или дать сгнить. В это время мафиози методично собирали всех, кто попадался на пути. Пленных, охрану, персонал — всех, кто имел несчастье оказаться в этом здании в момент зачистки. Всё — в подвалы Портовой мафии. Всё — под контроль. Джуи засадили туда же, на время. Не как арест. Нежничать никто не собирался. Не здесь. Не с этими людьми. И слава богу — вокруг больше не осталось никого, кого требовалось бы укладывать. Люди боятся. И боли, и предстоящих допросов, и того, что крыши у них больше нет. Ни в чьём обличии. — Как ты меня нашёл? — голос Джуи осип еле заметно, почти срываясь на шёпот, но он прозвучал слишком ясно для тишины, которая повисла между ними. Не смотрела в лицо — только на пальцы, чуть дрожащие, едва касающиеся бинтов на её запястьях. Ткань словно прилипала к коже, а та, в свою очередь, была бледной как бумага. Повреждения больше не затягивались — не с того момента, как он её нашёл. Или… как добрался до неё, и это было хуже всего. Увидеть Джуи вот такой. Как обычный человек, живой, истерзанный, измученный. Понимать, что она такая же, и видеть настолько раненной — совершенно разное. Переломов нет, сотрясений тоже, но даже передавленных окровавленных рук достаточно. Настолько достаточно, что не хотел смотреть на попытку вытащить через раны вирус, которые сейчас бы точно не увенчались успехом, а лишь разворошили бы кожу сильнее. — Мори вшил тебе чип. В затылок, — произнёс Чуя глухо, почти не двигая губами, даже не задумываясь особо. На долю секунды Накото застыла. Веки дрогнули. И когда глаза раскрылись чуть шире обычного — не было крика, только молчаливый ужас, накатывающий с изнанки. Пальцы сорвались с колена, метнулись к затылку, к знакомому следу — шрам, а под ним... Крошечный, едва различимый, но как только нащупаешь, как только узнаешь, что под ним, теперь пульсирует под кожей, как раскалённый металл. Провела по нему трясущимися подушечками, словно надеялась, что всё это — ошибка, совпадение, бред. Но внутри уже что-то рушилось, ломалось под весом простого факта. Чуя смотрел. Не отворачивался. Видел, как её лицо бледнеет, как в глазах застыла боль, в которой смешались предательство, отвращение, страх. Видел, как выдирала себя из прежней уверенности и падала в пустоту. И знал — не должен был говорить. Не сейчас. Не так. Боги, что он наделал… Сотни версий промелькнули в голове, одна мрачнее другой. Видел, как Накото отталкивает его, как уходит, не оборачиваясь, как всё между ними рушится — здесь, в этой точке, где всё могло бы быть иначе. Подумает, что он был осведомлён, с самого начала знал — и молчал. Что позволил. Что смотрел, как охотятся, как её тащат, как её ломают, — и молчал. Но это же не правда. Не посвятил никого — даже его. Даже когда Чую принесли полуживого после резни в доме журналиста. Даже когда Джуи лежала рядом в лазарете, в соседней палате, словно в коме, хрупкая и вся в лентах капельниц, с глазами, которые не открывались долго от потери сил. Тогда всё уже было решено. Мори, как всегда, опередил. Обезопасил «ресурс». Защитил проект. Заодно — подстраховал Чую, если тот вздумает рваться спасать. И чип… этот чертов чип, не просто отслеживал местоположение. Это было куда сложнее. Он считывал состояние. Следил за базовыми показателями. Встроенный маяк, призрачная гарантия, что «точка» — Накото — не исчезнет. Не пропадёт навсегда. Первая цель — сверить координаты, убедиться, что это не ловушка, не фальшь, настоящая лаборатория Сэдэо. Нельзя было рисковать — они могли изменить маршрут. Подставить кого-то. Вторая — контроль. Страховка. Потому что убить Джуи… по слухам, по предположениям, по тем редким крохам, что утекали из её рассказов и сводках из слежки за работой — можно было только одним способом. Снести голову. Всё остальное — полумеры. А если голову сносили — чип терял сигнал. Это тоже была проверка. Сигнал есть — жива. Сигнал прерывается — уже нет. И сейчас Накото сидела перед ним. Всё ещё дышащая. Всё ещё смотрящая на него глазами, полными тишины такой глубокой, что в ней тонули даже мысли. А Чуя молчал. Он не умел просить прощения. Не за такое. Не когда не знал, простит ли она вообще. Чуя был готов снести к чёртовой матери дверь кабинета босса, когда его так вдруг, почти вкрадчиво, пригласили на «чай». Слово, поданное слишком спокойно, слишком вежливо — чтобы не пахло угрозой, но Чуя не обманулся. Сразу после перехвата грузов с порошком. Сразу, как понял, что её больше нет в здании. В ту секунду едва удержался от того, чтобы схватить начальство за воротник — не из ярости даже, а из истеричного, звериного страха. Потому что за этим чаепитием всегда скрывается нечто большее, и в этот раз исключений быть не могло. Потому что если бы они знали, где она, если бы действительно знали — и не сообщили ему сразу — то это была бы измена. Лично для него. Никто из Исполкома не остался в неведеньи, а её смерть можно было смело считать наказанием, как произошло бы в любом другом случае. Но наказывать было не за что, ни Джуи, ни Накахару. И они сообщили. Не отправили на смерть. Не пустили по следу многих без вести пропавших бойцов, чтобы та, как экспериментальный образец, канула в безымянной яме под землёй. И где-то в глубине, сквозь ярость, сквозь злость, сквозь беспомощность, Чуя почти захотел поблагодарить. Но удержался. Потому что не за что. Потому что без них она бы не сбежала. Без помощи высших не исчезла бы бесследно. Кто конкретно помог, — Джуи скажет. Потом. Сейчас не время. Хотя мафиози прекрасно помнил: во время того разговора, когда весь офис дрожал от сдержанных голосов на грани срыва, один человек — точно не мог смотреть ему в глаза. — Джуи, я не знал, — голос Чуи звучал глухо, слишком честно, слишком беззащитно для него самого. — Босс сказал мне только сегодня. Поверь, — рыжеволосый наклонился ближе, провёл пальцами по щеке девушки, отодвигая прядь спутанных волос с лица. Но Накото не ответила. Не отвернулась — и то уже было много. Молчание натянутое, вязкое, и в нём не было места гневу. Потому что какое значение теперь, знал он или нет? Тело предательски дрожало, и даже способность, её проклятая, дарованная или выстраданная, отказывалась слушаться. Организм сдавался. Противился. Точно всё нутро воевало теперь с тем самым чипом, с этим инородным гвоздём. Но сомнений в его словах не было. Накахара бы не игрался с браслетом, не проверял её местоположение этим издевательским методом, не смотрел бы с облегчением на светящуюся точку, не думал так много и не спрашивал день за днём. Спокойно шагал бы следом, держал бы козыри в рукаве, даже сейчас, но ляпнул и не успел найти себе кокона, чтобы спрятать страх в отблесках голубых радужек. К чёрту всё. — Всё в порядке, — выдохнула она наконец, устало, вымотано, почти сдавшись, прижалась лбом к его плечу. — Потерпи ещё чуть-чуть, — ответил Чуя тихо, обнимая её одной рукой и коротко касаясь губами виска, даже не оглядываясь, зашёл кто-то с улицы или нет. — Мы почти закончили. Осталось загрузить тех, кто здесь был, отправить вниз, и я оставлю людей на периметре, чтобы... — Я тоже должна остаться, — тихо, но отчётливо произнесла девушка, поднимая на него глаза, и в них уже не было слабости. Только решимость, упрямая, закалённая. — Нет, — отрезал мафиози без ярости и уступок. — Мне нужно найти свои вещи и порт, — продолжила она, будто не услышала. — Я должна собрать информацию и передать всё боссу. Сейчас. Пока всё не затёрли. Пока всё не исчезло. Исполнитель не ответил сразу. Смотрел в глаза напротив. И знал — всё равно же пойдёт. Даже если Чуя встанет у двери. Даже если прикажет. И что-то в этом вызывало такое признание и такую тихую, тупую боль, что лишь выдохнул — долго, будто сдаваясь сам. — Один из твоих портов уже начал перенос информации с главного блока на нашу базу, — сказал Чуя, отводя взгляд. — С остальным разберёмся завтра. — Нет. — Я помогу, Джуи. Вдвоём справимся быстрее. — Нет, Чуя, — её голос дрогнул, не от слабости, а от внутреннего напряжения, которое держалось за последние сутки. — Я хочу найти всё остальное сама. Всё, что искала так долго. Я ведь здесь не только для того, чтобы выполнить миссию мафии… — брюнетка склонила голову чуть набок, стараясь поймать его взгляд, вытащить из него понимание, пусть крохотное, но настоящее. — Я хочу найти то, что по праву принадлежит мне. А тебе… тебе нужно ехать. Так просто, блядь. У тебя всё так просто. Накото знала, что говорит с тем, кто не отпускает. Но в груди щемило. От того, что слишком многое хотелось ещё раскопать. Прошлое, которое никто не спешил ей рассказывать. Настоящее, которое под ногами рассыпалось. Будущее — зыбкое, как линии на разбитом стекле. С кем отец ещё работал, кто выжил, кто сдался, кто спасся. Как Аото, как тот мальчик — ребёнок, переживший больше, чем положено. Почему решил помочь? Устал? Смирился? Или просто решил, что после всего, через что прошёл, неважно, кому отдавать последнее тепло. А может, поверил в неё. Может, вспомнил себя в ней. Потому что страхи — те же. Потому что боль — одинакова. Потому что когда-то они были заложниками одних и тех же обстоятельств. Точно. До боли. До сердца. И да, фактически сейчас за ней никто не следит. Ни один сенсор, кроме того, что у Чуи в кармане. Мори не отдавал ему приказа немедленно вернуть. Не говорил — живой или мёртвой. Он просто ждал успеха и капитуляции Микото. — Я тебя здесь не оставлю, — тихо сказал Чуя, глядя ей прямо в лицо. Ни одной эмоции не скользнуло по его чертам. Ни одной, которая сохраняла уверенность и безукоризненность. Ни одной, которая говорила бы: «Ещё раз заикнёшься и я тебя прикончу». Потому что больше не мог ей такого сказать. — Так нужно, — мягко, но не уступчиво ответила Джуи. — Ты ведь знаешь… это моя миссия. А у тебя — своя. Он хотел возразить. Подобрал воздух, но... — Давай сейчас… — попытался, но уже перехватили. — Чуя, — её голос зазвенел тонко. — Я не сбегу. Не уйду. У меня есть время. До воскресенья я смогу закончить. Смогу разобраться. Потом — что угодно. Всё, что скажет босс. Всё, что скажешь ты... Парень вскинул ладонь, жестом остановив её. Не потому что злился — потому что не мог больше слушать. Потому что каждое её слово било в самое слабое место. Потому что он знал: она не лжёт. И всё же внутри сжималось всё — от ужаса, что может не вернуться. От того, что это их последняя сцена. И от того, что, может, он должен бы остаться — но не имеет права. Не верил. Не тогда, не сейчас. Не мог. Пальцы крепко вцепились в предплечья медика, будто хватка могла удержать не только тело, но и саму суть — ускользающую даже в этом простом разговоре. Дышать стало тяжело. Слишком тяжело. Но пальцы то сжимали, то отпускали, будто в нём боролись два человека. Снова. Один — который неистово желал остаться. И второй — знал, что должен уйти. Вот и конец. Сейчас Джуи останется одна. Вырвет из-под кожи ту самую микросхему, попрощается с матерью — и… Финал? Чёрт. Как же всё достало. Чуя резко вытащил мобильный. Пальцы метались по экрану — что-то стирал, что-то сохранял, что-то поднимал наверх, словно в этих хаотичных движениях было последнее, что мог проконтролировать. Потом — замер. Протянул ей телефон. Разблокированный. В контактной книге — всего один номер. Не его. Брат. — Я не буду звонить, — голос его стал сухим, почти чужим. — Но если что-то случится — набери Верлена. Он передаст. Без объяснений. Без условностей. Только этот спасательный круг, на тот случай, если она захлебнётся. В спешке ничего другого с собой и не взял, как вышел из кабинета Огая, так и помчался. Поднялся, пошарил в кармане, достал пистолет. Положил рядом, на стол. Не глядя. Без слов. Накото лишь подняла голову. Взгляд — сдержанно удивлённый, но вопросов куча. — А зачем… ты оставил мне координаты Рико? — спросила тихо, пытаясь ухватиться та мужскую руку, но тот вовремя шагнул назад. Слишком много дел, она права. Допросы, расследование, передача властям и сдача самих властей. Разговоры больше ничего не значили. Всё, что нужно, уже сказано. Всё, что важно, между строк. Ты этого хочешь? Хочешь знать? Добиться? Найти? Плевать, что ты хочешь. Забирай. Всё. Только не разрушай то, что было создано. Не нарочно. Не охотно. Но создано. Накахара видел, как она идёт к этому. Пройдёт до конца. Джуи выйдет отсюда другой — сдержанной, цельной. Научится держать способность и мысли не через боль, а через контроль. Другой, не такой, как прежде, а осознанный. Вовремя, а не постоянно. Получит месть. Тоже не ту, о которой мечтала. Но свою. Заслуженную.

А Чуя…

Чуя ждал. Наверное потому, что впервые поверил, будто где-то есть расклад, в коем спасает не он, а его. И в воскресенье Джуи Накото не приехала.