Сборник миниатюр по псам

Яблоня на краю деревни стояла в полном цвету, облако нежно-розовых лепестков окутывало её ветви. Под её сенью покоилась небольшая могила. Она была бедной, без помпезных украшений, лишь простая каменная плита, но неизменно ухоженная, как будто сама земля бережно хранила её покой. Перед ней стоял молодой человек,сжимая в руках букет белых лилий – хрупкие, изящные цветы, контрастировавшие с грубоватой каменной плитой. — Здравствуй, мама, — прошептал он, едва слышно, ладонью нежно гладя холодный камень. Его пальцы дрожали. — Давно мы не виделись… Букет лилий лег на землю, белые лепестки мягко прикоснулись к траве. Ремиан готов был уйти, но внезапно за его спиной раздался пронзительный детский плач. Он обернулся,смотря что там происходит. — Хочу! Купи! — пронзительно закричал маленький мальчик,от роду ему было лет пять,не больше, махая перед лицом своей матери деревянной игрушкой. Женщина, уставшая до крайности, с замученной и поникшей позой, держала его за запястье одной рукой, а в другой у нее болталась поношенная корзина с кореньями – плодами тяжелого труда. Она присела рядом с сыном, нежно проведя рукой по его взъерошенным волосам, в глазах ей была смесь усталости и беспомощной печали. — Ноах, малыш, эта игрушка нам не по карману… — её голос был тихим, и в нем слышна была глубокая боль. Но мальчик, не унимаясь, расплакался еще сильнее. Его крик раздался резко и остро. — Я ненавижу тебя! Из-за тебя нас бросил отец! Из-за тебя мы не можем свести концы с концами!— завопил он, с неистовой силой швырнув игрушку в ноги матери. В его глазах бушевал шторм боли и непонимания. Ремиан, наблюдая за этой сценой, вздохнул. — Что за дети… — пробормотал он, но слова были лишь бледным отражением внутреннего буремета. На других Эмберли было плевать, даже будучи сыном священника, испытывал некоторую неприязнь к большинству людей. Но сейчас, стоя перед скромной могилой, его сердце сжалось.. кое-что вспомнилось. *** «Сын дьявола!», «Дитя грешное!» — колкие слова, подобно граду, обрушивались на него, смешиваясь с летящими в спину камнями. Он был ничем не примечателен, этот мальчик, если не считать цвета глаз, переходящего от теплого карего на одном глазу до холодного зелёного на другом. Бегал он, как и другие дети, смеялся и плакал, испытывая те же радости и горечи. Но окружающие видели в нём лишь воплощение зла, игнорируя его детскую непосредственность. Верующие, посещавшие церковь его же отца, брезгливо морщились, шепча проклятия, называя его отродьем сатаны, не замечая в нём обычного, беззащитного ребёнка. Как и того, кто продолжит дело своего отца. Даже сам священник Майкл, его отец, заставлял мальчика прикрывать один глаз повязкой на людях..и в его компании. На свете был лишь один человек, который принимал и любил его таким, какой он есть. Народ звал её мисс Эмберли, а отец с теплотой именовал её Роуз. Для маленького Ремиана она всегда была... — Матушка!!! — крикнул он, вбегая в крошечную комнату с веретеном, единственным окошком и маленькой кроватью. Рядом с веретеном сидела женщина с золотистыми волосами, длиной до пояса. Она была одета в белое платье и платок, а её глаза сверкали изумрудами. Ремиан подбежал к ней и забрался на колени, прижимаясь к её тёплой груди. — Дитя моё, что случилось? — спросила она, глядя на него с заботой. — Мне сказали, что ты грешна! Ты грешна, потому что я сын дьявола, а не отца! — Дитя моё, это чепуха. Ты был зачат тем, кого ты называешь отцом, а выносила тебя твоя мать, — шептала она, проводя рукой по его рыжим, чуть темно-золотым волосам. — Но люди говорят... — Рем, мальчик мой... Люди очень глупы и не умеют следить за своим языком. Не обращай внимания на то, что они говорят. Им не нравятся те, кто отличается от них, и кто не соответствует их представлениям. Запомни: никто и никогда не обратит внимания на твою душу, но каждый постарается её задеть. Малыш открыл рот, готовый что-то возразить, но Роуз, с едва заметной дрожью в руках, уже достала из сундучка старую, выцветшую повязку. Её пальцы, грубые от работы, нежно, почти трепетно, укладывали ткань на глаза сына, словно пытаясь укрыть его от ужаса, который царил вокруг. — Сыночек… иди к себе… и не высовывайся до завтра… я люблю тебя… — голос её был хриплым, еле слышным, но в нём слышалась бесконечная усталость и всёпоглощающая любовь. После этих слов за дверью послышались шаги, медленно и тяжело отдаваясь эхом в длинном коридоре. — Но, матушка… — его голос был тихий, полный отчаяния и невысказанного протеста. — Ремиан, иди. И ни в коем случае не выходи, прошу. — голос Роуз был строг, но в нём слышалась нежность и толика отчаяния. — Ты тоже не хочешь видеть меня? Ты тоже считаешь меня монстром? Ты так себя ведёшь, потому что ненавидишь меня?! — слова вырывались из него, словно раскалённые угли. Срывая с себя повязку, он грубо оттолкнул мать, и слова, обжигающие душу, сорвались с губ: — Я больше не хочу тебя видеть! Он выбежал из комнаты, оставляя за спиной разбитую надежду и невысказанное прощение. Его желание, рождённое слепой яростью и болью, исполнилось. Теперь он мог видеть только это – выцарапанное криво имя на холодной каменной плите. *** Ремиан смахнул слезу, которую не смог сдержать. И тут же, резко, оборвав тишину своего горя, гаркнул в сторону того мальчика. — Эй! Малец! Мальчишка вздрогнул, его глаза расширились от неожиданности. Ремиан подошёл к нему, резко, но без злобы, схватив за ухо. В его голосе, несмотря на грубость, проскальзывала боль. — Видишь там могилку? Там моя мама лежит. Тоже таким, как ты, дураком был! Сказал ей четырнадцать лет назад, что больше видеть не хочу! Теперь и не вижу! Прихожу, слёзы пред каменной плитой лью. Ты мужчиной должен быть, помогать своей матери, а ты её только огорчаешь! А когда она свалится от усталости, ты молитвы читать побежишь… только бог тебя не услышит. Пока не поздно, за ум берись и цени то, что имеешь! Мальчик, перепуганный не столько криком Ремиана, сколько его искренностью и болью, вдруг вырвался из его хватки и, зарыдав, бросился к матери, обнимая её с неистовой силой. — Прости… прости… — повторял он сквозь слёзы. — То-то же, — пробормотал Ремиан, поворачиваясь и уходя, оставляя за собой двух людей, которые, наконец, смогли найти путь к примирению. Его собственная боль никуда не делась, но, быть может, в этом маленьком акте искупления он нашёл частицу успокоения.