СЫНОВЬЯ НЕБЕС - Бродячие души Тенгри

***

      В непроглядной ночной тьме ярким вихрем взвился долгожданный сигнальный костёр. В это время, уже ближе к рассвету, насыщенный влагой ветер продул до костей, заставив воинов хунну на берегу укутаться в попоны и шкуры. Они сразу оживились, подскочили и стали собирать бивак. Скоро за ними подплыли внушительные силуэты пханоксонов, хунну дивились мощным судам с натянутыми парусами, которые видели впервые в жизни.       Возвращение Хёнджина для клана Хван стало благословением небесных божеств, каждый член общины был счастлив рискнуть жизнью, чтобы помочь ему отобрать – вернуть –престол и не дать всеобщей любимице Мумун стать супругой короля Инджо, которого здесь все ненавидели. Замысел Минхо был одобрен: он, переодевшись в сонджийское платье, должен был примкнуть к свите принцессы под предводительством одного из братьев Хван и оберегать её в течение пути. Хёнджин же вместе с дедом и дядюшками — возглавить флотилию и вместе с воинами хунну неожиданно напасть на столицу с моря.       Когда логад предстал перед ними в нарядном убранстве и кольчуге сонджийского воина, с гладко выбритым лицом и уложенными в высокую шишку волосами, Хёнджин невольно прыснул:       — Минхо, ты точно не номад, а типичный сонджийский янбан. Похож на нашего дядюшку Воный. Верно, Мумун?       Однако, Мумун покраснела до корней волос и поспешила в сопровождении служанки сесть в свою кибитку. Логад и сам смутился и, попрощавшись с принцем, учтиво последовал за его молоденькой тётушкой, гарцуя на великолепном коне. Их небольшая процессия тронулась. Хёнджин насмешливо фыркнул им вслед, покачав головой.

***

      Хван Докчон — дед Хёнджина, глава большого древнего клана, был немногим старше покойного мужа своего внука, которого обожал и на которого возлагал всегда большие надежды. Они с супругой Инсу были безмерно счастливы, когда их любимая старшая дочь стала третьей супругой императора. К большой их радости, тот откровенно благоволил к Ынбин и её наследнику, а посему их клану была оказана огромная поддержка, выделено немало золота, поручено было создать флот, чтобы оберегать морские границы. Эту миссию клан Хван, несмотря на ненависть к молодому императору, подлое убийство любимой дочери и позорное изгнание внука, выполнял безукоризненно, отражая участившиеся нападения ханьцев.       Сейчас уважаемый в народе кун Докчон с любовью и некоторой тревогой оглядывал Хёнджина: они давно не виделись, тот сильно изменился. Из озорного, ласкового, смешливого ребёнка превратился в настоящего воина, юного мужчину с решительным взглядом, которого беспрекословно слушались даже косматые дикари — хунну, их извечные враги.       — Нет, вэхаль-абоджи, ты ошибаешься, — уверенно говорил он, любуясь на бирюзовые волны с высокой палубы судна, — Не хунну, а ханьцы — вот истинная угроза для Сонджо. Шихуан строит огромную крепость-стену, защиту от хунну, он также воюет с своим братом, западным ваном. Когда Цинь ему покорится, все ханьцы объединятся и станут могучей силой.       — Так это же хорошо для нас, — осторожно заметил кун, — Тогда они одолеют хунну.       — Хунну — наши союзники, — повторил Хёнджин, — К тому же они далеко и нападают скорее на ханьцев, чем на Сонджо. А вот когда ханьцы нападут на нас, мы не сможем им противостоять.       — И то верно, — Докчон задумчиво огладил аккуратную бороду, — И атаки их участились не к добру. По всему побережью стали нападать, окаянные! Что же ты думаешь?       — Я отвоюю свой трон, — внук перевёл взгляд с лазурных вод на деда, — И смогу защитить Сонджо от ханьцев. Хунну нам в этом помогут.       Докчон кивнул. Он не стал задавать неудобных вопросов, которые вертелись на языке: как погиб супруг внука, как вообще ему жилось там с таким унизительным титулом? И как получилось так, что его отпустили, да ещё отдав войско впридачу? Старый янбан понимал: если внук захочет, сам расскажет, а потому лишь с гордостью заметил:       — Ты — истинный ванседже, Хёнджини. Думаю, народ Сонджо будет рад тебе. Безумец Инджо загоняет нашу империю в бездну, а простых людей — в отчаяние. Худой император пуще чумы. Говорят, королева-вандэби уже сама не рада. Он казнил её опору — советника Чхона, а саму матушку держит в чёрном теле, не подпускает более к государственным делам.       — Я этого не знал, — принц снова повернулся к нему, — И поделом Чхону. Это он продал меня хунну. И он не просто опорой ей был, но и любовником. Об этом во дворце давно судачили, но я не верил. Сейчас понимаю, так оно и было. Кто же советник у Инджо тогда?       — Ким Дже Нам, помнишь его? Министром был при твоем отце.       — О, да, я отлично его помню, — тёмные очи принца сверкнули презрением, — С ним у меня тоже свои счёты.

***

      Весь путь у кибитки бывший акым огромного каганата вёл себя как юнец, впервые познающий муки любви. Он собирал для Мумун цветы, приносил сласти, доставал свежей воды. Девушка казала из окна лишь фарфоровую ручку, которой с благодарностью принимала все подношения, и изредка — лукавый взгляд смущённых глаз. Они почти не разговаривали, но Минхо всё время держался рядом.       Они проезжали деревни и города, полные гомона, суеты и грязи. Стояла оглушительная влажная жара, от которой иной непривычный гунн бы сильно страдал, однако, Минхо с молоком матери перенял, очевидно, терпимость к такому и спокойно ехал на своём коне. Все охранные посты они миновали легко, поскольку имели письменный королевский указ с требованием явиться во дворец. Горожане и крестьяне понимали, что то едет прекрасная Мумун клана Хван, пострадавшего от происков императора более прочих кланов, и сочувственно махали ей, а порой подносили угощения.       К концу третьего дня они достигли ворот столицы. Невесту императора с её служанками разместили в женских покоях, а охранную свиту — в казармах для воинов. Они могли свободно выходить в город, чем не преминули воспользоваться, сделав вид, что пошли в таверну. Однако, как только стемнело, брат Мумун повёл их на городскую пристань и дальше, вдоль берега, чтобы подать знак судам. Этой ночью всё должно было свершиться.       Быстроходные пханоксоны, увидев сигнал, выплыли из-за мыса, за которым таились со вчерашнего вечера. Войска хунну и клана Хван благополучно выбрались на берег. Захват было решено начать сразу с нападения на дворец.

Замок императора королевства Сонджо

***

      А там этой ночью, как и во многие предыдущие, вовсю шло веселье — Инджо оказался падок до рисовой водки и любовных утех. В окружении наложниц и кисэн вместе с некоторыми своими советниками и министрами он предавался излияниям и к тому же пристрастился к ханьской отраве. А посему, когда загорелась одна из сторожевых башен и все вокруг начали в страхе собираться и кричать, император первое время не мог уразуметь, что вообще происходит. В покои быстрым шагом влетела мать — теперь уже королева- вандэби. Тангён была в ярости, они выгнала визжащих наложниц и надавала сыну по щекам:       — Очнись, Инджо! На нас напали! На тебя напали, император!       — Н-напали? — сын её едва приходил в себя, — Да к-кто осмелился? Ханьцы?       — Непонятно! Но у нас уже горит одна из башен. Люди сражаются за воротами. А ты и на ноги встать не можешь, недоразумение!       — Не смейте т-так со мной разговаривать, матушка! — пьяно шатался император.       — Одевайся!       Тангён швырнула в него снятые верхние одежды и стремительно пошла было прочь. В этот момент в открытое окно влетела горящая стрела. Служанки взвизгнули и бросились врассыпную. Королева метнулась за столик, заставленный яствами.       — Матушка! — в панике вскрикнул Инджо, трезвея, — Где охрана?       Хёнджин прекрасно знал расположение дворца, все тайные ходы и выходы, знал, где находится колонный зал и где, вероятнее всего, развлекается Инджо. Именно он и пустил ту стрелу со смотровой башенки, которую они уже отбили. Увидел в открытые окна, как загорелись внутри зала занавеси вокруг лежанок, как замелькали там фигуры прислужниц, пытающиеся их потушить. А потом увидел и его — брата, который отчаянно кричал, размахивая руками. С последней их встречи Инджо заметно обрюзг и поправился. Похоже, он застегивал верхний ханбок, но даже это давалось ему с трудом. Хёнджин прицелился и пустил ещё одну стрелу, совсем рядом. Император бросился вниз и пропал с глаз. Хёнджин уже не увидел, как тот, рыдая, ползал по полу и проклинал охрану и предателей, что напали на дворец.       ...К утру всё было кончено. Инджо вместе с матерью и некоторыми советниками и прислужниками были грубо схвачены и заперты в другом зале. С непониманием слушали они, как под окнами толпы счастливо скандировали:       — Ванседже! Ванседже! Ванседже!       — О ком это они? Какой ещё ванседже? — Инджо наконец был полностью трезв, но всё так же не понимал происходящего, — Они про Ибо что ли?       — Конечно, нет, — цыкнула мать, — Ибо, бедняжка, с постели не встаёт. Я и сама не понимаю, о ком это они.       Она осторожно приблизилась к окну, у которого уже с полчаса стоял советник Ким Дже Нам, также пытаясь уразуметь, что вокруг творится. В этот момент всем их мучительным догадкам пришёл конец: двери распахнулись и в зал быстрой, уверенной походкой в сопровождении десятка воинов вошёл принц Хёнджин. Инджо в шоке сполз с кушетки на пол. Тангён, вытаращив глаза, зажала себе рот рукой, усыпанной перстнями. Советник Ким попытался спрятаться за деревянной колонной.       Хёнджин насмешливо смерил их пронзительным взглядом:       — Вот так семейная встреча да? И мы снова в том же составе, даже князец Минхо здесь.       Логад, будто в подтверждение, обнажил меч, выступая вперёд. К нему шагнул кун Хван.       — Вы все задержаны и будете отправлены в темницу. Мы не станем уподобляться вам же и казнить кого бы то ни было без суда, — отчеканил Хёнджин, — Суд состоится. И будет справедливым.       Он стоял, высокий, стройный, в кольчуге хунну, с двумя туго заплетёнными косами и без головного убора — такой изменившийся, такой суровый и царственный, что у его врагов не нашлось даже слов молить о прощении.       Молва о возвращении принца Хёнджина облетела всё Сонджо. И дворяне, и крестьяне, уставшие от бесчинств слабого и вздорного императора, были счастливы поддержать ванседже. Дворцовая охрана переметнулась на его сторону сразу же, как поняла, кто напал на них. Армия императора также не стала долго сопротивляться и признала победу принца.       С первых же дней принц-ванседже стал наводить порядки: распустил министров и советников Инджо, тех из них, кого счёл причастным к убийству прежнего императора и своей матери, заключил до суда в темницы. Также был распущен и гарем, а жёны Инджо отправлены к своим кланам, поскольку детей они не зачали, принц позволил им вернуться в семьи и позднее снова выйти замуж.       Хёнджин предал огню всю ханьскую отраву, что нашёл во дворце и повелел запретить её также для всех сонджийцев. Таверны, кабаки и дома кисэн были осмотрены, опиум был повсеместно изъят. Принц перетряс казну и выделил золото на содержание и снабжение армии, в том числе флотилии Хван.       Тюрьмы были переполнены безвинными бедняками, пострадавшими за глупые проступки и огромные долги, в которые их загнали новые порядки Инджо — и потому заработал с новой силой городской суд. Хёнджин велел пересмотреть каждое дело и отпустить всех невиновных.       Сонджо словно ожил от долгого дурного сна. Люди пели и плясали прямо на улицах, которые откуда-то вновь заполонили бродячие артисты, все восхваляли ванседже и не думали вспоминать, что год назад его отдали в мужья степному варвару.       Красивый, юный, в развевающемся белоснежном плаще принц самолично ездил по столице, решая важные вопросы и вызывая бесконечное восхищение и восторг толпы.

***

      — Что ты решил, мой принц? — Минхо обратился к нему на хуннском наречии.       Они были одни на балконе замка, под резным гребнем девятиступенчатой крыши. Духота немного спала, солнце уже село и где-то во тьме трещали цикады и жабы. Хёнджин отпил вина из золочёного кубка.       — Завтра будет суд. Найден лекарь, что снабжал Тангён ядами, он во всём сознался. Всех их казнят.       — А ты что решил? Остаёшься? — Минхо внимательно следил за принцем, спокойно цедящим вино.       — Я... Я тоскую по степи, — тихо произнёс Хёнджин, он тоже говорил на хуннском, — Мне так хочется выйти из шатра и увидеть бесконечное небо и звёзды!.. Услышать фырканье коней. Вой степных волков.       — Принц, здесь шум моря и эта ослепительная бескрайняя синь, — мечтательно возразил логад, — Как же здесь хорошо! Твой замок, ваша еда мне полюбилась — эти морские гады и фрукты! А ваши купальни — это же благословение богини Жер-Су! Я теперь понимаю, почему ты тогда плакал и ругался, что тебе всё у нас не нравится.       Они вместе тепло рассмеялись.       — Ты останешься, Минхо.       — Что? — с недоумением воззрился на собеседника гунн, — Нет, исключено. Я обещал кагану...       — Банчан не будет возражать, — Хёнджин мягко улыбнулся, — Я оставлю тебя здесь его наместником. Править будет мой дед, а ты будешь помогать ему и связывать нас с Сонджо.       — Нас? Ты вернёшься туда сам? Без меня? — оленьи глаза Минхо засверкали.       Принц кивнул:       — Да, я вернусь. В степь. К нашим. К Банчану.       Взгляд Минхо потеплел:       — Всё же так решил?       — Да, я так решил. И пусть меня осудят, но я решил быть с ним, — Хёнджин смущённо потупился, — Ещё перед битвой. Дал себе слово, что если выживу и одолею врагов, то непременно вернусь к нему.       — Ты всё верно решил, мой принц, — Минхо ласково потрепал его по плечу, — Ты выбрал жизнь. Ты выбрал счастье.

***

      Никаких более ужасающих отрезанных голов на дворцовой стене. Вина заговорщиков была полностью доказана и император, королева-вандэби, несколько советников и лекарь были преданы смерти, а после — огню. Ванседже объявил своим наместником — куна Докчона. А наместником великого шаньюя, под крыло которого отныне попадал Сонджо — князца Минхо. И, дабы укрепить связи между Сонджо и каганатом, несколько обрушенные из-за смерти супруга Хёнджина, было решено женить Минхо на младшей дочери куна — Мумун.       Эта свадьба была такой же неожиданной и поспешной, как и та, что год назад связала наследного принца Сонджо с великим повелителем хунну. Но настроения на этой были совсем иные: счастливый жених и пунцовая от смущения и радости невеста. Клан Хван принял чужеземца с теплом и огромным почтением. И если Минхо немного волновался, что молодому кагану не понравится такое своеволие, то Хёнджин был спокоен и заверил друга, что возьмёт все объяснения на себя.       Ему не терпелось тронуться в обратный путь, хоть семья и не хотела его отпускать. Также, как и его народ. Однако же, Хёнджин не мог уже бродить по этим залам и улицам — всё здесь напоминало отца и мать, а ещё — теперь он без устали вспоминал их с Банчаном неловкое прощание накануне отъезда, и всё его юное, буйное естество жаждало вернуться, а душа неудержимо просилась на волю, в степь.

***

      ...Накануне похода в Сонджо, когда Хёнджин уже собирался укладываться спать, отправив прислужниц в их юрту, к нему без стука и предупреждений вдруг вошёл каган. В дорожном шатре принца уютно потрескивал огонь в золотых жаровнях и приятно пахло благовониями. Сам принц в одной лишь ночной сорочке соблазнительно замер у постели. Банчан несколько мгновений не отводил от него потемневшего взгляда, а после стремительно приблизился, привлёк к себе и нежно прильнул к губам оторопевшего принца.       Огонь внутри вспыхнул ярче, чем в жаровне. Принц податливо растворился в сильных объятиях, позволяя чужому рту всё более жарко хозяйничать в своём. Они потеряли счёт времени, забыли, кто они и где... Впервые Хёнджин целовался с кем-то, кто пробуждал желание в нём самом - просто так, без принуждения и привычки, с кем-то молодым и красивым, чей запах сводил с ума, с кем-то, к кому его подспудно тянуло, кто не был ему безразличен, кто всегда ему нравился — и внешне, и как человек.       Они оба помнили их первый разговор — ту неловкую робкую встречу в темноте, между шатрами, когда Банчан бережно подхватил принца, не дав тому упасть. Тогда Хёнджин даже не знал, что встретил наследника своего супруга. А Банчан лишь дивился тому, что его внезапно потянуло к красивому чужестранцу. Но эта тяга не унималась, а становилась лишь крепче, занимая всё больше крамольных мыслей и чаяний.       Банчан понимал: скорее всего они больше никогда не увидятся. В походе с ними обоими может случиться всё, что угодно. И даже если они оба чудом останутся живы, то когда у него, кагана огромной империи, на самом деле появится возможность навестить Сонджо — неизвестно. Да и вряд ли появится. Принц уедет на родину и забудет его. Их. Степь. Он отвоюет свой трон, женится на первых красавицах Сонджо и забудет свою жизнь в ставке, как дурной сон.       И это отчаянное понимание двигало Банчаном, заставляя крепче сжимать в объятиях Хёнджина, не давая тому отстраниться. Впрочем, и тот, понимая всё это точно так же, и не пытался сопротивляться. Они исступлённо целовались, как безумцы, лишь изредка хапая стылый воздух. Жаровни уже затухали, погружая их во тьму. Возбуждённые, они рухнули с размаху на постель принца. Банчан нависал сверху, жарко лаская нагое под ночной рубашкой тело. Хёнджин выгибался и извивался под ним, страстно отвечая на поцелуи и бесстыже раздвигая ноги.       И лишь когда Банчан коснулся его самого заветного местечка, они оба будто очнулись. И просто лежали, тяжело дыша и не отрывая взглядов друг от друга, пока вокруг совсем не стемнело.       — Тебе пора, повелитель, — нежно прошептал, наконец, Хёнджин, очи его мерцали точно звёзды в ночной мгле.       — Хёнджин, я буду ждать тебя, — охрипшим от волнения, полным тоски голосом ответил каган, — Возвращайся, прошу. Я буду очень ждать тебя... Любимый.

***

      Эти же воспоминания не давали покоя Банчану. Он возвращался из отбитого у врагов Хорезма с триумфом, гружёный богатой добычей, с сотнями пленников, присоединив к великому городу и некоторые ханаанские земли. Среди пленных немало было прекрасных девиц — волооких, смуглых, с роскошными шапками иссиня-чёрных кудрей, затейливо убранных под платки. Но ни одна не взволновала сердце молодого кагана. Перед ним стояли лишь мерцающие звёздами в ночи раскосые глаза сонджийского принца и его гладкая, точно слоновья кость, белоснежная кожа.       И Банчан не удержался. Он даже не вернулся в ставку — лишь отправил туда свою огромную, богатую трофеями армию. А сам с небольшим войском, сделав крюк, отправился вслед за бывшим акымом — в южные земли. Он не собирался доходить до морского побережья, но надеялся встретить Минхо за перевалом, хоть и понимал, что вероятность такой встречи ничтожна мала. Впрочем, он мог бы поговорить с местными. Вдруг до них дошли какие-то вести? Может, ханьцы знают уже: отвоевал ли принц Сонджо свой престол? Вернулся ли гуннский князец в каганат со своим войском? Либо обманул чаяния кагана и остался со своим любимцем? С него станется. Незнакомой змеёй травила сердце Банчана ревность — прежде не слыхал он о ней, но нынче понимал, что Минхо с Хёнджином всегда были особенно дружны и теперь, когда Чанбина не стало, ничего не мешало им стать ещё ближе.       Каган сам не знал, что его влекло так настойчиво за горный перевал — но, вероятно, сердце. Как иначе объяснить, что спустя пару дней после перехода они заметили на алом горизонте войско, движущееся навстречу?       Рука привычно легла на рукоять меча, но сердце ёкнуло. Воины на конях приближались. Алай, стоявший впереди кагана, с облегчением обернулся:       — Наши! Похоже логад Минхо возвращается домой.       Все выдохнули. Банчан видел, как вырастают и становятся всё отчётливее фигуры напротив. Были видны уже гуннские щиты и стяги и даже слышна родная речь. Войско приближалось, а у кагана сводило челюсти от нетерпения. Он и сам не понимал причины своего волнения, но сердце билось уже где-то в ушах. Отряд Минхо шёл по солнцу и потому лица их были в тени, но сомнений не оставалось — то точно были они. Воины уже приветственно махали друг другу, зычно горланя приветствия и громко хохоча от неожиданной радости.       Банчан искал глазами статный облик своего наставника, но не находил. Зато вдруг с белого коня спешился чей-то быстрый, лёгкий силуэт и побежал к ним навстречу. Глаза кагана расширились от счастливого удивления, но он им не поверил.       А тонкая фигурка всё летела, раскинув руки, точно диковинная птица феникс, сквозь трепетное поле алых маков, и повелитель не выдержал. Он спрыгнул со своего вороного коня и помчался ей навстречу.       Маки сводили с ума — бескрайнее буйство алого и зелёного, а ещё — пронзительная бесконечность голубого, как аквамарин на перстне Хёнджина, что когда-то подарил ему Чанбин, и который, по наставлению Айсылуй, принц носил постоянно, неба над их головами. Банчан бежал и уже явственно видел залитое слезами счастья маленькое, смеющееся личико принца. Они бежали навстречу друг другу, сквозь кровавый океан цветов, сквозь сомнения и боль, сквозь потери и страхи, они бежали, не чувствуя усталости, смеясь и радуясь, плача и задыхаясь от чувств. Они бежали, выбирая любовь, счастье, жизнь.       Они — бродячие сыновья небес, потомки Тенгри, бежали друг к другу, потому что именно их выбрала сама Великая степь...

КОНЕЦ.