Голос

      Его трясет так, что это заметно невооруженным взглядом.              Этот самый взгляд падает на дрожащие руки, на которые уже давно страшно смотреть: бледные, худые, с обкусанными ногтями и кровящими заусенцами. Такие надо прятать от всех, чтобы люди не отшатывались в отвращении от их обладателя.              Собственно, Вэй Усянь и не против.       Собственно, он прячет не только эти жуткие конечности, но и себя целиком — чем не решение вопроса?              Но из дома нужно хотя бы иногда выходить — к сожалению. Потому что Цзян Чэн орет на него так, когда узнает об очередных днях затворничества, что уши начинает закладывать. А злить брата Вэй Ин не хочет — он и так является бесконечным источником бесконечно плохих эмоций для всех тех, кто его окружает.              А завтра важный день.       Завтра он увидит а-Лина.       Поэтому должен выглядеть так, чтобы этот чудесный малыш не испугался того, кого (пока еще) считает своим любимым дядей.              А для этого нужно хотя бы немного поспать.              Правда, его организм с этим не согласен, потому что нервная дрожь сотрясает так сильно, что сна ни в одном глазу несмотря на накопившуюся физическую усталость. Или даже истощение, потому что с едой все еще проблемы: Вэй Усянь просто не хочет ее (а она — его, это взаимно), а жевать снэки назло Лань Чжаню почему-то уже нет желания, хотя тот исчез почти сразу после того, как пришло сообщение от брата.              Но он должен постараться! Если не поесть, то хотя бы поспать, чтобы не отпугнуть Цзинь Лина, поэтому эта самая дрожащая рука нашаривает банку с лекарством, что выписал ему психиатр, когда услышал, что пациент спать совсем не может, и оценил его бледный внешний вид.              Снотворное падает на ладонь округлой белой неидеальной сферой и обещает, что вот-вот все станет почти терпимо — нужно только немного поспать. И тогда Вэй Ин…              Вторая рука все еще дрожит, поэтому вместо одной таблетки на коже сейчас белеют уже несколько — все такие же прекрасные, чистые и функциональные, в отличие от самого Вэй Усяна. И не страшно же, что дрожь усиливается и на ладони теперь уже целая горсть, правда? Он в таком состоянии, что с трудом контролирует свое тело, поэтому излишек потом просто закинет обратно в банку.              Или?..              Вэй Ин смотрит на то, что может решить одну его проблему. И не страшно же, что он думает о том, что и другую тоже? Просто не возвращать таблетки в банку, не закручивать крышку, не убирать лекарство в шкаф — это же так просто.              Простой ответ на сложный вопрос.              Он заворожен уже идеальностью, что манит его, обещая решение.       И больше никакой боли и сожалений.       Больше не будет неприятностей от него.       Цзян Чэн больше не будет на него злиться, а а-Лин ждать непутевого дядю, который провалил все свои роли в этой жизни.              Выгода для всех.       Решение всех проблем.              — Нет!              Невидимый ледяной хлыст полосует его по руке, заставляя дернуться и вскрикнуть от боли, а потом с горечью смотреть на то, как белые кругляшки надежды рассыпаются по полу и закатываются под шкаф.              Ярость поднимается в нем пылающей волной, пропекая легкие до хрипа:              — Что ты наделал?!              Он больно падает на колени, вслепую шаря по полу дрожащими руками, когда его плечи и грудную клетку пеленает холодный тугой жгут, не давая двинуться:              — Нет!              — Да пусти же ты! Пусти, блять! — Вэй Ин изо всех сил дергается, но призрак обрел неожиданную мощь и теперь не пускает его, блокируя малейшее движение, поэтому он уже отчаянно воет в истерике. — Пустииииии!              — Нет!              Голос звучит так надрывно и отчаянно прямо возле его уха, что он невольно оборачивается, чтобы удивленно охнуть и обмякнуть:              — Лань Чжань…              Потому что его изо всех сил удерживает невероятно красивый парень с таким решительным выражением лица, что это гасит всю его агрессию и нервный срыв, оставляя растворяться в растерянности.              — Не делай этого!              Он может только пораженно пялиться на призрака, который продолжает его обнимать с упрямым красивым лицом небожителя:              — Ты… Я тебя вижу сейчас.              Светлые золотистые глаза удивленно округляются, как и идеальные пухлые губы:              — О.              Но руки все еще продолжают его удерживать, словно это изменение вообще на что-то влияет. Но Вэй Ин и думать забыл про злосчастные таблетки, потому что не может не глазеть восторженно на парня, в существовании которого еще несколько дней назад сомневался:              — Ты… Ты и правда…              Лань Чжань совершенно умилительно озадаченно моргает, как прелестный нахохленный совенок:              — Что — я?              — Ты реален, Лань Чжань!              — Мгм, — мол, а ты в этом сомневался?              А его пробивает на смех от абсурдности этой ситуации: он почти валяется на полу на рассыпанных таблетках, а его крепко обнимает невероятной красоты призрак, который не видит ничего странного во всем этом. Или все же видит?              — Лань Чжань?              — Мгм.              — Ты можешь перестать меня держать. Я больше не буду — правда.              Янтарные глаза совенка несколько мгновений на него пристально смотрят, ресницы опускаются темным веером, после чего хватка слабеет, и Вэй Усянь с тихим стоном полностью садится на пол, чтобы продолжать удивленно пялиться на своего нежданного спасителя. Тот словно тоже медленно приходит в себя, осознавая:              — Ты… Ты теперь меня видишь?              Ошарашенно кивает.              — Мгм.              Вот и поговорили.              Лань Чжань внимательно осматривает себя, потом Вэй Ина:              — Я не вижу никаких изменений. Я все такой же, как был ранее.              — Зато я вижу.              Золотистые глаза настороженно распахиваются:              — Что именно?              — Тебя.              — О. Понятно.              Забыты таблетки, забыты тяжелые мысли, которые ведут в никуда, потому что теперь все его внимание забирает этот невероятный призрак, который почему-то решил, что его жизнь хоть что-то значит.              Вэй Усянь медленно протягивает руку и замирает, когда та нащупывает знакомый холодок, но потом огорченно крякает: ладонь не получает никакого сопротивления, проваливаясь в прохладный воздух.              Лань Чжань смотрит крайне внимательно, но не отодвигается и даже не дергается.       И молчит.              Поэтому он неловко откашливается и отдергивает любопытную конечность:              — Эммм… А как ты тогда меня обнимал?              Призрак выглядит не очень стабильным, через него просвечивает стоящий позади шкаф, но при этом совершенно четко видно, как краснеют мочки ушей, которые не скрывают короткие темные волосы:              — Я не обнимал.              Вэй Ин чуть наклоняет голову, жадно всматриваясь:              — Мне показалось, что именно обнимал.              — Я… Я держал тебя.              Кивает:              — Что же, некоторые люди называют это объятиями.              Теперь краснеют и бледные щеки.       А Вэй Усянь категорически передумал умирать — по крайней мере в данную минуту, пока не узнает то, что его интересует.              — Лань Чжань, так почему ты держал меня? И как ты это сделал?              Тот растерянно моргает:              — Я не знаю.              Он озадаченно хмурится, вспоминая:              — В прошлый раз я чувствовал холод, когда ты меня касался, но это как ветерок: никакой плотности!              — Холод? — кажется, призрак огорчен.              Вэй Ин спешит успокоить:              — Приятный холодок! Очень приятный! Это как будто ты горишь в высокой температуре, а тебе на лоб кладут влажную прохладную ткань — вот так.              Кажется, в его словах все еще сомневаются, хоть и привычно кратко, но интонации решают:              — Мгм.              Но так просто он с вопроса не слезет:              — Так как ты смог меня удержать? И почему я сейчас тебя вижу? Что изменилось?              Лань Чжань замирает соляным столпом:              — Я не знаю.              Но уши и щеки пылают так ярко, что становится понятно: знает, только почему-то боится признаться. А Вэй Усянь и рад помочь:              — Ты что — волновался за меня? Переживал?              — Мгм.              В этот раз этот милый в своей лаконичности звук чуть более уверенный, пусть и смущенный.              И он не может сдержать широкой улыбки — первой по-настоящему искренней за долгое-долгое время:              — Не смущайся — я никому не скажу! Да и кто поверит, что за меня переживает призрак.              Лань Чжань совершенно очаровательно застенчиво отворачивается, внимательно рассматривая шкаф.       Но не отрицает.