La folie des pêches

      Жара сводит с ума. И как от неё ни отмахивайся, как от назойливой мухи, легче не станет. Июль — жаркий месяц, месяц, полный солнца, чистого неба и кондиционеров, включённых на максимум. В осушителях воздуха скоплена вода, полы влажные, а по ним ходишь босыми ногами, чувствуя каждую неровность, каждую выпуклость, которая скрипит под пятками и будто бы чавкает. Жара залезает под тонкие брюки, пробираясь под нижнее бельё, хлюпает в кедах с дырочками и держит в крепких объятиях каждого, кто думает от неё сбежать, будь то женщина или мужчина.       — Хёджон, пас!       Жара — она как Хёна. Сводит с ума белой теннисной юбкой, прищуренными карими глазами и безупречной игрой в большой теннис, за которым наблюдает их друг — Хвитэк, лениво считающий очки. Ох уж эта Хёна. Ох уж эта жара. Ох уж этот большой теннис.       Имя девушки с двумя рыжими хвостами имеет значение элегантности и добропорядочности. Оно пробегается по линии скулы, задевая игриво подбородок, потом спускается к груди и лишь затем поселяется там навеки, свернувшись клубочком. И такая маленькая её копия есть в груди у Хёджона — она спит, притянув к себе колени, слегка посапывает, приоткрыв красные сочные губы, и лишь изредка просыпается, приоткрывая глаза. Быть рядом с Хёной — это ежедневно сталкиваться с чем-то новым, но одновременно с этим вспоминать детство. Как бегал по мансарде в деревне босиком, как встречал рассветы и провожал закаты; как шёл в соседнюю деревню к другу, с которым на веранде играли в настольные игры, а потом стали жечь пахучие костры на пригорке, чтобы все видели. Хёна и есть огонь — неудержимый, горячий, легко перекидывающийся. Она сама стихия, сама страсть, само буйство и при этом элегантность, вписанное в рамки общества, но выходящее за их пределы. Такой её видел Хёджон. Такой её видели многие.       Её тонкая рука с зелёной ракеткой взлетает вверх, мяч бьётся прямо о сетку и рассекает пространство в сторону Хёджона. Он отбивает вновь, утирая пот со лба, наблюдая за Хвитэком, который уже допивает бутылку воды. Ему плохо — переносит жару хуже остальных, надеется, что станет легче со временем, но даже отсутствие футболки не спасает. Хёна время от времени глядит на друга: у того рельефное поджарое тело, вылепленное не в мастерской из гипса или выдолбленное из мрамора, а сделанное собственными усилиями в зале. Ли с детства занимается спортом: сначала бегал за мячом, потом пошёл на тхэквондо, а затем открыл для себя прелесть спортзала. И Хёджона затащил с собой. А Хёна так, поскольку постольку занимается для себя, умеет сидеть на шпагате, так как очень давно, ещё в школе, увлекалась танцами, а также прыгает выше головы — натренировали, теперь через козлов всяких разных, и не только если это снаряд, перепрыгивает.       — Стоп! — Ким улыбается, держа в руке мяч. Она чувствует усталость, которая заставляет плечи трястись, а голову закружиться. До этого не замечала — зато сейчас от жары сводит горячее тело и хочется снять юбку в складку и тонкую майку, которая не скрывает ничего особо. Ткань липкая, к телу будто бы пришита, и в который раз девушка про себя ругается: чёртова синтетика, облепляющая. — Давайте отдохнём.       — А Тэк-хён не устал ещё? — Хёджон хмыкает и сразу бросается к собственной спортивной сумке, вынимая пачку сигарет. Спорт спортом, да и перекурить нужно. Сигареты — это не только про нездоровье, это ещё и про избавление от напряжения. Физического, психологического, сексуального — не столь важно, но когда рядом оказывается разгорячённая от солнца Хёна, дышать становится труднее. Во много раз. И далеко не от сигаретного дыма — он покидает лёгкие, а вот девушка эта из головы не выходит. При каждом прыжке её груди слегка поднимаются и опускаются, кожа на бёдрах натягивается, а юбка готова показать всё тайное, за собою скрытое. Это притягивает: и пушок на коже, и капли пота, отпечатывающиеся на ткани, и даже аромат чёрного перца — это новые духи, какие-то модные, Хёна за ними ездила аж в Сеул и нисколько не разочаровалась.       Чёрный перец душит, но не так, как собственные грешные желания, выдыхаемые с сигаретным дымом прямиком из лёгких. Господь Бог, прости душу грешную, пускай тебя не существует, а сам дьявол, сам Люцифер — вполне себе, вон, стоит рядом, крутя головой с двумя хвостами на ней. Но если бы Хёджон и Хёна не знали друг друга с детства, он бы её по-настоящему полюбил со стонами, касаниями и всем вытекающим. А она лишь заводит ракетку для большого тенниса за спину, подпирает ею ягодицы и смотрит на друга долго-долго, хитро-хитро, словно лисичка — да и волосы у неё рыжие, как надо, как будто бы знает, какова её настоящая сущность. А она ведь притягательная, манящая и опасная, пахнет слегка ветивером и ощущается на губах удушливым жасмином, который ползёт по языку до самого корня и стекает по горлу к пищеводу. Амброзия. Цветочный нектар. Вкус желания.       Вкус самой Хёны.       — Честно, я сейчас в обморок упаду — слишком жарко, — Хвитэк проводит рукой по лицу и стряхивает капли на резиновое покрытие под собой. Время от времени молодые люди перескакивают с ноги на ногу и слышат, как под ними что-то лопается, смещается и скрипит. Будто сама земля против того, чтобы по ней ступали. Будто бы она хочет поднять бунт, чтобы стряхнуть с себя людей. Но если стряхнёт — Хёджон всё равно поймает Хёну в объятия. — Может, перекусим?       Хвитэк достаёт из небольшого рюкзака Хёны контейнер с кимпабом, открывает крышку и вдыхает дивный аромат. Ким готовит сама — давно уже сепарировалась от родителей и живёт своей жизнью как хочет в перерывах между работой и встречами с друзьями. Она умеет восхитительно (по мнению Хвитэка) готовить, может удивить даже самого искушённого гурмана (по мнению Хёджона), а ещё очень вкусно ест (по мнению обоих). Девушка легко подскакивает к другу, берёт один круглый ломтик и с удовольствием откусывает, вскоре забрасывая в рот остатки. У Хёджона в животе всё сводит, потому что лишь одна мысль: «Какой же у неё большой рот» бросает в жар и холод одновременно, а к голове приливает кровь. И как вообще можно думать такое про девушку со столь ангельским лицом? Он и сам ест, только неторопливо, поглядывая на Хёну, рассказывающую о том, что она записалась на курсы по французскому языку, а потом ловит себя на том, что смотрит не на её лицо, не на шевелящиеся губы оттенка персика — она не признавала красные тинты и любила лишь оранжевые, — а на её фигуру. Спортивно худую, подтянутую, но нет-нет да сзади на бёдрах можно увидеть крошечные ямки. Совсем крошечные — Хёна же спортом занимается и не сидит на работе просто так.       Хочется, чтобы она сидела прямо на Хёджоне. Желательно, в своей одежде, которая так радует глаз. Всего лишь классическая юбка для тенниса, белые гольфы, кроссовки и укороченный топик. Вид, будто бы она собралась сниматься в каком-то клипе. А может, решила приворожить теннисиста.       Дьяволица, не иначе.       Милая, с виду невинная, но дьяволица, поклонница Люцифера, способная одним лишь взглядом повелевать мужским сердцем и началом. А ведь когда они познакомились, такого впечатления она совершенно не производила, Ким лишь допустил мысль о том, что они как-то связаны единой верёвкой, что выпутаться из неё невозможно, — и действительно, до сих пор, больше пятнадцати лет дружат, если можно так сказать. Хёджон знает на своём опыте: они как-то все вместе, втроём, остались на ночёвку, и чтобы добраться до попкорна, девчонка легла на бёдра обоих друзей, дотягиваясь до желанной миски. Её домашняя юбка задёрнулась выше, оголяя край ягодицы, край кружевного чёрного белья — один только Дьявол знал, на что Хёна, когда ей было восемнадцать, рассчитывала, и Ким ощутил, как внизу всё напряглось. Да не просто напряглось — у него встал член, утыкаясь в бедро девушки, но та будто бы ничего не заметила, а Хвитэк, придурок, сказал лишь:       — Боже, да у тебя встал на зомби! Чёртов ты извращенец!       Они смотрели «Поезд в Пусан». Должны были испугаться. Хёна по итогу смеялась, потому что для неё фильм оказался неплохой комедией, Хвитэк долго себя отпаивал зелёным чаем, потому что знатно понервничал, а сам Хёджон задумался о тщетности бытия. И о том, что Ким Хёна его возбуждает.       До сих пор об этом думает, честно говоря. И ему ведь до сих пор хочется завалить её на кровать, только без присутствия рядом Хвитэка — он лишний. Но стоит только кинуть взгляд на друга — а он смотрит на Хёну с собачьим обожанием. Приделай светлые ушки с хвостом — он с удовольствием повиляет ими и даст погладить живот, чтобы потом ткнуться в ногу Хёны и сказать: «Моя хозяйка». Хозяйка его сердца, души и тела. Это всегда было видно по Хвитэку: он больше дружил с девушкой, больше обращал на неё внимания, да и любви сердечной рядом стоящей у него достаточно давно нет, из-за чего напрашиваются вопросы. В принципе, на все эти вопросы единый ответ: «Да». Он хочет Хёну.       Жара опутывает, подобно паутине, и кусок ролла застревает в горле. Хёджон давится, еле проглатывает еду, а потом чувствует помутнение разума, хватается за плечо Хёны — слишком тонкое, чтобы за него держаться, и падает прямо на резиновое покрытие, ударяясь головой о мягкие кеды девушки, которая вскрикивает то ли из-за боли, то ли из-за неожиданности, и бросается на колени. Но парень уже этого не видит — сознание заполняет вязкая тьма с привкусом металла на корне языка.       Пробуждение странное, липкое, какое-то нехорошее. Ноги почему-то на скамейке, а перед собой Хёджон видит лицо Хёны: её губы немного сложены в трубочку, по ним размазался тинт, будто бы он не настолько стойкий, как заявляет бренд, а в её глазах страх и недоумение. Она растеряна. Тянет руки к лицу Кима, и тот податливо утыкается в них, жмурясь и выдыхая куда-то между линией жизни и линией любви. Тёплые, мягкие ладони скользят по щекам ко лбу, а потом по носу — к губам и подбородку. А на них до сих пор поцелуй Хёны теплится, до сих пор запечатывает их, и никто не должен разорвать эту сладкую печать.       После этого поцелуя Хёджон готов стать куклой, марионеткой в руках Хёны, лишь бы вновь ощутить на губах её прикосновение. Это какая-то магия, не иначе. Магия самого Люцифера.       Хёджон одно время, когда ещё учился в школе и был зависим от родителей и их мнения, пытался прервать с Хёной общение, потому что она была слишком сексуальной. Слишком ярко показывала себя, не нравилась тем самым его родным, они плевали в её сторону и говорили: «Не дружи с этой проституткой». Но ничего от продажной женщины у Хёны не было и нет вовсе: просто она знает, как выгодно подчеркнуть фигуру, какими духами надо пользоваться, чтобы ей вслед оборачивались, а ещё знала достоинства своего лица. И много чего ещё. Как-то она сказала Хвитэку, что посещала курсы, где училась соблазнять буквально одним взглядом, и вроде бы друзья над этим посмеялись, сказав нечто вроде: «Да тебе и на курсы ходить не надо» — и были правы. Любовный магнит, тоска мужских сердец и ненависть для женщин. Она не боится быть собой: ходить без бюстгальтера, делать пикантные фотографии на старую зеркалку и сочетать природный цвет чёрных волос с красной помадой, пускай это в прошлом, ведь в настоящем многое изменилось. Правда, недавно стала рыжей, чуть умерив знойность образа и картинок, что постоянно рисовались в сознании Хёджона. Но всё равно она в сердце, в голове, за завтраком, обедом и ужином напротив в квартире, в постели и в ванне в окружении пены с мокрыми волосами. А теперь ещё и здесь, рядом, нависает, будто бы хочет оставить ещё один поцелуй на губах. Ещё один поцелуй — и их судьбы будут связаны навсегда, и ни Хёна, ни Хёджон не будут выпутаны из сетей.       Но и с Хвитэком тоже что-то странное творится. Он выпивает всю воду из второй своей бутылки и смотрит на Хёну томно, с желанием. И Хёджон понимает — девушка стоит на четвереньках, слегка выгнувшись в пояснице, а юбка короткая, не скрывает ничего. По оголившимся кусочкам кожи хочется пару раз хлопнуть, потом огладить, потом поцеловать, потом слегка укусить. Хёджон очень хорошо понимает Хвитэка. Но он жадный, не готов делиться, пускай мать в детстве вбивала в голову мораль и говорила, что с ближним надо делиться. Но искушением не делятся ни в юности, ни в зрелом возрасте.       — Я подумала, ты умер, — говорит девушка, а в глазах её волнение переходит в облегчение. — Но это всего лишь обморок, а мы знаем, что делать при них, недавно инструктаж на работе был, — она садится на ноги и вздыхает. — Я не просто целовала тебя, если что! Я думала, тебе нужен кислород.       — По-моему, это делают только при остановке дыхания, — говорит Хёджон. — Зачем?..       — Вы выглядели как любовники, — хмыкает Хвитэк; огонь в его глазах уже не горит — сменяется интересом, что же будет дальше. — Как хорошие любовники. Клянусь, если бы ты не в обморок упал, а вы бы просто поцеловались, у тебя бы сразу встал. Такое зрелище, ух.       — Возбудился? — и Хёна игриво тянет юбку слегка наверх, а в это время Тэк запинается, но не отводит взгляда. — Извращенец.       — А ты — сущий дьявол.       Повышенное либидо, по мнению Хёджона, это болезнь, с которой надо бороться всеми силами. Клин клином вышибают, конечно же. Но Хёджон знает, что даже после хорошего секса хочется ещё раз себя удовлетворить, и желательно, чтобы в этот раз была новая девушка. А вот Хёну хочется всегда, во всех позах и на всех поверхностях. Она знает, какую власть имеет, знает, на что способен её изменяющийся голос, блеск в глазах и короткие наряды, оголяющие даже больше, чем надо. Знает и пользуется. У неё тоже с либидо «не всё в порядке», как говорит общество. Но вроде бы никогда не представляла друзей в качестве партнёров.       Вроде бы. Конечно же, по мнению Хёджона.       — Хёна, ты серьёзно? Пару минут назад твой язык явно был во рту Хёджона, а теперь ты меня тут склеить пытаешься, — но Хвитэк улыбается и опускается к ним на землю; Ким до сих пор же лежит с задранными ногами и не понимает, зачем ему всё это. Может быть, то, что происходит сейчас, это галлюцинация горячечного сознания в бреду, а в реальности его уже давно увезла скорая помощь? — Или нас обоих?       — Любишь ты брать выше, — но рука Хёны опускается на штаны Хёджона, который вздрагивает. Вроде бы кисть далека от ширинки, но ничто ей не мешает скользнуть немного вбок и сжать наливающееся кровью место. Ким клянётся: если Хёна это сделает, то он тотчас же повалит её на мягкие и горячие резиновые покрытия. — И больше. Мне тоже это нравится, — а ладонь всё скользит по ткани лёгких штанов, а Хёджон всё больше возбуждается. Чёртова подруга. — Мальчики, а вы когда-нибудь думали о сексе втроём?       У двоих из трёх высокое либидо и мысли сворачиваются в спираль при именах друг друга. Третий — тёмная лошадка, которая возникает в их жизнях для множества анекдотов, историй на ночёвках и для занятий спортом. Но и Хвитэка манит Хёна. И хочется, и колется.       Но всё же больше хочется, чем колется.       — Мне кажется, любой парень рано или поздно задумывается о сексе втроём, но не в контексте своих друзей, — подаёт голос Хвитэк. Он уже давно заметил, как пальцы Хёны, как в дешёвой порнухе, подкрадываются к молнии на брюках побагровевшего Хёджона. — В любом случае, это интересный опыт. Был бы. В теории. Я не знаю, что будет на практике и понравится ли мне или моему партнёру.       — Когда я училась в школе, — Хёна всё же сжимает твердеющий член Хёджона, из горла которого вырывается хрип, и усмехается, а в глазах играет вопрос: «Вот так ты меня хочешь, да?» — у нас была одна девчонка, которая мечтала о том, чтобы в ней было два члена. Она смогла найти подходящих парней. Они удовлетворили её любопытство. Потом всем рассказывала, как это круто. И знаете, — Хёна закусывает припухлую губу, и Хёджон окончательно сдаётся — у него и так крепко стоит, — если бы я кому-нибудь решила предложить секс втроём, то это были бы вы. Я вас знаю и вам доверяю. А вы знаете меня.       — Ты хочешь прямо здесь? — внезапно подаёт голос Хёджон, и Хвитэк с Хёной смотрят на него в упор. — Н-ну, мы можем снять номер или ко мне домой отправиться — я же недалеко живу…       — На этом поле безлюдно, — хмыкает Хёна, — и вокруг никто не бродит. Кто при такой жаре в здравом уме выйдет на улицу? Так что давайте насладимся друг другом, котятки. Я предлагаю вам просто окунуться в удовольствие.       — Но мы же потные после тенниса, а ещё я в обмороке недавно повалялся, — Хёджон в последний раз сопротивляется, но чувствует руку на члене, сквозь ткань сжимающую его. — Тебя это не волнует?..       И «нет» отчётливо читается в глазах самого Дьявола в теле хрупкой Ким Хёны.       И тут же на двоих парней снисходит осознание: они готовы подчиниться воле Хёны. Они готовы сделать всё, чтобы она была удовлетворена. Они готовы сделать так, чтобы девушка просила ещё.       Топ задирается, и вот Хвитэк уже льнёт с поцелуями к груди девушки, слегка щекоча языком сосок, а потом аккуратно его оттягивает и отпускает. Хёна времени не теряет и пробирается руками в штаны Хёджона, оттягивает ткань белья и хватается прямо у основания крепкого члена, проводя вверх и вниз. И всем троим хорошо. Только жарко: и внутри, и снаружи. И нет спасения от пожара, который поглощает всё новые и новые территории тел.       Топ отброшен на скамейку, ноги Ким опущены с неё же, а ещё он расстёгивает штаны и приспускает их, давая Хёне разгуляться. А ведь она и делает это: оставляет быстрый, но мокрый поцелуй на щеке Хвитэка и тянется прямо к стоящему и изнывающему по прикосновениям члену. Целует покрасневшую головку, обводит её языком и запускает в рот на целую половину, пройдясь по уздечке и улыбаясь. Хёджон места себе не находит, мечется, боится схватить девушку за плечо, голову, а друг не добавляет уверенности в себе: тоже приспускает штаны, начиная ласкать себя, хотя вполне может взять Хёну за запястье и заставить её «помочь». Женские руки уж всяк приятнее своих. И Хёна ведь видит это: хватается за член, растирая по головке каплю смазки.       — Дьявол, — шипит Хёджон и всё же гладит девушку по голове, — настоящий дьявол!       А губы Хёны уже на члене Хвитэка, и парень не церемонится: берёт девушку за волосы, заставляет брать глубже, быстрее, сильнее, что она кашляет, а слюна стекает по подбородку и капает прямо на резиновое покрытие. От этого вида, от этих звуков и внезапно снимающегося при помощи самой Хёны её собственного белья в голове мутнеет, а перед глазами появляется пелена. Ещё один обморок Хёджон не переживёт, потому и подтягивается к девушке, помогая ей избавиться от белья окончательно, снимая его с ног и оставляя на скамье. Прямо перед ним — её обнажённые губы, вторая и третья пара, так сказать, и они уже влажные. Ким неторопливо целует их, языком пробегается по коже, а потом всасывает в рот клитор, слыша гортанный стон, вырывающийся у дрожащей девушки, стоящей на коленях и прогнувшейся в пояснице. Ей хорошо. А если ей хорошо, то надо продолжать.       — Давай ещё, — шепчет Хвитэк и ощущает, как язык девушки касается мошонки. Приятно. Контраст лёгкого холода и жара поднимают градус желания. Хочется вторгнуться в её тело, но Хёджон делает шаг первым, сначала погладив обнажённые бёдра, а потом и вовсе присоединив к ласкам пальцы.       Волосы на коже Хёны встают дыбом, она выпускает член изо рта и сжимает кулаки, больше не может себя сдерживать. Предвкушение раздирает нутро, она самостоятельно насаживается на пальцы Хёнджона, а потом видит губы Хвитэка перед собой. Он покрывает её лоб, щёки, губы поцелуями, пока Хёна рукой водит по его члену, и совсем скоро оказывается зажатой меж двух парней. Она чувствует ягодицей твёрдый член Хёджона, который сейчас вот-вот будто бы скользнёт внутрь, даря наслаждение, разрядами тока спускающееся по бёдрам, а Хвитэк прячет орган в складках её юбки, скользя им по клитору и слегка на него надавливая, а затем провёл по нему, делая попытку тоже проникнуть во влагалище.       — Мальчики, давайте по одному, — по пальцам течёт Хвитэка смазка Хёны, её ну слишком много для обычной возбуждённой девушки, — я двоих, боюсь, не потяну…       — Ты в себе сомневаешься, — говорит Хёджон и ощущает, как Хёна тянется к собственному рюкзаку, брошенному на скамье. — Что там у тебя?       — Презервативы. Ты думал, я отдамся без защиты? Нет уж. Бери, Хёджон. Ты первый. Я хочу первым именно тебя.       А у Кима руки трясутся, пока он раскатывает презерватив по члену, подчиняясь воле личному дьяволу, выдыхает и слегка трётся им о влагалище, собирая на себя смазку. И как только Хёна просит, более требовательно, более жёстко скользит по члену, Хёджон проникает внутрь неё.       И кажется, что жар, который обволакивает тело, даже оставляет отпечаток прямо в теле Хёны. «Скажи, что любишь меня», — требовательно стучит в голове, когда девушка стонет прямо в лицо Хвитэка. Хёджон останавливается, соприкасается лобком с кучерявыми тёмными волосами с её промежностью. Сердце кто-то в тисках сжимает, а он не может двигаться дальше, лишь пальцами ей мастурбирует и прислоняется лбом к подрагивающему плечу.       «Ты забрала моё сердце, и я больше ни о ком думать не могу».       Хёджон живёт один, и кажется, это хорошо. Плохо только, что родители, узнав, что он любит Ким Хёну, а не собирается её выкинуть из собственной жизни, захлопнули перед его носом дверь в родной дом, когда он был студентом. А друзей больше, кроме Хвитэка, да и то он больше знакомый, с кем на пробежку можно выбежать, а вот пива в баре выпить — нет, не осталось. Всё, что есть у Хёджона — это Хёна, и ему совершенно не хочется её терять. Но почему эти мысли возникли только сейчас?       Потому что «я скоро кончу» от Хёны шершнем жалит сознание и заставляет двигаться сильнее, двигать пальцами резче, а потом и вовсе прильнуть к её обнажённой спине и излиться прямо в презерватив. Девушка вся мокрая, грязная, принимает горячую горькую сперму Хвитэка прямо на острый язык и слегка давится, сгибаясь от оргазма. Ей хорошо. Ей слишком хорошо. Она оборачивается через плечо, глядя на Хёджона, который устало стаскивает презерватив с члена и завязывает его.       — Тебе бы поспать, — говорит, улыбаясь, Хёна, и парень чувствует, что её желание — чёртов закон, а он — её любимая марионетка, которой приладили нити.       Хёджон открывает глаза, судорожно вскакивая на кровати. Его обнимает тишина, жара и солнце, льющееся из незашторенного окна прямо на постель. Ему тяжело, в чёрных трусах, облепляющих крепкие бёдра, тесно, а ещё капли пота скатываются по лбу и собираются на носу.       Что это было, чёрт побери?       Реальность?       Или хорошо проработанная иллюзия?       А в это время на телефон приходят два подряд сообщения от Хёны:

«Сыграем в большой пенис? :)»

«Ой, я имела в виду большой теннис. Немного ошиблась, чёртова автозамена».

      А у самого Хёджона руки, волосы и всё, что ниже пояса, пахнет Хёной. Дьяволица. Ускользнула ведь, так и не признавшись, что влюблена тоже, пускай по-своему. А Киму теперь краснеть перед всеми, в особенности перед Хвитэком, который ему в глаза смотрел в момент яркого оргазма и улыбался широко. Ну или же признаваться в любви первым. Потому что в любом случае Ким Хёна окажется в выигрыше, а Хёджон не сможет никогда её избегать — с собственным сердцем, которое то сжимают мягкие ладони, то бросают в огонь раскалённой доменной печи, ему не справиться.       «Сыграем, Хёна. Я не против».