Code red.

Тишина. Дверь закрывается с громким хлопком. Все звуки затихают, исчезают из кабинета, становится пусто. Теперь Вонбин по-настоящему чувствует, какой тяжёлый воздух вокруг него. Как трудно находиться здесь на правах гостя. Как сложно ходить по тонкому льду, зная, что он в любую секунду может надломиться. И он утонет. И утянет за собой других. — Есть в этом что-то привлекательное, — голос Даниэлы кажется Вонбину слишком громким. Он старается вдохнуть, создать хотя бы внешнюю иллюзию спокойствия, игнорируя ураган в душе. Страх. Что будет, если он провалит переговоры? Они все умрут? Или только он? Или только Николас? Больше всего пугает не участь, а неизвестность. Что в голове у Даниэлы? Как она генерирует все свои мысли? Она – робот. Разве у неё есть чувства? — В чём? — он отвечает с задержкой, стараясь унять мысли в голове. — En el caos, — она посмеивается, отодвигая стул, на котором ещё недавно сидел Палулукан, к столу, следом расправляя длинные кудрявые волосы. Хаос – собирательное понятие существования их всех. Сейри – хаос. Они разные, уникальные, громкие, грубые, сильные. Они постоянно в движении, постоянно кричат, ругаются, выясняют что-то. Вокруг Вонбина всегда хаос. Даниэла – она и есть этот хаос. Она создаёт его вокруг себя специально. Весь этот город сплошь и рядом кишит хаосом, беззаконщиной и разбоем. И на самом верху –Даниэла. Поэтому для неё хаос – это привлекательно. Потому что она – его творец. — Знаете, обычные переговоры – это лишняя трата нервов, — губы девушки растягиваются в улыбке. Пак наблюдает за ней с интересом. Странно допускать в своей голове мысли, что она – не живой организм, а сборка деталей и загруженных программ, которые каким-то образом работают, как единое целое. Вонбин далёк от этого. Ему никогда не понять гениальности таких созданий. Даниэла красива как эксперимент. Как скульптура: точные, ровные черты лица, тёплого цвета кожа, длинные ресницы, янтарные глаза с шестерёнками внутри. Безупречная, будто кукла. И Вонбин ценит красоту, разбирается в ней, не как критик, а как простой человек. Он знает, что можно назвать красивым, а что нет. И возможно, красота Даниэлы – это главная опасность. — Я не думаю, что сейчас время для отдыха. — ¡Tonterías! Переговоры – это же так тяжело и серьёзно, что у меня шерстерёнки в голове натирает, — громко смеётся, почти прыжками оказываясь у шкафа, открывая дверцы и вытаскивая оттуда большую, на вид тяжёлую, коробку, с грохотом бросив её на стол. — Умеете играть в шахматы? — В виртуальные... Да, — Вонбин подходит ближе к столу, садясь на свободное место. Стоило ожидать, что никаких серьёзных разговоров не будет. Кажется, будто Даниэла нарочно пытается отречься от своей сущности, имитируя всё, как человек. Играя чувства, играя глупость. Те моменты, которые человек бы проживал, она лишь создаёт – делает вид, что чего-то не знает или на что-то не способна. Ставит себя на одну ступень с ними. Вонбин не хочет отказываться от разговора, обсуждать то, что не следует, поднимать те вопросы, за которые Даниэла может его пресечь. Коротко и по делу. — Olvídate de la tecnología, — с улыбкой шепчет она, расставляя фигурки. — Здесь такие же методы игры, только куда более интересные. Резные деревянные шахматы, одна за другой, находят своё место на шахматной доске: король, ферзь, ладья, слон, конь, пешка. Кем мог бы стать Вонбин на шахматной доске? Конём? Или пешкой? Сколько преимуществ в его руках? И сколько в руках Даниэлы? Она садится напротив него, стягивает с лица чёрно-золотую маску, кладя её на стол. Пряди кудрявых волос спадают ей на лицо, небрежная причёска выглядит пышно и привлекательно. Вонбин смотрит ей в глаза. А девушка хищно улыбается, обнажая белоснежные зубы. — Правила son simples: мы играем и разговариваем, — длинный изящный указательный палец с аккуратным ноготком касается фигуры ферзя, поднимая её с доски. — Никакого напряжения и спешки. Tómate tu tiempo Первый ход. Вонбин кивает, взглядом пробегаясь по фигурам. Игра должна расслабить, отвлечь ум, создать атмосферу из пыли. Но он напрягается только сильнее, думает, размышляет, тянет руку к чёрным фигурам, одёргивает и берет другую. Он знает, что шансов победить нет – Даниэла, может, и не сможет предугадать его ход, но точно знает, как обойти любой. И Вонбин заранее проиграл. В игре – да. Но не в разговоре. — В чём конечная цель? — он поднимает голову, ставя фигуру на доску. Девушка улыбается, её взгляд расслаблен, нисколько не сосредоточен на игре. Она делает всё спокойно и медленно. Ей некуда торопиться: она дома, они на её территории. Если она захочет, то убьёт всех прямо сейчас. Даже лично. Если бы она была человеком, то, возможно, у них были бы шансы. Но она андроид. Робот. Её не убить простым ножом. Её придётся разорвать в клочья, и даже не факт, что это поможет. Что потом она не соберётся воедино заново. Что она не починит себя, собрав по частям. — Для начала, может, перейдём на «ты», раз мы одни? — снова перескакивает с темы. Вонбин вздыхает, но согласно кивает. — Muy bien, тогда, я поведаю тебе небольшую, но занимательную историю. Как я уже рассказала, я андроид, созданный ужасным, но гениальным человеком, которого ты прекрасно знаешь. Осаки Шотаро создал меня ещё в студенчестве, будучи одержимый идеей создать perfección. Тот организм, который будет обучаем всему. Умный, идеальный, тот, который нельзя сделать в колбе, как всех вас. И он создал меня. Дал мне всё, но всё равно не был хорошим «padre», если вам хоть что-то известно о семейной иерархии, которую тут уже давным-давно похоронили. И я никогда не была сторонником его идей, в этом его ошибка. Он создал меня, но забыл, что дал мне возможность думать. Анализировать информацию. Я поняла, что мне это всё жуть, как не нравится – его мысли, его чувства, он сам не хуже бездушной машины. На его фоне даже я кажусь куда живее! Quiero un cambio. Хочу, чтобы он наконец познал страдания. Хочу, чтобы он умер, и всё закончилось. Возможно, мне нет дела до таких попаданцев, как ваш мелкий зверёныш, но мои люди устали жить в изгнании. А я устала наблюдать за всей той гнилью, которую Шотаро называет un mundo perfecto И я хочу, чтобы он однажды пожалел, что создал меня, гнавшись за идеалом. — Умно, но разве я могу сотрудничать с тем, кого создал Шотаро? Достаточно глупо с моей стороны, не находишь? — Вонбин делает ход. Даниэла громко смеётся. — Давай будем честны друг с другом. Вас – 9 человек. ¡Nueve en total! Ты, Палулукан, который хоть на что-то годен, неудавшиеся омуны, два попаданца с уровнем развития неспособных ходить и самостоятельно одеваться, умная девочка из елту и позорно сбежавший бывший липовый президент Танхи. А у него первоклассная армия, так же Маки с его роботами, для которых вы лишь закуска. Что вы можете сделать? — Мы можем всё, — хмыкает Вонбин. — А у меня buena compañía из нескольких тысяч обученных кровожадных людей, которая просто мечтает заглянуть к Шотаро на чай и напомнить, кто виноват в том, что они все под землёй. — Она победно улыбается, делая ход. Пак тяжело вздыхает. Возможно, она действительно права. Вонбин делает следующий ход. Чужие методы помогают расслабиться, хоть и поначалу он не верил, что простая игра поможет отвлечься от тех мыслей, которые явно не помогли бы Паку в разговоре. Он наблюдает за тем, как резные фигуры постепенно перемещаются по доске, а те или иные – отлетают за пределы поля, будучи сбитыми противниками. Она умна. Она знает, что шансы не равны. Какой бы бездушной машиной она не была, она всё равно знает, как составить правильную стратегию. Как сравнять силы. Как сделать так, чтобы выиграли они, а не те, против которых они так долго борются. — Я давно за вами наблюдаю, — Даниэла улыбается, делая ход, подпирая голову мягкой ладонью, расслабленно прикрыв глаза. — En particular, за тобой, Вонбин. И мы преследуем… Одинаковые цели, так зачем нам вражда? Меня восхищает твоя уверенность, но сейчас ты поступаешь глупо. Piensa. Вонбин фыркает, сделав ход. Принять то, что он обсчитался, когда его тычут в эту ошибку, становится сложнее. Нет, он не мог. Он всё продумал. Они умны, они намного сильнее, чем какие-то варвары и головорезы – у них есть голова на плечах, есть стратегии, есть люди там, где нет людей у Даниэлы. И они могли бы выиграть и без неё, но... Если Вонбин сейчас откажет, то, какова вероятность, что она не пойдёт против них? Что их зажмут с двух сторон? Даниэла не даст им жить спокойно, после всего, что Вонбин ей сказал. И сейчас он в полной мере осознаёт, в каком они тупике. Что не согласиться ему попросту нельзя. Что он должен пойти на сделку, чтобы просто остаться живым. Нет, самого себя ему не жалко. Жаль обещание, данное ими Ыйджу, что они вернут его домой и все будет... Как раньше. А умрут они здесь или нет – уже неважно. — Хорошо, какие гарантии? Что получат стороны? Что будет в случае... Нарушения правил? — Вонбин складывает руки на столе, пока Даниэла спокойно делает ход конём, забирая у него одну из фигур. Он сводит брови к переносице, пересчитывая свои оставшиеся фигуры на доске, а после смотря на расположение чужих. Есть ли у него шанс обыграть андроида? Есть ли у него шанс обыграть... Всех? — Если нарушаю условия я – вы убиваете тысячу моих людей, как хотите, они не будут сопротивляться. Я приведу их к вам, и вы можете издеваться над ними, как захотите. — А если мы? — ¡Eso es absurdo y ofensivo! — восклицает она возмущённо, но, вдруг резко смягчается, улыбнувшись, отбросив кудрявые волосы себе за плечи. — Está bien, если так вдруг случится, что вы нарушите условия, то… У меня есть давняя мечта. Я хочу вот сюда, — она тычет пальцем на край стены у стеклянного стеллажа. — Голову вашего Палулукана. Он сводит брови к переносице. Даниэла не смотрит на него, лишь мечтательно сверлит взглядом пустой угол, прежде чем поворачивает голову к нему. Вонбин пытается прочесть на её лице насмешку. Понять, что это шутка, что ничью голову она не собирается вешать на стену, уж тем более голову Николаса, – он не рассчитывал на то, что на кон придётся ставить именно его, – но, кажется, всё было произнесено вполне серьёзно, а ещё, как ни странно, не подразумевало варианта отказа. — Но… — Только передай ему, чтобы он умер с красивым выражением лица! А то я не хочу каждый день любоваться гримасой ужаса, хотя, в этом тоже что-то есть, qué opinas? — она склоняет голову на бок, долго сверлит его взглядом и снова смеётся, громко, заливисто, Вонбин чувствует как внутри всё сжимается от тревоги и страха. Он должен согласиться? Или выдвинуть свои условия? Или отказаться вообще? Тогда они все умрут. — Я не думаю, что это – хорошие условия, — Пак кашляет в кулак, чувствует, как сердце останавливается, когда Даниэла поднимает на него взгляд, глубокий, прямой, без тени сомнения или раскаяния. — Если ты не согласен, ты можешь идти, — она отодвигает стул от стола, но не для того, чтобы встать, а для того чтобы закинуть на деревянную поверхность ноги, складывая их одну на другую, отчего взгляд парня невольно падает на открытые голени и бедра, когда платье само по себе легонько сползает вниз. Так. Ему нужно собраться. Даниэла предлагает ему, вообще-то, равносильный обмен. Её тысяча "солдат" – это, на самом деле, достаточно большой процент от общего населения подземного города. А Николас – тот человек, которого разыскивают омуны, тот, кого до сих пор не поймали, потому что он – неуловимая тень и, возможно, его цена и правда равна этой тысяче солдат. Вонбин вздыхает, складывает руки в замок и закрывает глаза, прижав их ко лбу. Они будут в плюсе, если согласятся, так ведь? Ничего трудного, если они просто будут преследовать общую цель. Им нужно убить Шотаро, неважно, как это произойдёт и какой ценой. Они готовятся к этому уже так давно, разве Вонбин может отказаться от такой помощи? — Хорошо, я согласен, — он кивает. — И кстати, ты пропустил "jaque", — она хищно улыбается, взяв фигуру и поставив её на доску. — А теперь "mate". Глаза распахиваются в удивлении, когда Вонбин обнаруживает, что проиграл. Да, это было очевидно с самого начала, но он ведь так внимательно следил за игрой... Впрочем, теперь это неважно. Даниэла спускает ноги со стола и одним махом отправляет все фигуры с доски на пол, отчего те с шумом рассыпаются по кабинету, а их владелица благополучно встаёт из-за стола, обходя его и садясь на край рядом с ним. — С этой секунды наш договор вступил в силу, Вонбин. Не забывай об условиях. И ему остаётся только кивнуть, молясь, что он не ошибся. *** Путь до базы оказывается одним из девяти кругов Ада. Ыйджу всё ещё помнит на себе прикосновения Хёнбина, больше всего на свете желая помыться, но, увы, чем ближе они подходят к базе, тем больше появляется дел. То непонятные грязные следы у одного из входов, – они решают, что, возможно, это осталось с ботинок Харуа, потому не вдаются в подробности загадочных следов, – а потом начинаются настоящие медицинские операции. Ыйджу не присутствует, когда Николасу зашивают ногу, ведь, как оказывается, рана глубокая и достаточно рваная, возможно, из-за того, что Хёнбин воткнул её под неаккуратным углом. И Бёну остаётся только ждать, пока все закончится, и Николас освободится, потому что тот заранее предупредил его не убегать. Вообще-то, Ыйджу по-прежнему грезит мыслью помыться. Да, он до сих пор не привык к этому странному душу-сауне, где из воды только пар разной температуры, который конденсатом собирается на коже, как раз и образуя воду, но выбора у него нет. Единственная вода, которая есть – это с какими-то неестественными примесями. А ей мыться он уж точно не хочет, мало ли, что потом будет с его кожей после таких экспериментов. Едва Николас выходит из кухни вместе с Манон, они отправляются в комнату. Кажется, Ван хотел поговорить с ним о чём-то, правда Ыйджу даже не нашёл ни одной предпосылки к этому разговору. Из-за Хёнбина? Из-за вилки? Из-за всей ситуации в целом? Если так, то, возможно, им стоит лишь тяжело вздохнуть и забыть обо всём этом, как о страшном сне. По крайней мере, Ыйджу собирается сделать именно так. Всё-таки, лучше бы он сходил в душ, а не вёл Николаса в свою комнату именно сейчас. Чувство тревоги не сходит. Мысли продолжают кружить в голове, как рой громко каркающих воронов. Он чувствует себя немного заторможенно, будто разум пытается стереть из воспоминаний те касания, слова, дыхание на его щеке и то, как назойливые мерзкие пальцы тянулись туда, куда прикасаться нельзя никому. Ыйджу ещё никогда не чувствовал себя таким грязным, как сейчас. И, открывая дверь, он уже собирается попросить Николаса уйти, ведь, этот разговор можно отложить и на потом, но встречается с чужими глазами. Он ничего не говорит, но смотрит так, что камень на душе трескается. Возможно, это знак, что ещё не совсем всё потеряно. Ыйджу садится на постель, подминая одеяло к себе, отчего-то сжимая его в руках. Взгляд мечется по фигуре Николаса, по его штанам, что слегка смялись и слиплись от засохшей крови, а в ткани сияли две дырки от той самой вилки, сквозь которую видно бледную кожу с красными разводами, где ещё не совсем полностью смылась кровь. — Не переживай так сильно, — Ван говорит первым. — У нас такое почти постоянно. Ну, в плане, не то, что меня постоянно бьют вилами, а то, что травмы – это уже норма. — Для тебя зашивать ноги – норма? — хмыкает Ыйджу, подняв взгляд. — Да, но мы-то все привыкли, Вонбина, вон, тоже много раз калечили... И Тэсана, и вообще всех, просто, не стоит переживать за нас. — Николас старается одёрнуть штанину, скрыть открытые участки кожи, и Ыйджу поджимает губы. Отводит взгляд, скользит им уже по белым стенам комнаты, по двери, по экранчику и, наконец, говорит, едва шевеля губами, надеясь, что его бурчание Николас не услышит. — Я не за всех, а только за тебя переживаю, — мямлит Бён и замолкает, складывая руки на колени, невольно сжимая их. И что он вообще сейчас сказал? Они снова на мгновение замолкают. Ыйджу никогда не замечал за собой такого. Таких слов, таких ощущений. Разве ему не должно быть всё равно и на него тоже? Да и Николас... Пытается оправдаться, много говорит, тараторит, что вообще ему не свойственно. Что с ними происходит? Что в них изменила эта встреча? Николас был на грани смерти, да что уж, они все, если бы не Вонбин. Всё это спровоцировало в них что-то новое. И Ыйджу не знает, как совладать с этими новыми чувствами. Как ими управлять? Как их трактовать? А что если он совсем перестал себя понимать? — Так вот, — Николас прерывает его мысленный поток. Ыйджу лишь кивает, показывая, что внимательно слушает, на деле, лишь отключаясь от своих чувств, стараясь вникнуть в чужие. Получится? Вряд ли. Но, он хотя бы постарается понять. — Если что, то правда, не трать нервы на нас зря. Мы может и умрём, рано или поздно, потому что сами выбрали такой путь, но ты уже скоро вернешься домой. Юма всё сделал, он решил вопрос с машиной, и теперь осталось только убедиться, что всё правда работает, и, если ты готов, то, конечно, в ближайшее время ты наконец-то вернёшься домой. Я обещал, что сделаю, я сделал. Я схожу к нему, всё проверю, и мы попрощаемся. Он вернётся домой. Он обязательно вернётся домой, но... Почему то вдруг возникли сомнения. Он за эти дни так привык к суете, к этим странным, возможно, раздражающим людям, и даже в мгновениях забывал, что он, на самом деле, не дома. Дома он – серая мышь. Человек, который всё время проводит в квартире, потом идёт на учёбу, общается со своим единственным другом по интересам, а после возвращается домой, чтобы сесть за бесконечные конспекты и нескончаемые аниме-сериалы, сюжеты которых Ыйджу уже делил на какие-то отдельные столбцы, выделяя самые распространённые, самые странные, помечая редкие и любимые. Здесь – у него совсем другая жизнь. Здесь – люди, которые не знают о том, кем он был раньше. Они относятся к нему иначе. Да, иногда подшучивают, что он, как ребёнок, и вообще немного непонятлив и потерян, но, тем не менее, в этих словах нет злобы или насмешки. Лишь добрые, дружеские шутки, которые понимают все и не пытаются задеть его специально. Возможно, он и не хочет возвращаться домой? Но он тут же мотает головой, впиваясь ногтями в свое колено. Ему здесь не место. Он должен прожить настоящую, полную жизнь в мире, где родился. Там, где его семья, его старые друзья, там где всё привычное, знакомое, неинтересное, скучное, но, тем не менее, родное. И ему место там. И, возможно, так будет правильнее. — Ты всё забудешь, вернёшься домой, а там родные, друзья, еда, наверное, вкусная и, может, найдёшь себе девушку, а вдруг у вас с ней будет семья? В общем, ты обязательно вернёшься и у тебя всё будет хорошо, я гарантирую, — Николас приподнимает уголки губ. А в голове Ыйджу – шум, будто все мысли вдруг из неё исчезли, и теперь каждая новая не обрабатывается, а слетает с уст сразу, отчего он выпаливает, нисколько не подумав о том, как это выглядит: — А я гей, кстати, — и он тут же кусает себя за язык, едва не начав, к тому же, колотить себя по голове за тот ужас, который он произнёс вслух. Зачем он вообще это сказал? Придурок. — Ну, — Ван улыбается, пожав плечами. — Тогда юношу, может, у тебя уже есть кто-то на примете, кто тебе нравится или нравился. А, может, встретишь кого-то, когда вернёшься. Повторюсь, все будет хорошо, — улыбка с лица Николаса не пропадает, а Ыйджу чувствует как генерация странных слов не исчезает, наоборот, становится сильнее, как и нервоз. Возможно, он слишком сильно устал. Возможно, ему пора уже лечь спать иначе он натворит ещё больше дел, за которые будет стыдить себя за конца дней. Но он не успевает снова укусить себя за язык, начиная нервно тараторить: — Да никого нет. И не будет. И, вообще, кому я могу понравиться? Я ничего не умею, ни целовался, ничего, да и, вообще, только дома сижу, пишу конспекты и смотрю сериалы, — выпаливает Бён на одном дыхании, закрывая глаза, делая глубокий вдох, успокаиваясь, пока Николас молчит, а потом решает ситуацию окончательно добить: он уже прилично опозорился за последние пять минут, так может, забить последний гвоздь? — Может, ты меня научишь?.. Чтобы не было так стыдно возвращаться. Вот теперь он окончательно добил всё. Ещё недавно ему казалось, что Николас злится на него, что Ыйджу не может выстоять стойко с каменным лицом приставания Хёнбина, а теперь, кажется, совсем не лучше него самого. И что он сейчас сказал? Предложил Вану научить его целоваться? Чтобы что? Чтобы не было так позорно вернуться домой? Только вот жаль, что все эти навыки ему, в любом случае, не пригодятся. Да и Николас не согласится, он ведь не дурак, да и серьёзный человек, чтобы заниматься вот такими вещами... С ним. Даже страшно представить, что сейчас у Палулукана в голове, учитывая то, как он смотрит. Но Ыйджу не видит в его глазах ни тени осуждения. Возможно, он не настолько безнадёжен? — Хорошо, давай, — парень тихо выдыхает, подвинувшись немного ближе. — Ты серьёзно? — Ыйджу ошарашенно распахивает глаза, едва не отодвинувшись от подсевшего к нему ближе Палулукана, испугавшись того, как легко он согласился. — Да, — он пожимает плечами. — Я понимаю, каково быть... В первый раз, особенно, когда человек тебе очень сильно нравится, а ты вот очень сильно ничего не умеешь, но хочешь произвести впечатление. Это просто помощь, ничего особенного, да и, наверное, когда ты вернёшься, ты даже не вспомнишь, зато на интуитивном уровне будешь уметь целоваться. Это ведь хороший навык, правда? — Николас снова слабо улыбается. Бён сглатывает, но кивает. Он прав. Ыйджу ведь даже не вспомнит об этом, а по словам парня, он отправится домой уже совсем скоро, а значит, ему недолго придётся жить со всем, что сейчас произойдёт. Да, он научится целоваться, если честно, это даже одна из его давних мечт. Просто почувствовать, каково это... Целоваться. Наверное, это приятно. И теперь, когда у него появился шанс об этом узнать он не должен дать заднюю. — В общем, суть проста, — Николас забирается на кровать поудобнее, подогнув одну ногу под себя. — Сядь ко мне ближе, расслабься. Немного приоткрой рот и особо не пытайся что-то сделать, потому что пока что я просто показываю, хорошо? Ты поймёшь и попытаешься сам. За руки можешь не переживать, делай ими что хочешь – это лишь часть процесса. Потом поймёшь, что это помогает, а не отвлекает, — Палулукан внимательно смотрит на него, а Бён сдержанно кивает, садится ближе, а после – ещё ближе, они уже соприкасаются коленями, а лица оказываются на расстоянии почти с его ладонь, отчего Ыйджу уже не фантомно ощущает ровное и спокойное дыхание Николаса, что еле ощутимо опаляет его губы. — А если я совсем плох, и меня не спасти?.. — шёпотом спрашивает Бён, не сдерживая нервной усмешки. — Это в любом случае нужно проверить, — улыбается Ван и тянет руку к его щеке, накрывая ту прохладной ладонью. И Ыйджу мгновенно загорается румянцем, едва Николас сокращает расстояние между ними окончательно. Он старается вести себя естественно, будто это не первый раз в его жизни. И от волнения даже забывает закрыть глаза, вспоминая об этой детали лишь тогда, когда мягкие, но немного шершавые губы накрывают его, действуя медленно и совсем ненавязчиво, позволяя Бёну ощутить движения, прочувствовать ритм, понять, как двигаться и что делать. И Ыйджу жмурится, кладёт руки на плечи Николаса, сжимая их и тянется сам ближе, чувствуя, как сталкивается зубами с зубами парня и даже на секунду пугается, мгновенно отстранившись. — Я ужасен, да? — он усмехается, спуская ладони с плеч на грудь Вана. — Нет, всё отлично, просто нужно больше практики, — его ладонь соскальзывает с горячей щёки Бёна, а Ыйджу больше всего на свете хочется, чтобы она вернулась на место, чтобы снова сдерживала огонь на его лице, охлаждала, прижимала мягкую кожу. Мысли в голове снова погружаются в глубокий туман. Он чувствует, как в груди что-то тоже теплеет с какой секундой всё сильнее. Настолько приятно ощущается поцелуи? Или, может, ему лучше дать почётное название Первого? Только вот жаль, что, вернувшись домой, он так и никому не сможет рассказать, с кем был его первый поцелуй. — Тогда, — Ыйджу прикусывает губу, едва сумев не отвести взгляд. — Давай ещё практиковаться, пожалуйста. Он уже давно плюнул на то, что говорит. И то, о чём думает. Он старается научиться, целует с особым усердием, не замечая то, как обвивает шею Вана своими руками, а прохладные ладони Николаса оказываются уже не на щеках, а на худой талии Бёна, подтягивая податливое тело юноши к себе. Поцелуи становятся чаще. Он уже не спрашивает, хорош ли он, и достаточно ли практики для того, чтобы идти в приличное общество достаточно вооружённым и подготовленным. Он плывёт по течению, чувствует, как чужой горячий язык скользит по его нижней губе, а он вдруг сталкивается с вкусом металла на языке, а по нежной ткани скользят два небольших чётко ощутимых шарика пирсинга на кончике языка. Он улавливает как внизу живота заворачивается тугой узел, подкидывая владельцу тела вполне привычное ярко отличимое от всех остальных чувство. И в голове на секунду проносится громогласное "блять" и тщетные попытки придумать, что делать, чтобы скрыть вышедшую наружу реакцию тела на активные приятные касания, но они быстро затмеваются новыми поцелуями, а потом тяжёлым дыханием и тонкой ниточкой слюны, что тянется меж их губами. — А я могу?.. — едва слышно спрашивает Николас, не решаясь нарушить выстроенный вокруг них пуленепробиваемый вакуум, где из живых существ - лишь они двое. — Да, — на выдохе соглашается Ыйджу и кусает себя за губу, когда мокрые губы оказываются на его шее, очерчивая пульсирующую вену, а следом и кадык. Сердце бьётся в ушах. Он чувствует, как становится всё жарче и жарче в одежде, как становится жарче под губами Николаса. Ему хочется снять с себя всё, освободиться, почувствовать как воздух огибает худое тело, но не позволяет себе и двинуться, пока Ван мажет мягкими и слегка распухшими от поцелуев губами сначала по его шее, следом отодвигая руками край футболки, выцеловывая плечи и ярко выраженные ключицы. Он даже не пытается стянуть с Николаса хоть какую-то вещь. Знает, что тот не станет, что он не позволит, что, возможно – это слишком. Но не слишком ли то, чем они уже занимаются? Не слишком ли то, что Ван снимает с него футболку, целует его грудь, обводит языком затвердевшие бусины сосков, заставляя выгнуться в спине, когда уже телом ощущает те самые шарики, что играючи касаются чувствительных сосков, а Николас, кажется, даже и не думает о том, что их могут услышать. Нет, не слишком. Ыйджу ластится под прикосновения, под поцелуи, движется ближе, закрывает мокрой от пота и жара ладонью рот, выпуская все вздохи и стоны в неё, по максимуму избавляя Николаса и себя от звуков, которые сдерживать становится всё труднее, когда Ван опускается всё ниже. И всё ближе. Поцелуи уже на животе – он весь сжимается, напрягает ноги, хочет спрятаться, исчезнуть, по спине пробегают мурашки, когда он опускает голову, едва не прикусив язык от вида перед ним. Палулукан стоит перед ним на коленях, разводит его ноги своими сильными руками, целует живот, оставляя мокрые дорожки, а следом руками расправляется с ширинкой, стягивая штаны, оставляя Ыйджу практически ни с чем. Возможно, они должны остановиться. Бён пьян желанием дойти до финала, избавиться от ощущения тягости внизу живота. Ноги дрожат, он едва не ёрзает на краю кровати, пока Николас убирает длинные выпавшие пряди на лицо за уши. Белье исчезает с него так же быстро. Ыйджу хочет прикрыться, избавиться от наготы перед Ваном, ведь тот по-прежнему сидит перед ним в одежде, даже не сняв кофты. Лишь закатывает рукава, оголяя часть светлых рук и сильнее разводит его ноги, окончательно подвинувшись ближе. Мысли исчезают – их будто выталкивает кто-то насильно, когда мокрый язык очерчивает чувствительную головку, а контрастное металлическое украшение скользит по мягкой плоти, создавая какие-то совсем не передаваемые ощущения, которые Ыйджу не смог бы объяснить, даже если бы сильно того захотел. Он зажимает кисть у рта, едва не впиваясь в неё зубами, лишь бы не издавать ни одного громкого звука, пока голова Николаса не опускается ниже, позволяя члену проскользнуть в горячий рот, а Ыйджу – издать стон в ладонь, закатывая глаза. Если бы он мог в такой ситуации думать, то, определённо, бы задумался о том, как они дошли до этого. Он не хочет даже пытаться напрячь себя сейчас, понимая, что только усугубит ситуацию и, возможно, вообще всё испортит, а этого хочется меньше всего. Бён лишь подмахивает бёдрами, когда Ван начинает ритмичные движения головой вниз и вверх, а чувств становится настолько много, что они все не умещаются в нём одном – ему нужно их куда-то день. Ноги дрожат, с каждой секундой только сильнее. Он теряется в собственных ощущениях, двигаясь будто на автопилоте. И даже не сопротивляется, когда рука Николаса хватает его за запястье, а после поднимает его же ладонь к голове парня, будто бы намекая Ыйджу, что тот может взять его за волосы. Да, Бён видел такое в соответствующих видео с соответствующим характером, но не думал, что ему однажды выпадет возможность повторить этот же опыт. И он, неумело, стараясь не сделать Николасу больно, сгребает его волосы в ладонь, сжимая их в небольшую копну и едва ощутимо надавливая на затылок. Он знает, что не выдержит долго. Что пик уже близок, а Николас даже не думает отстраняться. Здравый смысл окончательно покидает его, когда он снова давит на затылок Палулукана, напрягаясь почти до предела, чувствуя, что дрожь с ног перебирается на всё тело будто цепной реакцией. Ыйджу отпускает руку, убирает её с чужих волос, когда чувствует, что Николас сам немного ускоряет движения, а этого становится достаточно, чтобы разрядка накрыла Бёна с головой, заставляя издать протяжное мычание в мокрую, покусанную ладонь, а тело пропустить будто импульсы, пока Николас губами аккуратно, с легкой настойчивостью, посасывает головку, прежде чем окончательно отстраниться, позволяя Бёну оторвать ладонь от рта и упереться руками в кровать, едва не упав на спину сразу же, когда Ван его отпускает. Пульс стучит в висках, по спине стекает капля пота, а щёки горят так, будто он всё это время беспрерывно бежал. Почему его реакция настолько яркая – ему самому неизвестно. Бён чувствует, что ещё слегка дрожит после всего, что случилось, но смотрит на Вана, едва улавливая, как дёргается чужой кадык и до него быстро доходит, что Николас проглотил только что. Но у Ыйджу нет даже сил вникнуть сейчас. Зато одно он понимает точно и вполне разумно: Николас собирается прямо сейчас уйти. Ыйджу подтягивает край одеяла к себе, пытаясь скрыться, будто на него смотрит тысяча глаз. Он закрывает оголённую грудь, бёдра, пах, прижимает самую мягкую часть одеяла к сердцу. И Николас стоит у двери, приглаживая растрепанные волосы, стараясь вернуть им прежний вид, а после, бросает лишь один единственный, до жути смущенный, взгляд на Ыйджу. — Я пойду, — это единственное, что он произносит, прежде чем действительно уйти, оставив Бёна одного. С уходом Николаса уходит вся теплота. Ыйджу кажется, что он начинает снова сходить с ума в четырёх белых стенах. Он по-прежнему чувствует голой кожей мягкую постель, по-прежнему ощущает, как бьётся сердце в его груди. Но что-то ему больше не хорошо. Будто у него отобрали здесь и сейчас самое главное. Что всё это значило? Какие чувства испытывает Николас к нему? Любовь? Привязанность? Может, совсем ничего? Лишь воспользовался моментом, когда Бён был одурманен и беззащитен перед ним. Нет, Николас не мог так поступить с ним, он не такой. Тогда в чём проблема? Проблема... В Ыйджу? Это он заставил его всё это сделать? Да, ведь именно он попросил Николаса научить его целовать, а после, как идиот, потребовал ещё больше практики. Может, ему стоит догнать его и поговорить обо всем? Извиниться, попросить забыть? Но он не может даже сдвинуться с места, позволить себе произнести имя Вана вслух. Он сам во всём виноват. Полез, не разобравшись в собственных чувствах. Кем всё это время Николас был для него? Защитником? Другом? Кем-то большим? Нравится ли он Ыйджу? Или это он – воспользовался и бросил, зная, что забудет, когда вернётся домой. А вот Николас не забудет. Вероятно, никогда. Ыйджу чувствует, как что-то горячее и мокрое скатывается по щекам. Он что, плачет? Бён старается стереть назойливые капли одеялом, руками, всем, что попадается под руку, но те неконтролируемо текут по щекам, а Ыйджу остаётся лишь собрать последнюю волю в кулак, натягивая на себя безбожно брошенное на пол белье, а следом и футболку, так и не сумев осилить штаны. Он забирается в постель, укрываясь с головой. Слёзы пропитывают подушку, и он закрывает глаза, чувствуя, как мокрый отпечаток оставляет след на его щеке. Он заснёт, и всё это окажется сном. Между ними ничего не было. И он ничего не испортил. *** Назойливый звук будильника разрезает атмосферу, как дрель. Ыйджу хмурится, не открыв глаз, старается найти источник звука и нажать отмену, дабы мелодия, наконец, замолкла, позволяя ему заснуть. Но телефон никак не перестаёт дребезжать, и Бён старается разлепить глаза, поднимаясь в кровати. Вокруг больше нет белых стен. В комнате небольшой шкаф с зеркалом, а на ручках висят плечики с выглаженными рубашками и футболками. В углу стоит гитара, которую Ыйджу купил ещё два года назад, надеясь научиться играть, но забросил занятие весьма быстро. Вешалка с многочисленными кофтами, а у кровати, на меховом коврике стоит распахнутый рюкзак с тетрадями и пустой бутылкой воды. Он… Дома? Ыйджу касается своего лица и волос, пытаясь осознать, точно ли это правда. Он осматривается, пытается ухватиться хоть за что-то и берёт в руки телефон, наконец выключая будильник. Это всё – сон? Он чувствует себя... Подавленным. Нет радости тому, что он вернулся домой. Что все приключения, что произошли с ним, на самом деле, ложь и его больная фантазия. Танхи, красное небо, сейри и… Николас. Это всё – в его голове. Если он дома, значит ему нужно вставать. Если сработал будильник, значит, у него есть десять минут чтобы уделить время себе, прежде чем он начнёт собираться на пары. Когда рутина для него стала такой мрачной и безжизненной? А особенно тяжело... Ходить по квартире, не слыша голоса. Не слыша хотя бы имитацию жизни в этом доме. Будто здесь кто-то умер. Но Бён ведь вернулся. Точнее, никуда и не уходил – он просто уснул, а проснулся в мягкой кровати, направляясь сначала в ванну, умываясь, а потом на кухню, чтобы заварить чай. Теперь придётся снова учить себя жить здесь. Радоваться тому, что у него есть сейчас. Еда, вода, душ, одежда и его хотя бы не пытаются убить. Наверно, тут должно быть намного лучше. Только он один. И больше никого рядом с ним нет. Он подходит к окну, распахивая шторы, а после открывая окно. И, выглядывая на бескрайние улицы Осаки, он вдруг осознаёт. Всё здесь – как раньше. Как он помнит это. Улицы, дома, люди, деревья. Всё, как раньше. Как у него дома. Но единственное, что его пугает – красное небо. И то, что у него резко темнеет в глазах. *** Он просыпается вновь. Только теперь перед глазами – белый потолок. Хочется ударить себя по голове, задушить подушкой или ещё что-то. Сон во сне – самое худшее, что снилось ему за последние дни. Но теперь засыпать он не намерен, переживая о том, что опять приснится какая-то чушь, которую он переварить уж точно не сможет. Найдя свои штаны, он натягивает их наспех, стараясь выглядеть хотя бы немного бодрым: ему предстоит снова выходить в цивилизацию, хоть и эта цивилизация – это несчастные восемь человек и то, вероятно, половина из них тоже сладко спит или где-то прогуливается. Тем не менее, Ыйджу быстро собирает себя в кулак и отправляется в гостинную. Странно прокручивать в голове все те моменты из сна, которые Ыйджу помнит, будто реальные. Они... С Николасом... Да когда такое могло бы случиться? Нет, Ыйджу в это не верит. И не станет верить, потому что это – бред. Он никогда не задумывался о "них" и никогда не ставил их на одну ступень. Они с Ваном никогда не смогут существовать, как что-то единое. Как пара. Просто потому что разные. И нет, Ыйджу не старается возвысить себя над Николасом, наоборот – считает, что Палулукану подходит кто-то более красивый и умный, чем Ыйджу. К примеру, Манон, почему нет? Они отлично ладят. И, остановившись на этой мысли, Ыйджу заходит в гостинную, только вот, не слышит ничего, кроме женского голоса, как-то неестественно искажённого, кажется, исходящего из экрана. И Бён останавливается в паре шагов от дивана, обращая взгляд на экран. Высокая девушка с собранными фиолетовыми волосами в крупный пучок, одетая в элегантный укороченный пиджак с золотыми цепями и длинную серую юбку с круглым вырезом на ровном животе, стоит чуть правее к концу экрана, сложив руки, украшенные кольцами и браслетами, на животе. Кажется, она говорит о чём-то, но суть Ыйджу едва улавливает, поворачиваясь к сидящим на диване, еле как на него уместившимся, сейри, открывая рот, чтобы спросить. — А это?.. — шёпотом интересуется Бён. — Заткнись, — шикает на него Тэсан, и парень лишь пожимает плечами, обводя всю компанию взглядом. Но не находя в ней Николаса. — В нестабильные времена, которые переживает каждый из вас, самое главное – это не забывать о единении и вере. Важно сплотиться и противостоять всем тем, кто пытается заставить вас усомниться в правильности ваших решений. Те, кто давят на вас, не ваши союзники или товарищи, они – враги, не осознавшие то, что пропагандируют неверные взгляды. Когда наши ненавистники идут против нас, наше дело – быть едиными и бороться, — она разводит руки, будто пытаясь призвать народ к согласию. — И только тогда наступит мир в том мире, в котором мы все так привыкли жить, — девушка на экране замолкает, делая небольшой, еле заметный шаг назад, когда вдруг за неё спиной на экране появляются раскиданные, будто бы на доске пропавших без вести, фотографии, в которых Ыйджу, к своему собственному ужасу, узнаёт их всех. Вонбина, Тэсана, Таки… Абсолютно каждого. И фотография Николаса оказывается наполовину закрыта телом рассказчицы, – если вам будет известно местоположение или любые факты об этих людях, то попрошу связаться с нами любыми способами. Помните, что единение – это главное. — А что, нельзя было всех так закрыть?! — громко возмущается Манон, даже не успевая дослушать сообщение неизвестной девушки с экрана. — Да хотя бы так… — вздыхает Вонбин, складывая руки в замок на коленях. Бён всё ещё не в курсе всего – кто она, он постепенно начинал догадываться. Однажды он так познакомился с Джехёном впервые, потому понимал, почему она на экране и почему вещает о таких инцидентах. Но, когда фотографии сейри пропадают с экрана, на нём появляется одна большая фотография Джехёна. И Ыйджу уверен, что почти слышит, как заскрипели зубы у бывшего омуна от накатившейся злости. — Даже те, кому мы доверяли, могут оказаться предателями, как бы не было больно осознавать это в нашем нынешнем мире. За любую информацию о Мён Джехёне омуны щедро наградят вас. Ваша покорная слуга желает вам успехов в сегодняшнем светлом дне, в нашей процветающей цивилизации. Пусть удача всегда будет на вашей стороне и по сей день. — Долбанная проститутка! — выкрикивает Джехён так резко, что Ыйджу едва не вздрагивает от неожиданности, а бывший омун вскакивает с дивана, начиная расхаживать по гостиной как озверевшее животное. Ыйджу впервые видит его настолько злым и то, с каким спокойствием на это все реагирует Тэсан, ни сколько не удивляет – он даже не попытается его успокоить. — Почему она прикрыла только Николаса? Так ведь нечестно! — Рики возмущённо стонет, закрывая лицо руками, на что Манон лишь смеётся, пиная его ногой по лодыжке. — Да она дура законченная, она, вероятно, даже не поняла, где фото будут, — подначивает Хао, начиная трясти расстроенного Шеня за плечи, то прижимая к себе, то толкая его на Манон, отчего последняя постоянно ударяется спиной об Вонбина. И, кажется, это сумасшествие не пройдёт никогда. Теперь их ищут. Уже точно. Теперь все знают, что Джехён предатель. Но фотография Николаса закрыта, наполовину, возможно, он в большей безопасности, чем они все. Правда ли это совпадение или заговор – Ыйджу не хочет разбираться. Он просто уходит с гостиной обратно в тёмную комнату, а следом в кровать, мгновенно погружаясь в сон.